Я тебе не враг

— Добрый день, Елизавета! Надеюсь, вы не пострадали?

Я обернулась на низкий женский голос, в котором звучала ирония, и с моей головы наконец сняли мешок. Свет ударил по глазам. Было больно. И страшно.

Страшно, пожалуй, сильнее всего, но показывать этого я не собиралась, кто бы меня сюда не приволок. Знать бы ещё, куда именно.

— Кому как! Спасибо, я в полном порядке, если не считать, что меня похитили, — ответила я и усмехнулась. Читала в романах, что роковые женщины ведут себя нахально в любой ситуации, им всё сходит с рук. Читала я много, папа ласково называл меня «мой книжный червь».

Настало время проверить действенность советов, расписанных в подобных романах, хотя лично я сама часто над ними подтрунивала. Как там было написано?

Я посмотрела в глаза собеседнице.

Говорившей оказалась женщина лет сорока с зализанными чёрными волосами, стянутыми в высокий хвост. Она была вся запакована в футляр: строгий, идеально сидящий на ней брючный костюм чёрного цвета, белая рубашка застёгнута на все пуговицы.

Этакая леди-босс. Фарфоровая статуэтка. Актриса или модель, правда, уже разменявшая пятый десяток и не избывшая страсть к алой помаде.

Высокомерная сучка, считающая остальных грязью под ногами. Знаю я таких. Этой даме бы с моей мачехой пообщаться, хотя о чём это я?! Две паучихи в одной банке не уживаются!

— И тем не менее я рада, что с вами всё в порядке! Дмитрий Максимович приказал встретить вас и хорошо разместить. Он скоро будет и лично познакомится с вами.

«Интересно, зачем?» — подумала я, но вслух ничего не сказала. Я пленница, и в глазах дамы плескался лёд, становившийся тем прочнее, чем больше я говорила.

Так к чему нарываться на большие неприятности, чем те, в которые я уже влипла. Ввязалась по уши.

А ведь утро так хорошо начиналось! И в гороскопе обещали удачный день, который станет началом чего-то большего. Вот и верь после этого звёздам! Все лгут, как говорил мой отец, и я никому не верила, кроме него.

Оказалось, не зря.

— Здесь вы сможете отдохнуть. Ужин будет через час. Я подобрала вам одежду, она в шкафу, думаю, придётся впору. Можете принять душ, полотенца чистые.

Она говорила так, будто я была незваной гостьей, внезапно свалившейся на голову приличным людям. Холодная красота женщины завораживала, но вызывала во мне отторжение. Она походила на Снежную королеву, правда, черноволосую и с ярким, но не вульгарным макияжем.

— У вас есть особые пожелания?

Вопрос походил на издёвку. «Чёрная королева», как я окрестила эту леди, специально подчеркнула слово  «особые», словно хотела сказать: давай, сучка, покажи свой характер, а я посмеюсь.

Или посажу на хлеб и воду,  а позже оправдаюсь твоей непокорностью.

Я мотнула головой. Можно было съязвить, что я хочу на волю. На свободу. Желательно к подъезду моего дома, где меня и затолкали в чёрный внедорожник без номеров. Прижали к носу что-то дурно пахнущее, чуть не удушили, и очнулась я уже, когда самолёт приземлился. Куда меня привезли, понятия не имела.

— Нет у меня пожеланий, которые вы могли бы с лёгкостью удовлетворить, — ответила я, глядя в голубые глаза дамы. Её полные красные губы искривились в усмешке. Но она тоже не сказала того, о чём подумала.

— Тогда располагайтесь! Если вам что-нибудь понадобится, просто снимите трубку телефона на столике.

Дама сделала знак двум амбалам, державшим меня за руки, чтобы те наконец отпустили жертву, и направилась к двери, так и не вынув руки из карманов.

— Что вам от меня надо? — крикнула я ей вослед, растирая затёкшие запястья.

Можно было спросить «где я» или «когда меня освободят», но что-то подсказывало, что ответы на эти вопросы не в компетенции присутствующих. Им попросту запрещено об этом со мной разговаривать.

— От вас ничего. Считайте себя гарантом безопасности, Елизавета Евгеньевна. Если ваш отец будет благоразумным, вам ничего не угрожает, — ответила дама и грациозно вышла.

Перед этим сделала эффектную паузу, которая должна была заставить меня додумать, что будет, если отец не проявит благоразумие.

За дамой, кинув в мою сторону мрачные и сальные взгляды, вышли амбалы. И в двери два раза повернулся ключ. Конечно, кто бы сомневался!

Я присела на широкую кровать и осмотрелась. Тихо и пусто. А ещё пахнет лавандой.

Обстановка скромная, мебель не новая, но добротная, на келью отшельника комната не тянет. Скорее на номер гостиницы уровня трёх-четырёх звёзд.

Все окна были плотно зашторены, но больше ничто не напоминало о том, что я в заточении. Первым делом я раздвинула шторы.

Так, это был дом с прекрасным весенним садом. И моя комната находится на втором этаже. Наверх вели пятнадцать ступенек, лестница делала резкий поворот вправо, это я поняла, когда меня вели сюда.

Ручки на оконных створках отсутствовали. Разбить толстые стёкла в пластиковых рамах мне было нечем. Да и если бы это удалось, что делать дальше?

Прыгать, грозя сломать ноги? Сегодня меня ещё не кусал радиактивный паук.

Ладно, пусть бы и это получилось, но куда бежать? Вряд ли ворота открыты настежь, а до ближайшего населённого пункта рукой подать!

Меня привезли на самолёте, значит, как минимум, я уже не в Москве.

Нет, думать о побеге глупо. Я не героиня фильма о Ларе Крофт, а обычный ветеринар, недавно получивший диплом и приступивший к трудовой деятельности. Это мой отец — владелец довольно крупной компании, специализирующейся на IT-технологиях. Даже не представляю, чем на самом деле занимается его фирма, и знать не хочу.

Хватит того, что я по его милости оказалась здесь. В месте, под названием «нигде». И с выходом на тот свет.

Исследовав комнату, я перешла в ванную и посмотрела на себя в зеркало. Глаза красные, воспалённые, укладка вся рассыпалась, а тушь потекла. Принять душ и вправду не помешает. Что-то подсказывало, что я здесь надолго. По крайней мере, дольше, чем на один-два дня.

Не знаю, что там у моего отца за дела с криминальным миром, да и знать не хочу, но теперь расхлёбывать эту кашу предстоит мне одной. Имя, упомянутое «Чёрной королевой», не было таким уж незнакомым.

Дмитрий Максимович, вероятно, имел фамилию Ледовский. И если это так, я крепко влипла. В моём присутствии отец как-то упоминал о нём. Вскользь и с неприязнью, как говорят об огромном питоне. Я бы даже сказала с холодной, бессмертной ненавистью.

Я тогда спросила у дяди, о ком идёт речь, и он ответил, что это один из теневых боссов криминального столичного мира.

Официально он какой-то там бизнесмен, владеющей небольшой фирмой по финансовой аналитике, бывший подающий надежды математик, решивший оставить карьеру учёного ради денег. Я не вникала, монстр, и так понятно, как оказалось, совершенно напрасно.

Всё это пронеслось в голове, пока я наскоро обмылась под душем. Голову решила не мочить, не хотелось предстать перед противником похожей на мокрую курицу. Многие обманывались, глядя на мою внешность хрупкой дамы и имея в виду профессию. Так я добра к животным, не к людям. И потом не надо забывать, чья я дочь!

Вышла я из ванной минут через десять после того, как зашла, так и не найдя подходящего предмета, который можно использовать в качестве орудия самозащиты. На письменном столе у окна уже стоял поднос с двумя тарелками. Каждая была накрыта серебряной крышкой, но обратила внимания я вовсе не на это.

На плоской белоснежной тарелке для десерта лежала чёрная роза, чей короткий стебель с острыми шипами был заботливо обёрнут бумажной салфеткой.

И записка, написанная чётким почерком с лёгким наклоном и сильным нажимом: «Добро пожаловать, Алиса, в моё Зазеркалье!»
***

Алиса в Зазеркалье. Хорошо, что не в Стране Чудес!

Я отбросила записку, словно она была пропитана ядом. И к розе не притронулась, зато к обеду приступила без стеснения.

Можно было, конечно, разыгрывать карту оскорблённой невинности и в знак протеста поморить себя голодом, но это было просто глупо. Разумнее поесть, пока представилась возможность.

Надеюсь, они туда ничего не подсыпали? Только подумала, проглотила кусок и продолжила есть. Не подсыпали, я нужна им живой и вполне способной связать двух слов. В романах пишут, что жертву похищения просят сказать несчастному отцу пару слов в трубку.

И я скажу! Обвинять никого не стану, это всё потом. В мыслях не заметила, как проглотила всё, что было на тарелке.

Обед был вполне сытным: первое, сырный суп, и второе — пюре с котлетой. Дома я ела гораздо большими порциями, проблема лишнего веса никогда не стояла передо мной, за что мачеха за глаза называла меня ведьмой, но здесь не мой дом. И не мои правила.

Я решила выбрать единственно верную стратегию: попытаться пережить всё это с наименьшими потерями. И вскоре небо или судьба показали мне, что я сделала правильный выбор.

Плыви, Лиза, по течению, ориентируйся по ходу!

Через полчаса дверь открыли и впустили горничную в белом переднике. Она была немолодой, несимпатичной и молчаливой.

Положила на кровать пакет, завёрнутый в шуршащую упаковочную бумагу, похожую на ту, что используют хозяйки для выпечки, взяла поднос и вышла, едва на меня взглянув.

Она скорее напоминала надзирательницу, а не горничную, приставленную обслуживать меня, но сейчас меня мучило любопытство, поэтому о прислуге я вскоре позабыла.

Развернула пакет и увидела аккуратно свёрнутое, вполне скромное, платье-футляр чёрного цвета. Внутри оказалась ещё одна записка, напечатанная на компе: «Будьте готовы к пяти».

Вздохнув и оглянувшись на запертую дверь, я начала переодеваться так быстро, как могла. Неприятно было бы, если бы кто вошёл и увидел меня полуголой.

Не то чтобы я стеснялась, но это мой личный пунктик: я не раздеваюсь перед незнакомцами. Даже если так вышло случайно, понимание, что на меня смотрят, вызывает тошноту.

Итак, я была готова значительно раньше заявленного в записке срока. Что мне ещё было делать? В шкафу пусто, под кроватью тоже нет ничего, что помогло бы сбежать.

В ванной и туалете — аналогично.

Делать было нечего, поэтому я села в кресло, которое специально подвинула напротив двери, и приготовилась ждать.

Наручных часов, слава богу, меня не лишили.

Ровно в пять, когда я уже передумала всё, что скажу в глаза похитителю, дверь открылась, и та самая горничная, которая принесла пакет с платьем, показала рукой, что пора на выход.

Я поднялась как можно с более спокойным видом, а душа у самой в пятки ушла. Вдруг появилось невесть откуда взявшееся чувство досады: ну что я скажу этому всесильному Ледовскому? Станет ли он меня слушать?

Говорить с монстром, по правде, не было желания. Ничего от меня не зависит. Вот и буду помалкивать, чтобы руки выкручивать не начали.

Я обернулась на двух амбалов, следующих за мной по пятам и тяжело вздохнула. Да, Лиза, молчать — верная тактика.

Пытать, конечно, меня не станут, я ничего не знаю о делах отца, скорее выступаю гарантом выполнения им определённых обязательств, но вести себя как истеричка означает подвергнуться лёгкому насилию.

Возможно, они только этого и ждут. Эх, в романах всё кажется приключением, а я попала в самый настоящий триллер.

— Направо, — бросила через плечо горничная. Голос у неё тоже был хриплый, неприятный, как и манера поведения.

Так, надо вести себя тихо. Не высовываться.

И только я успела прийти к такому заключению, как коридор закончился, и мы оказались у крепкой дубовой двери.

— Входите, вас ожидают, — горничная выразительно подняла белёсую бровь.

Я постучалась и, не дожидаясь ответа, вошла.

Это была гостиная, выполненная в викторианском стиле. По крайней мере, такой интерьер я видела в сериалах о Британии девятнадцатого века. Но разглядывать книги и массивные кресла мне было некогда.

— Доброго вечера, Елизавета! — высокий и подтянутый мужчина, сидевший до этого на диване, поднялся навстречу.

Он был ещё довольно молод и хорош собой, хотя и внешность не лишена недостатков: слишком маленькие узкие губы, длинный нос. Но когда смотришь в его глубоко запавшие серые глаза, то невольно хочется вытянуться по струнке и ждать приказа.

И неважно, каким окажется приказ, всё равно выполню.

— Присаживайтесь, я хочу кое-что прояснить, — и мне указали на кресло напротив.

 ***

Я подчинилась и приготовилась слушать, одновременно прикидывая в уме, сколько моему собеседнику лет. Лицо гладкое, мускулистое, тело поджарое, наверное, Ледовскому не больше сорока.

Почему-то я представляла его стариком за шестьдесят.

И не таким притягательным. До мурашек, до буйных фантазий и мыслей, до бабочек в животе.

— Вы понимаете, почему вы здесь? — голос был приятен, как музыка, как звуки фагота, с небольшими нотками хрипотцы, от которой в романах у красавиц мурашки по телу бегут.

У меня тоже, но скорее от страха, который я постараюсь не показывать. И от желания убежать без оглядки, чтобы не захотелось остаться

— Да, Дмитрий Максимович, подозреваю, это всё из-за дел моего отца.

Не удастся не показывать страх совсем, конечно. Я ощутила, как стучат мои зубы.

— Вы проницательны не по годам.

По канону должна была потупить глаза вдолу и покраснеть, но не выходило из меня светской барышни, как любила говорить мачеха. И томно вздыхала, а я показывала ей в спину язык и пожимала плечами.

Вот и сейчас, словно под руку толкнули, и я решила перевести разговор в деловое русло. Поторговаться, если можно так сказать.

— Вовсе нет. Я работаю ветеринаром, врагов у меня нет, больших денег тоже, зато я слышала вашу фамилию от отца. Он говорил о вас с моим дядей не в очень приятных выражениях, простите за прямоту.

— Ну, вы за них не отвечаете, — усмехнулся собеседник, и я нашла в этой ледяной усмешке даже какую-то прелесть. Наверное, всё это последствия хлороформа. Блин, у меня правая рука дрожит, он, наверное, это уже заметил. — Считайте, что вы у меня в гостях.

— Могу я спросить, как долго пробуду у вас в гостях?

— Пока ваш отец не выполнит обещание. Думаю, недели две или около.

Ледовский не улыбался, не пытался казаться суровым или, напротив, милашкой, угождающим даме. И мне это тоже понравилось. Люблю, когда всё ясно и прозрачно.

Он похититель, а я жертва. Холодной вежливости между нами более чем достаточно.

— Можно мне дать в комнату хотя бы книгу? Я с ума сойду за эти две недели!

Я попросила об этом робко, потому что боялась отказа. Телевизор в комнате был, но я никогда не любила его смотреть, да и пульта не нашла.

Хотела было понять, в какой стране нахожусь, думала пощёлкать каналами, а тут облом. Почему-то я была уверена, что мы сейчас не в России.

— Хорошо, что именно вы предпочитаете? — в колючих глазах Ледовского промелькнуло удивление, и тут же оно сменилось на настороженность.— Подумайте и скажите Варваре, она будет вашей личной горничной, пока вы гостите у меня. Можете смотреть телевизор, но выходить из комнаты вам запрещено. Это ясно?

Я кивнула.

— А теперь нас ждёт ужин. Вы не против?

Вопрос был риторическим, даже задан вроде бы со всем вниманием, однако тоном, не терпящим возражения.

— Платье вам идёт. Милана, как обычно, угадала с размером.

Он смотрел на меня оценивающе, но не как на женщину, скорее как на манекен. Вещь, одетую соответственно техническому заданию.

А я молчала и смотрела на маленький пузатый круглый столик между нами. Мне одновременно хотелось посмотреть противнику в глаза, чтобы показать, что я не так уж и боюсь, и попросить отпустить меня. Но понимала, что мы играем в разных лигах, и что мы не противники, а палач и его жертва.

И мои потуги на желание быть сильной и независимой тирана только позабавят. Не стоит выглядеть смешно.

По крайней мере, не в его глазах.

— Вы не хотите спросить, где мы находимся?

Ледовский поднялся, давая понять, что разговор будет продолжен в столовой, где, как он подчеркнул, уже, должно быть, накрыто.

— В вашем доме.

— Верно? Но где именно?

В дверь он пропустил меня первой, а я, помня о том, откуда пошла эта традиция, улыбнулась.

—Что вас рассмешило, Елизавета Евгеньевна?

Раздражение в голосе от меня не укрылось. Злить такого мужчину, как Ледовский, было опасно. Это как к тигру с больным зубом приближаться. Ты знаешь, что не желаешь ему худого, он —нет.

И знать не желает.

И как только Ледовский рассмотрел мою улыбку, если я повернулась к нему спиной? И почувствовала, что он оценивает меня.

— Я вспомнила, что обычай пропускать женщину вперёд возник в пещерные времена. Потому что пещеры редко бывали не заняты дикими зверями, а потеря женщины для племени не настолько велика, как уход добытчика-охотника.

Я обернулась и произнесла всё это спокойным тоном, молясь, чтобы Ледовский не воспринял моё объяснение, как намёк на его скудоумие.

Отец всегда говорил, что я слишком умна и не желаю этого скрывать. Я и сама понимала, что мужчины таких всезнаек не жалуют, поэтому старалась порвать отношения раньше, чем это сделали бы они.

Так я и осталась к двадцати двум годам девственницей. О чём ни разу не пожалела. До сегодняшнего дня.

Одноглазый кот дома у меня уже был, из тех, кого принесли на усыпление, потому что не смогли спасти нагноившийся глаз.

А что если ко мне применят насилие? Эта мысль заставила похолодеть и сжать зубы.

— Я слышал что-то такое, но пещерные времена давно прошли, не так ли? Мы стали более цивилизованы.

«Да, только по-прежнему похищаем женщин, чтобы наказать их отцов», — подумала я, но вслух этого не сказала. У любой дерзости есть границы.

— Так вам совсем неинтересно, где мы находимся? — повторил вопрос Ледовский, когда мы сели за стол в одинокой и слишком просторной для двоих столовой всё в том же викторианском стиле.

На секунду я представила, что попала в роман, и сейчас за высоким окном, открывающимся на сад, девятнадцатый век, а мой похититель — настоящий джентльмен. Такой не позволит себе обидеть даму.

Сразу стало легче.

— Я боялась спрашивать. Не хочется нарваться на грубость.

И снова честный ответ смягчил мужчину. Он хотел казаться галантным, но сдержанным. Чеоловеком, которому не было нужды сыпать угрозами.

Однако, иллюзий я не строила. Этот ужин был вовсе не данью вежливости или попыткой извиниться за похищение. Мужчина, сидящий во главе стола по левую руку от меня, хотел проверить, что мне известно о делах отца.

И если что-то пойдёт не так, я вполне могу оказаться с пулей в голове где-нибудь в лесу. Или как там хоронят ставших ненужными заложников?

— И всё же, попробуйте предположить. Мне интересно вас послушать, — мужчина соединил кончики пальцев рук и откинулся в кресле, смотря на меня так, будто я нахожусь на экзамене, на который еле вышла с кучей хвостов.

Для такой перфекционистки, как я это было обидно. Несмотря на то что после безумной выходки меня как минимум покалечат, мне захотелось укусить его. Фигурально выражаясь.

— Ну, мы долго ехали на машине, потом я услышала шум самолёта, значит, приехали в аэропорт, — начала я так, словно докладывала старшему ветврачу по смене о симптомах парвовируса у вновь поступившего в стационар щенка-пациента. Главное — не смотреть на Ледовского.

— Потом летели около полутора часов. И когда я вышла из самолёта, было тепло и тихо. На машине ещё час сначала по асфальту. Потом по просёлочной дороге, последние минут десять петляли. И пахло лесом. А ещё было слишком тихо для  дачного массива. Значит, либо дом стоит на отшибе, либо вообще в отдалении от жилья.

Я замолчала и решилась-таки посмотреть на хозяина дома. Интерес в его холодных серых глазах разгорался, но это было любопытство волка, столкнувшегося с необычным зайцем, пытающимся строить из себя хищника.

Или хотя бы того, кто волен сам выбирать свою судьбу.

— Мы в Белоруссии, Елизавета Евгеньевна. Не гадайте дальше, но это было довольно интересно. А теперь, услуга за услугу, я тоже кое-что вам расскажу. Крайне для вас интересное.

И посмотрел так, что у меня душа в пятки ушла. А в низу живота запульсировала горячая волна.

— Вы любите розы? — вопрос застал меня врасплох, и мне захотелось отбросить вежливость и ответить правдой:

— Нет, я считаю этот цветок неживым. Слишком совершенным и с претензией на что-то интимное, личное. Мне больше по душе калы.

Ледовский снова приподнял бровь, но ничего по этому поводу не сказал.

— Учту, Елизавета Евгеньевна. А теперь к делу. Как вы знаете, у нас с вашим отцом есть небольшие, но крайне важные разногласия. Он упрямится, а у меня нет времени ждать. Поэтому вы здесь, чтобы он ещё раз взвесил, что для него важнее: секреты партнёра или дочь. Вреда вам не причинят.

— «У попа была собака, он её любил, она съела кусок мяса, он её убил», — промурлыкала я себе под нос, так и не притронувшись к артишокам, фаршированным грибами с индейкой.

Есть не хотелось, теперь одна мысль о еде вызывала тошноту.

Прислуга в доме была молчаливой и незаметной. Тишина почти осязаемой. Мне казалось, я попала в готическую сказку, которыми зачитывалась с детства. Всякие там «Красные шапочки» в изначальном варианте.

Мне сразу пришло в голову, что я и есть та самая девушка, зашедшая в лес с пирожками, а попавшая в логово Серого Волка.

— О чём вы?

Заинтересованный слушатель исчез, теперь вместо него рядом сидел раздражённый человек, тяготившийся моими замечаниями.

Мол, выпендриваешься, а у самой, знаю, душа в пятках.

— Так, детская песенка. Максим Дмитриевич, я понимаю, что вы не можете дать мне гарантий безопасности. Если отец заупрямится, никто меня не спасёт, — и я снова посмотрела ему в глаза, хотя, не скрою, это далось мне с трудом.

От собеседника веяло такой силой, не физической, а какой, должно быть, обладал Мефистофель, представший перед Маргаритой из «Фауста».

Дьявол, хитрый Дьявол!

Мне хотелось бы быть сильной и дерзкой, но это означало бы быть глупой, а вот это у меня не получалось никогда.

— Если до этого дойдёт, я дам вам слово, и вы сами сможете его убедить.

Я вздрогнула. Телевизор смотреть я не люблю, зато моя мачеха обожает пялиться в него днями и ночами, тут невольно зацепишь ухом криминальную хронику.

Поломанные руки, искорёженная психика — жертвам похищения приходилось несладко. Даже тем, которые вернулись. А ведь возвращались не все.

«Подснежники», так называли неопознанные трупы, найденные по весне в лесопарках или за городом, когда стаивал снег.

— А если и это не поможет, я просто хочу заранее знать, быстро ли умру? — кажется, у меня чуть дрогнул голос, зато я увидела, как дёрнулся угол рта этого холёного холодного человека.

Значит, я его проняла. Не знаю, правда, радоваться или огорчаться.

С такими, как Ледовский вечно ходишь по тонкому льду.

— Вы ветеринар, верно? — внезапно спросил он.

«А то ты не знаешь!», — подумала я, но вслух не сказала. Кивнула.

— А у меня есть собака. Вы любите собак?

Мне захотелось рассмеяться до слёз.

Ну вот как некоторые изящно переводят разговор с неприятной темы. Будь это беседа обычной, я бы непременно сказала всё мужчине в глаза: и о том, что я, конечно, благодарна за приятный разговор, но у меня от него уже мурашки по спине.

А что сделал бы он? Пожал плечами, отвернулся или дотронулся до моей спины, чтобы убедиться, что не лгу? Так, Лиза, мысли ушли куда-то не туда.

Интересно, мне понравилось бы это прикосновение? А если бы он захотел большего, что сделала бы я?

И был бы у меня выбор?

— Очень. Я ведь лечу их. Какая у вас порода?

— Бультерьер.

«Ну да, не той-терьер же!», — мысль чудом не сорвалась с языка.

— А где он? Я его не видела и не слышала.

— Гуляет по территории, но скоро вернётся. Если вы не против, я вас познакомлю.

— Буду рада, — я впервые с момента нашего разговора улыбнулась. И тут же почувствовала укол совести: отец там, должно быть, с ума сходит, а я любезничаю с его врагом!

Поэтому решила вернуться к главной теме:

— Простите, но снова спрошу: сколько я здесь пробуду? Вы ведь дали отцу определённый срок?

— Вы куда-то опаздываете? — резко спросил хозяин, тоже почти не притронувшийся к еде.

Не знаю, были здесь у него другие похищенные и сколько их было, но вот я такая: упрямая и желающая знать всё наперёд.

— Я недавно устроилась в ветклинику и прикидываю, смогу ли вернуться к своим пациентам в ближайший месяц. Дела отца меня волнуют мало, я о них ничего не знаю, после его последней женитьбы мы отдалились, а вот работа мне важна. У меня в стационаре лисёнок загибается. Не хотелось бы пробыть здесь долго.

Я нахмурилась и вспомнила того, о ком шла речь. Не отца, а лисёнка.

Его привёз какой-то чудак при деньгах, кормивший зверя креветками под разными соусами. У животного было жуткое воспаление поджелудочной, а хозяин только глаза вытаращил: что не так? Креветки самые лучшие, приготовлены по всем правилам, сам пробовал.

— Вы очень рассеяны, Елизавета. Согласны, если я стану звать вас только по имени? Мне неприятно упоминать вашего отца всякий раз, как я на вас смотрю, — он говорил неторопливо, то и дело поднося к губам  бокал красного вина. Такой же стоял рядом с моими столовыми приборами.

И когда мне налили вина? Я совсем не помнила этого момента. Так, должно быть, чувствовала себя Красавица, попавшая в замок Чудовища. Впрочем, это я загнула.

Сказкой тут и не пахнет, магия меня не спасёт.

И за столом со мной рядом, что только руку протяни и дотронешься до его плеча, сидело не Чудовище. Я бы сказала, это был сказочный Оборотень. Волк, хорошо усвоивший, чего можно ожидать от Красных Шапочек.

А я вовсе не писаная красавица. Симпатична, говорят, даже чертовски мила, но совершенно не умею нравиться мужчинам.

Вернее, я им по душе, пока сижу и молчу, потупив глаза. А потом и взгляд у меня жёсткий, цепляющий, как у судебного следователя, да и язык острый, как скальпель.

— Разве я вправе вам что-то запретить? — робко улыбнулась я и сделала глоток вина. Терпкое, с кислинкой, раскрывающееся на кончике языка приятной нотой горечи.

Не иначе как вино ударило в голову, потому что я не сдержалась и добавила:

— И всё же я его дочь.

Замечание абсолютно глупое и лишнее. Как будто Ледовский без меня этого не знал?

В его глазах заплясали какие-то дьявольские искорки. Видать, точно, вино в голову ударило!

От дальнейшего позора меня спас собачий лай, донёсшийся откуда-то сбоку.

— А вот и Самсон, пойдёмте, я вас познакомлю, — хозяин бросил салфетку на стол и поднялся, давая понять, что ужин окончен.

Я сделала то же самое и почувствовала, что ноги стали ватными, а в голове звучит мелодия «Шумел камыш, деревья гнулись, а ночка тёмная была».

Это я так повелась от стресса или от вина? Впрочем, неважно. Про деву, лишившуюся чести, слушать не хотелось

Мы оказались в большом холле. Я выглянула из-за широкой спины хозяина и первое, на что упал мой взор, была собака. Тигрового окраса бультерьер, год, не больше.

Второе — взгляд Чёрной королевы. Она смотрела так, будто хотела закопать меня живьём и, приплясывая, утоптать землю над свежей могилой. Я даже мгновенно подобралась и протрезвела.

Ледовский

Я знал, что ситуация с похищением обойдётся недёшево, но был к этому готов.

А потом встретился с его дочерью лицом к лицу и понял, что чутьё не подвело. Надо будет скорее от неё избавиться.

На фотографии Елизавета  была совсем другой: холодной, строящей из себя опытную стерву, а в жизни — трогательно-нежной, едва распустившейся бутон.

Но не восторженной дурочкой.

Интересно, каков этот бутон под пальцами, когда я разотру его лепестки в порошок!

— И всё же я его дочь, — сказала она с каким-то надломом, словно хотела добавить: исправить бы это!

Я давно не видел таких глаз: тёмно-синих, почти чёрных, взгляд настороженный и одновременно доверчиво-открытый. Умный, но не хитрый. Редкое сочетание.

Словно эта Елизавета с осанкой коронованной принцессы или, по крайней мере, особы голубых кровей, не терпела лжи и обмана.

И пыталась держаться из последних сил. Пытайся, девочка, но у тебя ничего не выйдет!

— Пойдёмте, — произнёс я и почувствовал, что с каждой секундой мне всё это не нравится ещё больше. Она не нравится.

Другая бы на её месте съёживалась от страха, помалкивала, больше слушала, а эта вела себя так, будто всё слушавшееся — досадные неприятности, которые вскоре разрешатся, и она сможет вернуться в обычную жизнь.

И не намёка на то, что она готова на многое, чтобы заслужить мою милость!

— Его зовут Самсон, — я погладил собаку, наблюдая за девушкой так, чтобы она того не поняла.

Лицо незнакомки, а пока она была для меня тёмной лошадкой, просветлело, а на губах появилась улыбка.

Не такая робкая попытка изобразить вежливость, которую она проявляла за столом, а настоящее проявление радости. Так встречают милого друга или радуются солнцу после долгой зимы.

Лиза наклонилась погладить пса, который, стервец этакий, даром, что ли, кормлю, тут же завилял хвостом. А потом повернула голову в мою сторону, и улыбка побледнела, померкла. Она заметила мой взгляд и сразу надела холодный панцирь.

Что ж, милая Лиза, ты ещё будешь улыбаться мне и молить о пощаде. Дай срок!

— Он глупый, — подала голос Милана, и я посмотрел на неё так, что больше она ничего не сказала.

Прекрасно понимала, что не люблю, когда проявляют тупую, дуболомную инициативу. Особенно если из себялюбивых побуждений.

— Он слишком добр, но я к нему привязан, — под взглядом Миланы я обратился к Лизе, и та снова удивлённо подняла брови, словно хотела сказать: «Вы? Неужели вам знакомы привязанности?»

 — Побудьте здесь, Виктор проследи, — бросил я одному из помощников в доме, и кивнул Милане. Подметил, как вспыхнул огонь в её тёмных глазах, но сейчас мне было не до того.

После, может быть, потом. Милана прошла со мной долгий путь, я уважаю преданных соратников, тем более когда их так сложно найти, и сейчас мне была необходима её верность.

— Что ты себе позволяешь? — спросил я холодно, когда за нами закрылась дверь библиотеки. — Держи эмоции при себе.

— Прости, я обидела твою собаку, — улыбнулась она виновато и подошла ближе, заглядывая в глаза. Жаль, хвоста нет, тоже бы вильнула и лизнула руку. — Не хотела.

— Хотела. И дело не в собаке, — я перехватил её руку, пытавшуюся погладить меня по лицу. — Терпеть не могу, когда ты врёшь. Думаешь, не вижу?

Она поджала алые губы и прошипела:

— И я не слепая. Зачем ты притащил её сюда?

— Ты знаешь.

— Я не об этом, Дим. Не надо держать меня за дуру! Я видела, как ты на неё смотришь!

Я отпустил руку Миланы и отошёл к столу, наблюдая за тем, как она приглаживает волосы и кривит губы. Не знай я её так хорошо, подумал бы, что собирается заплакать.

Но я знал Милану ещё тогда, когда она носила другое имя и вела жизнь актрисы столичного театра. У неё выверена каждая эмоция, строго отмерена и дозирована, чтобы придать перчинку, но не переборщить.

Это я в ней и любил. Она всегда думала разумом, а не разбрызгивала сопли при каждой ссоре. И не истерила, пока того не требовал сценарий.

Знала всё и принимала правила игры. Приятный, восхитительный партнёр по жизни.

И умела хорошо трахаться.

— Думаю, тебе стоит поехать куда-нибудь дня, скажем, на три. Выбирай любую точку мира, — произнёс я, закуривая сигарету, и снова наблюдая.

Не согласится, но поймёт, что в любой момент может быть отстранена от дел. Испугается, затрепещет и будет покорной.

— Из-за неё меня убираешь? — улыбка Миланы стала злой. Хищной. —  Думаешь, трёх дней тебе хватит? Впрочем, она ломаться долго не будет.

— Из-за неё. Не хочу, чтобы ты спутала мои карты. Знаешь, я этого не прощу даже тебе.

Она стояла, скрестив руки на груди, и, затушив сигарету, я подошёл, чтобы обнять Милану. Она сразу обмякла и прижалась ко мне, задрожав всем телом.

Заискивающе принялась целовать лицо, шею, и я почувствовал возбуждение. Мой член всегда откликался на ласки этой стервы.

— Прошу, обещай, что она… уйдёт, что не задержится, — выгнулась она и облизала губы остырм розовым язычком. Обещание доставить особые удовольствия.

— Дольше двух недель это дело не продлится. Вяземский отдаст документы, дочь у него единственная.

— И красивая, — протянула Милана и обвила мою шею руками. Уткнулась в шею, еле касаясь губами.  — В твоём вкусе. Но я красивее.

Провокация. Скажу, что нет, Лиза некрасива, поймёт, что вру, подтвержу — затаит обиду. Милана умела мстить, делала это почти ювелирно.

Мы сблизились на почве возмездия её мужу. Я помог Милане стать собой. И вдовой.

От неё пахло гвоздикой и жасмином. Миррой и ладаном. Я любил этот её запах, дурманящий и одновременно приводящий в чувство.

— Это неважно, Корица, — прошептал я, подсаживая ей на стол. — Думай о деле и о нас. Не о ней.

— И ты не думай о ней, — Милана обхватила мою голову руками и с мольбой посмотрела в глаза. На миг она стала хрупкой и ранимой, почти стеклянной, как в тот миг, когда  пришла ко мне за помощью. Много лет назад. — Пожалуйста!

Даже голос дрогнул. Я бы поверил, но давно не верю никому. Даже ей.

Больше мы не разговаривали. Диалог получался бессмысленным, значит, и не стоило терять на него время.

Я с силой ворвался в её рот, смял губы, размазывая алую помаду, и поймал себя на мысли, что хочу услышать запах той, посторонней.

Как она будет принимать мои поцелуи?

Алиса, попавшая в моё Зазеркалье, из которого не все выбираются обратно.

Милана откинулась на вытянутых руках и отдалась мне со страстью, слишком некрасивой, чтобы быть театральной. Я трахал её энергично и жёстко, как она всегда любила, Милана была узкой и влажной, податливой как воск. Мы с ней идеально подходили физически.

Она текла, стоило моему члену прикоснуться к ней, насаживалась на него, кричала и царапалась, обзывала меня, награждая пощёчинами.

И насаживалась на мой член, , обхватив меня ногами.

Кончил сразу после неё, после того как она выкрикнула моё имя. Слишком громко, чтобы было слышно снаружи.

Она решила меня переиграть.

— Ты уезжаешь на неделю. В Рио-де-Жанейро сейчас прекрасная погода, — сказал я ей, когда мы оделись.

И отвернулся к окну, чтобы снова закурить.

— Думаешь, тебе хватит недели? — шикнула она, но я понял: сейчас заплачет. По-настоящему.

Если бы я оглянулся, то увидел бы, как дрожат её руки и губы, как она торопливо застёгивает верхнюю пуговицу идеально белой рубашки.

— Тогда на десять дней. Получи у Виктора билеты и карточку на расходы.

— Зачем ты так со мной? — теперь Милана взяла себя в руки и попыталась думать головой, а не тем, что между ног. — Я всегда была предана тебе.

Она подошла и прижалась к моей спине. Я погладил её по холёной руке и мягко высвободился.

— Это дело много для меня значит, Милана. Если испортишь что-либо из-за глупой ревности, я не забуду тебе этого. Приятного отдыха!

И, застегнув ворот её рубашки, избегая смотреть в заплаканные глаза, и вышел, махнув на прощание.

Теперь меня ждала другая встреча. И другой разговор.
***

— Вы не против прогуляться по саду сегодня вечером? Часов в девять? — спросил хозяин, вернувшийся в тот момент, когда я сидела на диване в просторном холле и игралась с Самсоном.

С детства я легко находила общий язык с животными, а с собаками в особенности. Отец никогда не разрешал заводить животных дома, хотя мы не жили в стеснённых условиях.

Поэтому и мой выбор профессии он не одобрил. Но здесь у меня уже была возможность настоять на своём.

— Не против, конечно, — ответила я вполне серьёзно, но так, чтобы хозяин не подумал, что я чем-то недовольна.

Условия у меня довольно вольготные, могли быть гораздо хуже, вот и не следует искушать судьбу.

Не стоит строить из себя обиженную, да и противостоять приказам хозяина дома я бы не посмела: ноги сами несли туда, куда он прикажет. Было в его голосе, обычном, с лёгкой хрипотцой что-то такое мощное, первобытное.

Если бы он жил в древние времена, мог бы быть жрецом. Не вождём, потому что ему не надо завоёвывать любовь, доказывать силу, а жрецом — проводником суровой воли Небес.

— В комнате вас будет ждать более удобная для прогулки одежда, — бросил он, и я покраснела, будто меня поймали на неприличной мысли.

К счастью, Ледовский вряд ли обратил на это внимание.  Тихонько свистнув псу, он скрылся в недрах просторного дома. Самсон, виляя хвостом, засеменил вслед хозяину.

Я же осталась сидеть на диване, сложив руки на коленях и не имея в голове ни единой мысли. Слишком много мне удивляют внимания. Нехорошо это, чует моё сердце.

«Минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь!» О любви, конечно, речь не идёт, это я понимала, но что от меня нужно Ледовскому? Как ему доказать, что ничего я о делах отца не знаю и знать не хочу!

— Пойдёмте, барышня, — охранник, которого звали Виктор, застыл в двух шагах от меня.

Он был ниже тех амбалов, которые доставили меня сюда, и производил впечатление человека, не лишённого приятных манер и интеллекта.

— Велено вас наверх проводить.

Я кивнула и поднялась, готовая скорее скрыться в комнате. И, как назло, на лестнице столкнулась с «Чёрной королевой».

Она как раз грациозно спускалась, на этот раз на женщине было красивое платье, более приличествующее даме из курортного городка на юге.

Едва посмотрела на меня с презрением и поджала губы:

— Не думай, что ты здесь надолго, девочка. Я вернусь, и ты будешь жалеть о том дне, когда попала сюда.

— Я уже жалею. И предпочла бы быть в другом месте. Впрочем, вам-то об этом и так известно, — парировала я и попыталась проскользнуть мимо, но королевишна ухватила меня за руку так крепко, что стало больно.

И дёрнула вниз, чтобы я обратила на неё особое внимание. В глазах дамы я читала если не ненависть, то что-то к этому близкое.

— Ты глупая, — выдохнула она мне в лицо и нахмурилась. — И ты дочь Вяземского. Поверь, от этого клейма не отмыться.

И оттолкнула меня так, что я чуть не улетела к перилам. Однако виду, что испугана, не показала.

Виктор стоял поодаль всё время нашего разговора, горничная ходила по второму этажу, пряча глаза. Никто тут не перечил «Чёрной королеве». Никто, кроме одного человека.

Но искать его помощи и защиты вот уж совсем не вариант!

Я поднялась на несколько ступеней вверх, чтобы меня не достали, и, обернувшись, произнесла вслед королевишне:

— Перестаньте злиться. Это прибавляет морщин и делает цвет лица жёлтым.

— Да кто ты такая, что смеешь со мной заговаривать первой? — фыркнула дама и посмотрела так, словно хотела подняться, надавать пощёчин, но не смела. Знала, что накажут.

Я уже не раз видела этот взгляд у моей мачехи, когда ответить ей было нечего. Не на ту напали, я привита от ядовитых женских укусов!

— Вот именно, кто? Тогда к чему все ваши угрозы? — спросила я холодно и, не дожидаясь ответа, пошла наверх, стараясь скрыть дрожь в руках и не раскраснеться так, чтобы это стало слишком заметно.

Отец сказал бы, что иногда, а под этим словом он подразумевал «во всех непонятных случаях», лучше не показывать гонору. А согнуть спину, иначе её могут сломать.

Но я не была глупой курицей, как за глаза звала меня мачеха, не вела себя как подросток, желающий оставить последнее слово за собой, мне просто было обидно.

До слёз, до невысказанных  претензий. Я не цветок, которого можно перенести с одной почвы на другую, не кукла, которой всё равно, на какой полке сидеть, был бы шкаф непыльный! И я понятия не имею, что я здесь делаю!

Виктор проводил меня до комнаты и на прощание сказал:

— Вы это, не шибко там спорьте с Миланой Олеговной. Хозяин ей доверяет.

Мужчина хотел добавить что-то ещё, помялся возле двери, потёр шею, но потом передумал и вышел, аккуратно прикрыв дверь. В замке тут же повернулся ключ, отрезая меня от остального мира.

В книгах и фильмах героини нередко попадают в такую ситуацию, как я. Но там у них всегда находится нежданный помощник, или все вдруг проникаются к ней симпатией и отпускают на волю, ещё и денег дав в придачу.

А мне хотелось плакать. Я привыкла к недоброжелательности и колким выпадам, спасибо, мачехе, но той всегда могла ответить так, что девица, старше меня всего на пять лет, надолго замолкала в мою сторону, а тут это было чревато.

Что, если меня станут бить или просто однажды выстрелят в лоб, когда поймут, что я бесполезна?

От этой мысли начинало колотить. Хотелось принять горячий душ и успокоиться, но я опасалась сделать и это.

Вдруг кто-то придёт, пока я в ванной? Лишь почувствую себя ещё более уязвимой. Забраться бы под одеяло, зажмуриться и переждать грозу.

И всё же я не могла себе этого позволить. Надо быть умнее.

Итак, что Ледовскому нужно от моего отца? Я знала, что папа совсем не тот законопослушный делец, которым он хотел себя выставить.

Бывали в девяностых в нашем доме такие личности, которых потом показывали в новостях в криминальной хронике. И сразу после визитов, деньги у отца появлялись очень большие.

И всё же я не понимала, где и как он перешёл дорогу такому человеку, как Ледовский. Тут и дельцом не надо быть, чтобы понимать: от таких не стоит ждать пощады. Лучше выполнить, что они хотят и забыть обо всём.

У хозяина этого дома внешность и манеры Дьявола.

Ключ в двери снова повернулся и та же самая горничная с белёсой бровью принесла новый комплект одежды, наглухо закрытый в непроницаемом чехле. Посмотрела на меня искоса, как на опасное насекомое в банке, и вышла, не сказав ни слова.

Я снова осталась один на один с новой загадкой и на этот раз медлить не стала. Подошла к кровати, на которой лежал чехол и раскрыла его.

Внутри оказались джинсы, белая водолазка и приталенный жакет. Вещи дорогие, новые, разве что не с биркой из магазина.

Вскоре мне принесли и обувь: симпатичные кроссовки известной фирмы серого цвета. Почти стального. Как глаза Ледовского.

Пока я одевалась, то думала о своём главном тюремщике. Вот он пригласил меня на прогулку. Зачем? Чтобы не сбежала?

Чтобы поняла, насколько всё серьёзно?

Странно, но мне было это приятно. В его присутствии страх за будущее отступал, хотя по логике событий должно быть наоборот. И предстоящий разговор, хоть и вызывал во мне некое напряжение, всё же я ждала его с любопытством.

Всё лучше, чем мучиться неизвестностью. Так и время быстрее пройдёт, надеюсь, папа уже с ног сбился, выполняя требования похитителя.

Одежда пришлась впору. Вспомнила, как Ледовский сказал, что её для меня выбирала Милана.

«Чёрная королева», надо отдать ей должное, и вкус имела отменный. Но больше всего меня радовало другое: Виктор успел шепнуть, что она уезжает на десять дней.

Одним раздражителем и поводом для беспокойства меньше.

Без десяти десять меня позвали на прогулку.