Я тебя не...

Вэйлина Кристолл

Матушка сидела у окна, окутанная тенью от старинного абажура, и листала бухгалтерские книги, как будто в каждой цифре искала ответ на вопрос, как выжить в этом мире, где магия — роскошь, а честь — бремя. За её спиной тихо постанывал мой магнот, будто сам артефакт стыдился своей дешевизны.

— Вэй, ты …шь на веч…ку к Лас? – на желтых страницах артефакта проявились руны, большая часть из которых напоминала растекшиеся по листу чернила. Опять сел! Ну и убожество этот дешёвый магулятор, купленный на последние лары. Не артефакт, а магическая жалость.

— Ма-ам, — протянула я сладко, как мёд, — а у нас магия осталась? Надо бы магнот зарядить.

— Прости, родная, — не отрываясь от бумаг, ответила она. — Всё ушло на систему орошения. Я заказала новую поставку магии, но она придет на следующей неделе.

Зашибись! Вода важнее, чем мой имидж?! Лас в прошлый раз хихикала: «Твой магнот из музея что ли?» Не в лицо, конечно, но за спиной еще хуже. Я вздохнула и отписалась подружкам, что, конечно же, приду. Надеюсь, низкий заряд не изуродует мое сообщение до неузнаваемости.

— А тысячу лар одолжишь? – бросила как бы невзначай, вырисовывая подругам сообщение. Она все равно не слушает, глядишь и согласится между делом.

Мама кашлянула, привлекая внимание и посмотрела на меня очень сосредоточенно, словно взглядом просверливая во мне дырку от лживых глаз, моргающих часто-часто, до самого затылка.

Похоже слушала-таки.

— Ты планируешь купить ювелирный магазин? – тонкая, как лезвие, бровь, взлетела наверх, отсекая мои надежды.

Я замерла. В такие мгновения она похожа на древних воительниц с фресок в храме Живодарящей: острые скулы, похожие на гранитные скалы, глаза цвета грозового моря, губы — линия решимости. Красивая. Пугающе красивая. И в то же время — моя. Моя занудная, упрямая, обожаемая матушка.

— Ну ма-ам, - протянула медовым голоском. В детстве это работало, мама брала меня на руки, тепло обнимала и… и обычно тему переводила. — У Лас вечеринка, а ты знаешь, что в нашей компании не принято два раза ходить в одном и том же наряде. В высшем свете это не принято. Даже в дешевых трактирах так не делают!

— А как давно мы стали частью высшего света? – мама скрестила руки на груди и откинулась на спинку стула.

Ну началось! А кому месяц назад ухажер дворянство подарил? Думает, я не знаю, но я тайно посмотрела в верхнем ящике ее стола. Грамота дворянства! Это же какое сокровище! Но мама слишком гордая, чтобы принять. Документ так и валяется вместе с долговыми квитанциями и бухгалтерскими книгами, словно какая-то мелочь.

Не будь грамота под заклинанием, я бы на себя активировала, не гордая!

И вообще, мама вполне сойдет за леди! Да что там, многие по незнанию к ней так и обращаются — леди Арвен. Она не поправляет, да и кто бы в здравом уме поправил? Есть в матушке особая стать. Возможно, тяжелая жизнь ее обтесала, превратив из грубой гранитной плиты в прекрасное произведение искусства. Недоступное, строгое и прекрасное. Вот и выстраиваются в очередь женихи, потому что она выглядит как леди. Не из-за платья. А из-за того, как держит голову. Как смотрит. Как молчит.

— Ты же понимаешь! Я учусь в престижной академии, я не могу быть неведимкой! Не хочу этого!

— Дорогая, подойди.

Мама внезапно переменилась, улыбнулась. Я почувствовала, как сердце сжалось. Это был голос из детства — тот, что обнимал, когда я падала, и шептал, что всё будет хорошо. Я подошла. Она взяла мои руки своими, тёплыми, с мелкими мозолями от пера и счётов.

Сейчас начнется… Надо любить себя такой, какая есть, не наряд делает человека человеком и бла бла бла.

Да чтоб она понимала!

— Ни один кусок ткани, даже сотканный в лунном свете, не стоит тысячи лар. И уж точно не сделает тебя счастливее. Ты думаешь, наряды привлекают настоящих друзей? Нет. Они привлекают пустые глаза и пустые сердца. А ты, моя звезда, — светишь сама по себе просто потому, что ты есть.

Ага. Как же!

— Но встречают все равно по одежке!

— Только те, кто черств душой и сердцем. Вэйлина, ангел мой. Ты не должна подстраиваться под окружение. Ты не должна стараться кому-то угодить. Живи так, чтобы тебе не было стыдно за свои поступки. Самое страшное – это потерять себя, стремясь понравиться другим. Но…

Мама плутовато улыбнулась.

— Сестра Глафина из швейной лавки задолжала мне девяносто лар. Возьми одно из своих платьев и преобразите его. Ты знаешь, она мастерица от Живодарящей, твой высший свет в очередь к ней выстраивается.

— Ну ма-ам, — поморщилась я. — Только те, у кого нет денег на мастерицу Эрсьель.

Мама фыркнула.

— Я предложила вариант, не нравится…

Пожав плечами, она погрузилась в документацию, давая понять, что беседа окончена.

Взрослые всегда так. Они ничего не понимают! Для мамы платье — просто кусок ткани. А для меня — это портал. Это ключ. Это магический артефакт, способный открыть дверь в будущее, где я — не просто Вэйлина Кристолл, дочь цветочницы с окраины, а леди, чьё имя шепчут в тени башен Академии Магии. Где Кельвин наконец-то увидит меня. Не мимо, не сквозь, а прямо в глаза. С восхищением. С трепетом. Если я заявлюсь в перешитых обносках, Кельвин на меня даже не посмотрит! Его внимание привлекут более богатые красотки. Например, Лас — дочь окружного прокурора, первая красавица и ходячая энциклопедия этикета — прилетит на летающей карете, в платье, сотканном из заклинаний и лунного шёлка. И его взгляд, как магнит, прилипнет к ней. Как всегда.

Пиликнул магнот.

— Вэй, теб… бы, деньги… жны? — просочилось сквозь помехи.

Я замерла. Это от Греты? Та самая Грета — странная, как проклятый артефакт, с глазами, будто вынутыми из старинного кристалла, с кожаным платьем, которое шуршит, как змеиная кожа. Нелюдимка, тихая. Но, говорят, у неё в сундуке — золота и драгоценностей, словно у дракона. А еще говорят, она работает на теневых посредников, что её перья черпают чернила из живых снов, и служит она Смертедарящему.

Стало холодно от одного упоминания ее имени.

Все это страшилки и байки. Девчонки про всех болтают невесть что. Лично мне Грета ничего плохого не сделала, мало ли как она одевается и выглядит.

— Сколько? – написала сухо, чтобы не выдать своего интереса.

— 500 лар за…

Я чуть не выронила магнот. Пятьсот? За что?! За тексты мне платят по 15 лар, и то если повезёт! За живое слово — до 30, но даже за год такой работы не накопишь на туфли из кожи феникса. А тут — полпути к мечте за раз? Невероятно. Впрочем… мне все равно нужно больше.

— Мне нужна тысяча, — рискнула, бросив вызов судьбе. Играть так по-крупному!

— Могу… ложить, — пришло в ответ.

Я перечитала трижды. В груди, словно птица, пойманная в клетку, лихорадочно металось сердце, то ударяясь в ребра, то будто отскакивая к позвоночнику. Оно грозило вырваться из груди. Она согласна?! Мне не показалось же?

— Где? Когда? Что делать? – в ушах уже стоял шорох шелковых подолов.

— Через час у цен… кор…са.

Живодарящая, ты, наконец, меня услышала! Тысяча лар. Целая тысяча! Я уже видела себя: яркую, как закат над Вечными равнинами, в платье, что переливается при каждом движении, как вода под луной. Вижу, как Кельвин замирает. Как его глаза расширяются. Как он делает шаг ко мне, как мы кружимся, в блеске чужих глаз, полных зависти и восхищения.

Хихикнула и ударила в ладони, захлебываясь от безудержного восторга, словно уже кружу над мраморным полом невесомой бабочкой.

— И чего мы так сияем? – спросила мама, не отрываясь от документов.

Ее сухой строгий голос выдернул меня из мечтаний. И как только все замечает? Я же в другом конце гостиной, как тень сижу!

— Девчонки позвали в библиотеку, поработать над разбором текста. Я как раз застопорилась, а вместе мы быстро закончим. Я побегу?

— Хорошо, но не забывай, завтра с утра мне нужна твоя помощь.

С каким-то супер-важным заказом на сотню цветочных композиций и арку в виде сердца. Эх, везет же счастливице, для которой парни так стараются. Надеюсь, однажды и мне Кельвин подарит что-нибудь этакое.

После того, как завтра увидит меня в новом шикарном платье – обязательно подарит! Он не устоит! И поймет, что я та, ради которой стоит постараться.

Я сглотнула восторг, прикусила щеку — чтобы не рассмеяться и не выдать себя.

— Хорошо, мамочка. Я сменю платье и пойду!

И, выходя из гостиной, прошептала:

— Спасибо, судьба.

Я иду.

Арвен Кристолл

Арвен Кристолл

Вэйлина переоделась с такой скоростью, словно за ней гнались демоны. Чмокнула в щеку — быстро, по-детски, как будто всё ещё та самая девочка, что в пять лет приносила мне цветы, выкопанные с корнем. И вот она уже исчезла, оставив после себя лишь лёгкий шлейф аромата: смесь розового масла и юного азарта.

Через окно я наблюдала, как дочь уносится прочь из дома, а в груди сжималось что-то тяжёлое. Если она пойдет в библиотеку, то я – богиня Справедливости.

Она лжёт.

Я знаю.

Я всегда знаю.

Но я отпустила её.

Потому что мать — это не только держать. Это — отпускать. Даже когда сердце кричит: «останови, удержи, подстели соломку, расскажи, как оно бывает, ей незачем страдать!».

А бывает всегда одинаково, потому, что юности свойственна ветреность, а ветреность всегда заканчивается слезами. Рассказать ей, что любовь, к которой она так стремится, может сжечь ее, как костер соломинку? Нет. Пусть узнает сама. Пусть поймёт: не всё, что блестит, — магия. Иногда это — отражение огня, который уничтожит тебя. А я всегда буду рядом и помогу восстановить из пепла новую версию Вэйлины. Ту, что будет крепко стоять на ногах.

Вернулась к столу, к своим цифрам, бумагам, и долгам.

— Она умная девочка, все хорошо, — прошептала, убеждая себя.

Но в этих словах не было веры. Была надежда. А надежда — это не сила, это просто попытка дышать под водой. Тряхнула головой, выгоняя дурные мысли.

Работа!

По всему получалось, если завтра оплатят заказ, я закрою кредит раньше срока и загубленная партия хрустальных лилий не разорит нас. Знать бы еще, кому я перешла дорогу. Следователи нашли отчетливый остаток магии мертвой земли: урожай уничтожили умышленно, расследование по этому поводу ведется, но зацепок нет. Мне очень не хотелось втягиваться в дела с расследованием, но иначе я не получу страховую компенсацию, а нам с Вэй ой как нужны средства.

Я отложила перо, растёрла переносицу, будто пытаясь стереть усталость, как стирают мел с доски. Но усталость — не мел. Она въелась глубоко. В кости. В память. В душу.

Когда Вэйлина уходит, и в доме все затихает, приходит одиночество. Тиканье часов на стене — не ритм, это капли времени, падающие в бездонный колодец. Пение птиц за окном — не радость, это насмешка. Даже у них есть пара, гнездо, а у меня — только стены и увядающая молодость.

Я сижу.

Смотрю в окно.

И впервые за день позволяю себе не быть сильной.

Хочется, чтобы кто-то вошёл. Не как враг, не как кредитор или клиент. Просто — вошёл. Взял за руку, ободряюще пихнул плечом и прошептал: «Эй… улыбнись же, наконец».

Но в доме тишина. А в сердце — пустота, которая уже не боль.

Если тишину не с кем разделить, если одиночество не с кем пережить, оно становится тюрьмой. Оно становится пыткой, а улыбка на губах – каменной маской, под которой изуродованное от боли настоящее лицо.

Я прижала ладони к груди, будто могу удержать то, что давным-давно ушло. Тепло, которое когда-то было, любовь, которую предали, человека, которого ненавижу… И которого до сих пор не могу перестать любить.

На брачную метку упала слеза. Она дрожала на коже, прежде чем растечься по узору, преломляя его. Снова забыла загримировать этот тонкий рисунок, что когда-то пылал на ладони, как обещание, а теперь стал проклятием, висящим между мной и Сатором. Почему он до сих пор не погасил свою метку? Он ведь уверен, что я сгорела… Если по какой-то причине метка не погасла, это делают принудительно в главном храме Справедливой.

Впрочем, какое мне дело? Это его жизнь. Наверняка у него были свои причины щеголять брачной меткой словно напоказ. Я на несколько секунд опустила ресницы, словно закрывая книгу с «не моей» историей. Где запах смолы, шепот в ночи, и яркие звезды тающие в рассвете, одном на двоих.

— Леди Кристолл, к вам пришли! – хрипловатый голос хозяюшки вывел из раздумий. Я открыла глаза – и вот. Той реальности нет, будто и не существовало никогда.

Я медленно подняла голову. В дверях стояла невысокая, полноватая женщина, с лицом, как со страниц детской сказки — добрым, но с тенью, с загадочной улыбкой и глазами, в которых читалась не просто забота, а знание. Она не знает, кто я. Не знает, откуда я. Не знает, что я — не та, за кого себя выдаю. Но чувствует. Её взгляд — будто сквозь кожу. Она видит, как дрожат мои пальцы, как сжимаются плечи, как я прячу ладонь с меткой.

– Из палаты магического следствия, — добавила она, вытирая руки о фартук.

Сердце набрало обороты за полвздоха. Я понимала, что пришел не Он так же отчетливо, как понимала, что пришедший с Ним тесно связан. Возможно, они только что пили кофе. Возможно, он недавно жал руку господину из палаты магического следствия…

— Накрыть в садовой беседке? – спросила Ланис и отвлекла меня от ненужных мыслей.

Женщина с судьбой не менее трагичной, чем моя. Ее семья – дворяне пятого ранга. Еще в юности она вышла замуж за торговца мехами, родила троих детей, стала трижды счастливой бабушкой. Счастье продолжалось тридцать лет и закончилось, как злая усмешка судьбы в годовщину бракосочетания. Выходные планировались на тропических островах, а прошли в похоронном зале с семью гробами, три из которых – детские. Она не рассказывает, как это произошло. Улыбается, вспоминая события пятилетней давности, говорит «так было суждено», а у самой слезы на глазах.

И Ланис ненавидит цифру три. Она ее парализует.

Мы нашли друг друга по той же иронии. На рынке у нее своровали кошелек, а я неплохо бегаю. Сначала мы подружились, а после она продала дом и переехала жить ко мне. Трехэтажный дворец, словно склеп, хранил воспоминания счастливых моментов и ранил каждым закутком. Ночами она слышала детский смех и глубокий баритон мужа в кабинете, а днем нет-нет кликала внуков или звала супруга. После переезда ко мне Ланис, наконец-то, снова чувствует себя живой и нужной. А я  нашла в ней то, что потеряла давным-давно – любящую маму. Теперь она готовит чай, шьёт наволочки, убирает комнаты — не потому что должна, а потому что хочет. Потому что в этом — её спасение. Есть такие люди, которым для счастья достаточно быть кому-то нужным.

— Я могу подать кофе с коньяком. Или лучше чай с крысиной травой? – уточнила она со всей серьезностью.

Я улыбнулась. Только Ланис может предложить яд с таким выражением, будто предлагает варенье. Две сильных и бесконечно одиноких женщины нашли друг друга. И никогда не поймешь, когда мы шутим, а когда говорим всерьез.

— Леди Кристолл?

— Ланис, прекрати. Из нас двоих ты леди, а не я! И господину Ламьеру достаточно стакана воды, можно даже без яда, он, все же, пытается нам помочь.

— Угу, — фыркнула хозяюшка. – Не сильно-то старательно. За месяц так ничего и не нашел. Он вообще умеет расследовать или надеется, что преступник сам приползет к нему?

Я понимала ее недовольство, но ничего не могла поделать. Прийти к Сатору с жалобой и потребовать более тщательного расследования? Очень смешно. А, если он меня узнает? Смогу ли я вообще дышать и говорить в его присутствии?

Положим, дышать точно смогу, хоть и с перебоями, но насчет остального не уверена.

Хочу ли я, чтобы он узнал? Что выжила, что родила, что справилась и без него. Что не простила и не прощу никогда? Или, может, хочу, чтобы он упал на колени и прошептал: «Прости»?

От мысли о муже лицо жгло огнем, словно я заглянула в раскаленную печь и решила помешать угли собственным носом. Если бы только время остужало чувства…

— Я приму господина Ламьера в беседке, — расправила плечи, переключаясь в режим железной леди.

Пусть цветники окажут на него моральное давление!

То ли мой замысел сработал, то ли на господина Ламьера надавили сверху, то ли устыдил вид благоухающего сада с пустеющим клочком земли, но он не находил себе места. А ведь ему предлагалось сесть в нашей просторной беседке на любую удобную поверхность. Однако мужчина мял в руках служебную фуражку и переступал с ноги на ногу.

— Леди Кристолл, — суетливо кивнул он.

Я с тяжелым вздохом уселась на плетеный стул и поправила мягкую подушку. Не поправлять же самого господина Ламьера. Леди так леди, может стараться будет усерднее. Указала жестом на кресло возле себя, но мужчина мотнул головой и осмотрелся.

— Леди Кристолл. Если не возражаете, я бы хотел еще раз все осмотреть. Возможно, мои подчиненные что-то упустили.

— Да что вы, господин Ламьер, какие могут быть возражения? Найти преступника – в наших общих интересах, - проговорила неспешно, наблюдая с каким облегчением гость встретил эту новость. — Теплицу с лилиями я не трогала, в надежде, что вы, все же, более ревностно отнесетесь к вопросу расследования, – я сделала длинную паузу. – Не хочется лезть не в свое дело, но советую проверить систему орошения и удобрения, хоть ваши помощники и посчитали, что воздействие осуществлялось исключительно через почву. Как-то ведь отрава в нее попала!

— Да, да, конечно. Если будет удобно, в течение получаса прибудет команда специалистов, и мы проведем повторный осмотр. Более тщательный. Уверяю, ваше дело будет рассмотрено в приоритетном порядке, и в самые короткие сроки лучшими специалистами.

Стакан воды, протянутый хозяюшкой Ланис, господин Ламьер выпил залпом, будто мы стояли не посреди цветущего сада, а в сердце пустыни.

— Позвольте полюбопытствовать, с чем связано столь внезапно ревностное отношение к моему делу? Только не говорите, что вы одумались.

Он замер, побледнел и прошептал:

— Господин Даркон.

Имя – как удар ножом в грудь. Метка на ладони вспыхнула, как от нежеланного и давно забытого прикосновения.

— господин Даркон баллотируется на должность Верховного вершителя. Ваше дело – единственное нераскрытое в текущем периоде. Это серьезный удар по репутации и лазейка для конкурентов. Поэтому господин Даркон лично курирует решение вопроса, и, если мы не справимся…

Господин Ламьер закончил очень тихо, а потом и вовсе замолчал. Достал из внутреннего кармана платок, вытер испарину на лице, осмотрелся. Да он не просто боится – он весь дрожит!

— В общем, нам нельзя не справиться. Мы сделаем все возможное. Невозможное мы сделаем тоже, — последние слова добавил едва слышно.

Господин Даркон, значит. Только его мне здесь и не хватало. Чтобы он стоял в моём саду. Чтобы смотрел на меня. Чтобы вдыхал запах моих цветов и слышал мой голос.

— Делайте все, что необходимо, – с холодной и решительной улыбкой.

А на самом деле внутри все горело.

Вэйлина Кристолл

К центральному корпусу я неслась с такой скоростью, что подо мной чудом не горели камни. Словно от того, как быстро я прибегу, зависит гонорар. Я не могу упустить платье своей мечты! С шикарным декольте, украшенное редчайшими стразами, каждая из которых пришита вручную, лично мастерицей леди Эрсьель. По подолу платья струится фирменная вышивка с вензелями — визитная карточка мастерицы. Достаточно одного взгляда, чтобы любой из высшего света понял: это работа леди Эрсьель. Нежнейшая ткань сверкает, как ручей под солнечными лучами! Как звезды глубокой морозной ночью! Как… ах.

От возбуждения сердце грохотало в ушах, а щеки болели от улыбки. Я в красках представляла, как спущусь с широкой мраморной лестницы, игриво ведя пальцами по периллам. Как встану вполоборота, слегка приподняв плечо, как гляну на Кельвина из-под ресниц и кокетливо закушу губу. Он не устоит. Не сможет! И подарит мне первый поцелуй! Я даже знаю, где! Приглашу его прогуляться по саду, и в одной из беседок, увитых розами, случайно подверну ногу, чтобы он подхватил. Когда между нами расстояния будет меньше, чем на одно дыхание, он сделает все сам, а я позволю…

Нежно. Бережно. Осторожно…

Сердце замерло, словно все уже случается в эту минуту.

— Вэй? – гаркнула Грета, кажется, уже не первый раз.

На площади у фонтана лениво прогуливались студенты. Я так замечталась, что пропустила приход своей спасительницы, развалившись на лавке в позе коварной соблазнительницы.

— Привет. Садись, – я выпрямилась и поправила ворот платья.

— Нет, мы прогуляемся. Разговор не для лишних ушей.

Грета повела плечами и затравленно осмотрелась, словно мы будем обсуждать план ограбления деканата с целью фальсификации сессионных оценок.

Впрочем, она всегда выглядела не как все. Её чёрные волосы, будто не зная укладки, небрежно падали тяжёлыми масляными прядями на плечи. Платья — простые, тёмные, без украшений — будто созданы, чтобы сливаться с тенью. Но в её взгляде особая проницательность, будто она видела то, что другим не дано. Пусть и плотного телосложения, но с мягкими чертами лица, Грета держалась с такой уверенностью, что это даже подкупало.

Мы свернули с аллеи, ведущей к городу, и пошли вдоль леса. Академия простиралась во все стороны: семь учебных корпусов, три жилых, сады, рынок, дворец культуры и торжеств… Но мы шли туда, куда не ступала нога высшего света — к озеру, где крутой берег, глина, тина и комары.

На душе стало тревожно, но… тысяча лар! И возможный доход в будущем. Я смогу помочь семье, буду не бесполезным дополнением блистательной родительницы, а дочерью, которой можно гордиться!

— Грета, подожди! – я резко остановилась и уточнила. — Ты точно готова заплатить тысячу? Деньги нужны мне сегодня до вечера!

— Если выполнишь условия сделки, — девушка усмехнулась и достала из декольте темно-синюю бумажку, – они твои.

От вида хрустящей купюры во рту пересохло. Вот он - мой пропуск в лучшую жизнь! Да что угодно за тысячу лар! Кроме чести…

— Сразу говорю – не буду ни с кем спать, убивать и воровать – тоже.

Грета резко дернула меня за локоть и осмотрелась.

— Ты что несешь? Сдурела? По-твоему, я таким занимаюсь?

— А чем ты занимаешься? Откуда столько денег?

— Сказала же – не здесь! Если согласна – идем к озеру, и все обсудим, если нет, — она развела руками, давая понять, что разговор окончен и спрятала купюру в подоле платья.

Была не была. Кельвин того стоит! Моя семья того стоит!

— Это легально?

— Да легально все, – недовольно фыркнула Грета. – Но деликатно!

Закусив губу, выпалила:

— Тогда пошли…

Мы живем привычкой и шаблоном. Едим ту же еду, идем на учебу той же дорогой, надеваем те же цвета в одежде и корсет шнуруем одинаково. Все новое и необычное пугает: а, вдруг нам будет плохо?

Не будет! В этот раз точно не будет!

Новые возможности – это новые горизонты. Это новая жизнь. Да, как раньше не будет. Будет иначе! Будет ярче! Будет лучше! Иначе я так и просуществую до старости в нищете и тени богатых подруг. И вообще, мама говорит, что там, где страх - наш рост. Значит, я поступаю верно и противный холодок в районе пупка - предвестник чего-то прекрасного.

Терзаемая сомнениями, я не заметила, как мы дошли до места.

Озеро лежало, как старое зеркало, покрытое паутиной трещин. Вода не отражала небо — а искажала его. Камыши шептались, даже когда не было ветра. И казалось, что под этой тиной — не дно, а что-то живое. Древнее чудовище, жаждущее крови и жертвы…

Воняло дохлой рыбой и гниющими листьями. Комары накинулись на нас будто месяцами сидели на бескровной диете. Повеяло сыростью и холодом. Я поскользнулась на глиняной жиже и чуть не свалилась, но Грета подхватила меня под локоть.

— Сюда, – она указала на поваленное дерево. – Это мое тайное убежище. Чувствуешь, как дрожит воздух, напоенный магией?

Магией смерти! Волоски на коже встали дыбом, защищая носительницу дара живого слова от чужой энергии, способной погубить.

— Здесь я наблюдаю рассветы и закаты, а еще как утки утят выводят. Смотри вон туда.

Она уселась и указала в заросли камышей. Я брезгливо стряхнула мох и уселась на самый краешек бревна, безуспешно пытаясь спасти подол. Ничего. Магчистка всё исправит. А маме не скажу, чтоб не переживала.

— Смотри! – прошептала Грета.

Через мгновенье я забыла про подол, грязь и возможное мамино недовольство. Камыши зашевелились, оттуда показалась любопытная головка, затем коричневое тельце. Она покрутила головой, издала гортанный звук и быстро поплыла по зеркальной глади. А следом за ней, неуклюже и смешно, торопилось семь желто-коричневых утят. Это самое милое зрелище, какое я видела!

— Раньше она плавала тут одна. Потом с селезнем. Теперь вот мелкие появились. А папаша-селезень смылся. Но не все мужики одинаковы, а? – она пихнула меня плечом и подмигнула.

Это верно. Мой Кельвин не такой. Когда мы поженимся, он будет заботиться о нашей семье.

— Они уже окрепли, раньше совсем смешные были. Они вон там гнездятся, — Грета улыбнулась и указала рукой за камыши.

А я внезапно ею залюбовалась, а не камышами. На безразличном и холодно-отстраненном лице появилось теплое выражение, как липовый мед, прогретый солнцем. Полные грусти глаза заблестели, а вокруг губ появились складочки от улыбки.

— Чего уставилась? – фыркнула она. – Я не герой твоих романов, и мы не на свидании.

Мне стало жаль ее. Грету никто не любит и не понимает, а она, оказывается, добрый человек. И мне хочет помочь. Как только узнала, что я нуждаюсь?

— Спасибо, что поделилась, – тихо сказала я.

Она кашлянула и отвела взгляд.

— Ладно. К делу. Моя семья держит сеть городских аптек: выращиваем травы, делаем зелья и лекарства, ну ты сама знаешь. Мы сотрудничали с несколькими студентами, но они выпустились. Нужна замена - надежная.

— И?

— У клиентов… специфические запросы.

Она замолчала, оглядываясь. Даже утки будто замерли, а мое сердце – и подавно. Если окажется, что я все же подписалась на преступление – меня же из академии исключат! Кельвин больше на меня не посмотрит! А я вообще смогу уйти отсюда живой?

— Проблемы с потенцией, — выдохнула она. — У высокопоставленных.

По… потенцией? И все?!

Я истерично хихикнула, но под строгим взглядом Греты, закрыла рот ладонью. Воздух стал куда легче, и сердце снова забилось сильно, хоть и рвано. Потенция… постыдно, конечно, но не преступно!

— Представь: господин не может… а прийти в аптеку — позор. Слугу пошлёшь — тот растреплет. Моим родителям доверяют. Мы фасуем зелья в конверты, передаем как любовные письма. Стоят такие лекарства дорого, а за анонимность клиенты хорошо доплачивают. Четыре письма — тысяча лар.

Из складок платья она достала конверт из плотной розовой бумаги, запечатанный воском с золотистой руной. Конверт источал сияние и сладкий розовый аромат. Я видела такие раньше – девчонки в день Любви посылают такие конверты парням с анонимными признаниями.

— А если… кто-то узнает о содержимом?

— Тогда тебе не поздоровится, — её голос стал ледяным. — Но ты не трепло. Я вижу.

Она протянула конверт. Магия покалывала мои пальцы, но не отталкивала. Это не магия смерти, но какая – определить не получалось.

Оказывается, я не дышала все время, пока Грета говорила. Перевела дух. Получается, я могу бросить написание статей за гроши и приносить пользу людям! Какое мне дело, с кем они будут развлекаться? Я уже не девочка, понимаю, что взрослые мужчины проводят время не только с женами. Но это их жизнь. Хранить тайны я умею, ходить и красиво улыбаться – тоже. Если за эти навыки отлично заплатят, то я в деле. Еще и ходьба для фигуры полезна!

— Остальные письма тут заберешь, – она сунула мне в руки листок с адресом. – И еще одно. Это не очень-то законно. Просто такие лекарства только по рецепту продаются, а мы несколько обходим закон.

— А если поймают?

— Ответственность на моих родителях. Ты — просто передаёшь письма. Не знаешь, что внутри.

Она усмехнулась и перевела взгляд на утку с утятами. Та остановилась на центре озера и чистила клювиком своих деток, которые облепили ее со всех сторон и мило пищали.

Что не сделаешь, ради любви…

И ради денег.

— Я согласна.

Грета ухмыльнулась и, достав купюру из декольте, сунула мне в руки.

— Я тебе верю, Вэй. И совет: улыбайся пошире, тогда получишь щедрые чаевые. Ты, все же, приносишь клиентам радость и блаженство.

Колючая купюра царапнула кожу. Это благословение или проклятье?

— Грета, я…

— Только помни, – перебила она, заставляя сжать купюру в ладони. – Не хвастайся, не трепись, иначе — вопросы, а нам вопросы не нужны, так ведь?

Я кивнула.

До дня рождения Лас еще восемь часов. Я все успею, а на чаевые куплю маме ее любимое суфле с кокосом и ананасом. Она заслужила побаловать себя изысканной сладостью!

— А если… что-то пойдёт не так? – я сунула купюру в декольте и вытерла ладони о подол.

— Тогда приходи сюда. Теперь это наше тайное место.

И она ушла, оставив меня одну — с купюрой у сердца, с конвертом на коленях, с озером, что шептало в темноте и говорило через утят голосом надежды.

Почему сердце трепещет от радости, но в душе все равно тревога?

Очертила пальцем руну на восковой печати конверта. Это будет самый лучший вечер в моей жизни!

Или… начало конца?

Арвен Кристолл 

Команда и впрямь взялась за дело. Прибыли не просто важные специалисты, а настоящие звезды магпалаты, те, кто видит не только корни в земле, но и следы в воздухе, в пыли, в запахе чужого страха. Они сканировали систему орошения, удобрения, даже анализ воздуха провели и заверили, что в скором времени преступник будет изобличен. Какие-то остаточные микроследы, микроволокна и микро что-то еще обнаружены, зафиксированы и изъяты. Преступник будет найден. Обещали скоро. Не уточнили, насколько.

Команда ушла.

— Чай с пирогом, Ланис, — попросила я, устало опускаясь в кресло. — И тишину. Очень нужно.

В голове стоял гул артефактов, заклинаний, вопросов, звучавших по пятому кругу. И в этой суматохе я постоянно вздрагивала от шагов за спиной, будто ждала, что вот-вот появится он. Сатор. Что ж он у меня из головы весь день не выходит? Столько лет я почти не думала о нем, а стоило магпалате  взяться за моё дело — и он встал рядом, как старый долг, который вдруг вспомнили.

Прошлое не исчезает. Оно также реально, как и воздух. Оно ждёт, когда ты расслабишься, а затем втыкает нож между рёбер. Тихо, по-дружески. Прямо как Сатор восемнадцать лет назад, когда он ушёл с моей магией, моим сердцем и последними каплями доверия.

— Леди Кристолл, ваш магнот! – Ланис принесла душистый чай, пирог с яблоками и мой артефакт. Обложка сияла светом входящего послания. Раскрыла общий лист, наслаждаясь вкусом смородинового листа на меду.

Это Вэйлина, пишет, что задержится. Они с девочками разбирают пьесу Шерлинга, учеба затянется до вечера, а вечером – вечеринка у Ласилены, значит, Вэй заскочит лишь переодеться.

Поморщилась, и даже сладкое повидло с корицей не подсластило мое недовольство. Лас помешана на мальчиках и блеске, а ее мать — живая витрина: красива, молчит и стоит дороже, чем весь мой сад. Прости, Живодарящая, но это не женщина — это дорогой аксессуар, приложенный к знаменитому мужу, и дети идут по стопам матери.

В другом сообщении леди Изабелла просит заехать и согласовать расположение букетов и арки. Наконец-то она снимет завесу тайны. Я не привыкла работать вслепую, мне важно понимать, для чего мои цветы: подчеркнуть торжественность момента, создать романтическую атмосферу или разделить скорбь присутствующих? Этот заказ я взяла исключительно из-за цены и настойчивости леди Изабеллы. Она отвергла других флористов, настояв, что только мой подход к делу, и, конечно, мои редчайшие цветы, достойны украсить ее исключительное мероприятие. Зная таких людей, вполне может оказаться, что мы празднуем день рождения хомячка… Не хотелось бы тратить на это редкие хрустальные лилии. Несмотря на происки конкурентов, часть из них я все же спасла. Мама с детства учила не класть яйца в одну корзину и не выращивать цветы в одной оранжерее. Особенно, если тратишь на них всю свою магию.

— Ланис, подготовь, пожалуйста, мои эскизы и макеты цветочных композиций, я еду к леди Энуар внести правки.

Или в очередной раз пощекотать свои нервы. Создается впечатление, что они – ее домашний питомец.

Внезапно по телу пробежали мурашки, словно в прогретую солнцем весну ворвался колючий мороз, собравшийся жгучей болью на брачной метке. Предчувствие сжало внутренности так, что пирог в горло не лез, а ноги отказались нести меня в дом этой загадочной женщины. Я отложила еду, смяла салфетку и поднялась.

Лучше раньше покончу с делами и решу вопрос с магнотом дочери. Хотя бы закажу дополнительную магию, уж это нам по карману.

Отдала распоряжения, лучше замаскировала метку и вызвала быстроход: дорого, но удобно. С хрупкими растениями передвигаться в лошадиной повозке – преступление. По дороге я вздремнула и щемящая боль почти утихла. Только метка без конца чесалась. Я даже сняла перчатки, убедиться, что очертания рисунка не проступили сквозь плотно наложенный грим.

Впрочем, зуд отступил, когда мы въехали на территорию особняка леди Энуар. Он поразил роскошью! Она не просто богатая женщина, она жена кого-то невероятно влиятельного!

Быстроход плавно скользил по ухоженному саду, где морозная дрема сменялась первыми бутонами и ранними цветами. За окном, как в калейдоскопе, переливались разными оттенками рисунки изыскано подобранных растений. Они стелились коврами, взбирались по стволам деревьев, обрамляли мраморные статуи и обнимали скамейки. Такой сад требует армии садовников, мне ли не знать.

Миновав фонтан, воды которого звонко падали из чаши весов, склонённых в одну сторону, мы остановились у широкой мраморной лестницы. Настолько широкой, что поместился бы симфонический оркестр, еще и место осталось бы.

Здесь живет кто-то приближенный к императору.

Суетились слуги, носили декор, посуду, какие-то ткани и тряпки. Звучала легкая музыка – скрипачи репетировали неподалеку, сыгрываясь и разбирая мелодию для завтрашнего мероприятия.

Леди Изабелла плыла мне навстречу, попутно диктуя указания помощнице — скромной невзрачной девушке в синем платье, которая успевала и записывать, и подхватывать подол хозяйского платья.

Какая же она красивая? С волосами цвета медового заката, кожей как кожура персика, глазами медово-карими. Ее почти кукольная внешность никак не сходилась с характером. Некоторым женщинам к лицу молчание и скромная улыбка, возможно, однажды госпожа познает эту мудрость, но не сегодня.

— Госпожа Кристолл! – нарочито радушно воскликнула леди Энуар, распахивая объятия, будто мы давние подруги.

Верхняя губа непроизвольно дернулась. С чего бы так сиять при виде флористки? Я скромно кивнула, кланяться не хотелось, и занялась цветами.

— Госпожа Кристолл, оставьте, слуги помогут! Габен, Рубен…

— Я Латен! – пробубнил один, возникая рядом со мной неуклюжей сутулой стеной.

— А я Ырен, — проворчал второй, худой, как щепка и высокий как сосна.

— Не стоит! – остановила грубые мужские руки, уже потянувшиеся к моим нежным цветочным композициям. – Никому не доверяю результаты своей работы. Прошу меня простить. Справлюсь сама. Покажите, куда нести?

— Вы не устаете удивлять, госпожа Кристолл, — воскликнула леди Изабелла, приложив руки к груди. – В таком случае, пройдемте в гостиную. Торжество в честь вступления в новую должность моего супруга состоится именно там.

Значит, не день рождения хомячка. Уже радостно!

Щебетание хозяйки сливалось в монотонный бессмысленный фон, мешавший наслаждаться музейным видом: дорого, шикарно, ярко. Особняк, как срезанный цветок – был прекрасен, но мертв. В нем не чувствовалось души и жизни. Если присмотреться, каждый предмет четко выверен и функционален, нет ненужных безделушек и дорогих вещей ради дорогих вещей. Картины великолепно вписывались в интерьер, зеркала висели там, где хотелось посмотреть на себя и проверить внешний вид, а редкие статуи и вазоны с цветами отлично украшали пустые места. Но атмосфера душила идеальностью. Наверняка, пыль здесь вытирают еще до того, как она опустится на поверхность.

— Мой супруг довольно известен в столице и за ее пределами, – чеканила леди. Эхо ее каблуков звучало чуть ли не громче слов. – Я держала всё в тайне, чтобы сплетни не опередили нас. Вы же знаете, как люди любят болтать.

Более изысканного способа сообщить собеседнику, что он ненадежный тип и не придумаешь. Проглотила негодование и расположила цветы на журнальном столике, куда небрежно указала леди. Что хомячок, что высокопоставленный супруг – для меня нет особой разницы. Дело должно быть сделано идеально, независимо от личности виновника торжества.

Мысль о том, что супруг леди – хомячок-оборотень позабавила. Я даже разрешила Латену и Ырену нести наброски и эскизы, пока относила вторую партию растений и во всех красках представляла расцветку его шерстки.

— Сегодня с утра кандидатуру моего мужа одобрил и поддержал Верховный совет империи, – нараспев уведомила женщина, пока я пристраивала цветы между тарталетками с икрой и пирожными размером с оливку. – Можно больше не скрывать! Через пару часов об этом будут трезвонить из каждой консервной банки!

Странноватое сравнение, но допустим, для хомячка в самый раз. Я слушала восторженное щебетание клиентки профессионально, как фон. Достижениями мужа восхищается как собственными – значит и кошелек один на двоих.

Помимо красоты, очевидного таланта к подхалимству и завуалированным оскорблениям, леди без сомнений мастерски владела искусством занимать замысловатые позы, в которых вряд ли удобно сидеть и вообще можно ненароком потянуть себе что-то. Выглядеть дорого и изящно – в действительности искусство.

Да почему метка так чешется? Раньше такого не было! Неужели аллергия? Ощутила напряженную паузу и поняла, что от меня ждут реакции. О чем там говорила леди?

— Богиня Справедливости? – переспросила, поймав себя на том, что полностью ушла в свои мысли.

— Да. Богиня укажет на лирею, коей, непременно, стану я. В том, что она одобрит кандидатуру моего мужа, сомнений нет, – женщина поправила диадему, хотя та и не съезжала. – Кстати, вы тоже приглашены на торжество! К тому же, только вы сможете ухаживать за хрустальными лилиями и небесными розами, и поддерживать их в надлежащем состоянии до ухода гостей.

Легче сказать, чем сделать. Оторванные от стебля, хрустальные лилии живут три часа, а дальше тают, как и мои надежды на покой. Заключив брак с Сатором, я по глупости передала ему всю магию. То, что восстановилось за эти годы – смешные крохи былой силы. Я продержусь полчаса, а дальше надежда на артефакты, алкоголь и яркий повод для обсуждения. Более яркий, чем растаявший декор. Ведь наша цель – богине угодить. Хрустальные лилии – ее тотемный цветок. Поговаривают, что хрустальные лилии – слезы богини, и она дарит их только своим избранницам. Во всей империи по пальцам одной руки можно пересчитать поставщиков этих диковинных растений.

— Леди Энуар, прошу прощения, у меня много хлопот, связанных с завтрашним мероприятием. Теперь, когда я поняла повод, предлагаю разбавить хрустальные лилии синими васильками и гипсофилой. Шары уберем, добавим ленты и древесные элементы. Как насчёт хвои? Сурово, но мужественно.

— Да, мне нравится! – леди Изабелла изящно хлопнула ладонями и сунула в рот тарталетку с черной икрой. Она мазнула пустым взглядом по моим миниатюрам и ткнула пальцем в первые две. – Вот эти сгодятся. А насчет букетов у меня сомнения. Эскизы хороши, но я не представляю, как это будет выглядеть. Можете показать наглядно?

Я не планировала собирать букеты сегодня, но наш бизнес – ради клиента, а у клиента времени нет. Хорошо, что я взяла холодильные боксы и магические стабилизаторы.

— Сейчас же этим займусь! Позволите использовать вашу садовую беседку?

— Разумеется. Располагайтесь!

Внезапно по коже пробежал холодок. Волоски встали дыбом, словно за моей спиной притаился опасный хищник. Сердце замерло, но лишь на секунду, чтобы в следующий момент лихорадочно ударить в ребра и в ужасе понестись во весь опор и собраться точкой боли в метке. Вторая чашка кофе? Нет. Это не кофе.

Это он!

— О, дорогой! – воскликнула леди Энуар, вскакивая с места. – Дорогой, я хотела…

Я резко обернулась. Увидела только фалды угольно-чёрной одежды, исчезающие за аркой. Отзвук шагов — лёгкий, уверенный, с едва уловимым эхом. Знакомый. Невероятно опасный. Кто он? Почему мой пульс превратился в тревожный набат? Почему интуиция кричит: «Беги», а метка разъедает плоть обжигающей болью?

— Да уж, – разочаровано протянула леди Изабелла, усаживаясь обратно. – Он у меня с характером, не обращайте внимания, — она закусила нижнюю губу. Обида. Стыд. Надежда. Всё это читалось в одном движении.

Сухо кивнув, оставила леди с ее проблемами, переживаниями и тарталетками с черной икрой. Мне бы со своими эмоциями разобраться. Почему сердце так расшалилось? Из-за возобновления расследования? Из-за приближения Сатора на расстояние опасной близости? Что, если мы случайно столкнемся? Что, если он решит лично проверить место преступления? Провела пальцем по метке – она успокоилась, но не успокоилось сердце, сбивчиво намекающее – наша встреча неизбежна. И жизнь столкнет нас лбом ко лбу в самый непредсказуемый момент.

Аромат терпкого сока привел в чувство. Я нашла себя стоящей в беседке в окружении цветов и со сломанным стеблем пеларгонии. Из-за этого мерзавца испортила цветок!

Говорят, работа с цветами – женское занятие. Но не всем женщинам оно дается. Одно неверное движение, и вместо прекрасной композиции на твоих руках липкий сок, а в вазе увядающие бутоны. Но для меня с цветами все ясно, предсказуемо и просто. Есть вода, магия, аромат и интуиция, передавшаяся от матери. Она всегда умела превратить невзрачный цветок в сияющий бриллиант, и передала это умение мне по крови. Я чувствую себя практически всесильной, когда получается добиться нужного результата и соединить порой несоединяемое, чтобы исполнить мечты клиента.

Леди Изабелла до отчаяния любит мужа, но чувства не взаимны. Значит, красные розы неуместны. Пудровые оттенки? Нет, противоречат поводу и мужчине. Он не воздушный зефир, а тень императора, внушающая страх. Много зелени, молочный, темный шоколад, вкрапления золотого и немного василькового. Строго, стильно, дорого, и отлично сочетается с цветами дома.

Я настолько вдохновилась, что щеки кололо от восторга. Подхватила тяжелый вазон за пузатые бока и внесла в гостиную.

— Леди Энуар я закон…

Легкие взорвались огненной волной. Я задохнулась от нахлынувших эмоций и, не совладав с ними, утратила над собой контроль. Антикварная ваза третьего, кажется, века выскользнула из дрожащих пальцев и с громким дребезгом раскололась на сотни осколков.

Вэйлина Кристолл

Следующий адрес я хорошо знала – этот шикарный особняк недалеко от живописного парка принадлежит семье Кельвина. Я никогда там не была, но пару раз проходила мимо, когда с девчонками бегала на представления бродячего цирка. Сейчас окна здания многообещающе приглашают войти, ведь у меня в руках – пропуск. «Любовное письмо». Охранник на проходной неодобрительно помотал головой и кованые ворота с монограммой «СД», величественно медленно распахнулись.

Насилу закрыв рот, я сжала в ладони письмо и понеслась по пешеходной дорожке к особняку.

Пока любовалась красотой здания, садов, беседок, ландшафта, невольно поймала себя на мысли, что несу лекарство для лечения полового бессилия! В голове промелькнула дурацкая мысль, а что, если импотенция у… Кельвина?!

Затормозила и приложила ладони к пылающим щекам. У меня всегда ледяные пальцы, но сейчас они казались такими же огненными, как лицо. При мысли о Кельвине и… том самом… становилось жарко везде и как-то не по себе. Я вообще могу так о нем думать?

— Ну, а почему нет? Я молодая и красивая, он молод и хорош собой. Почему нет?! – пробурчала, охлаждаясь водой из фонтана. Большая чаша весов склонилась в мою сторону и хрустальные струи сами просятся в ладонь. Ледяная вода обожгла кожу, но не остудила мысли.

Я, конечно, сохраню тайну Кельвина, но зачем ему это? Для вечеринки Лас? Неужели он хочет…

Ааа!!! От мысли о том, что это лекарство, возможно, ему необходимо для встречи со мной, стало совсем дурно. Настолько, что я вздрогнула, когда ко мне обратились по имени. Водитель быстрохода, Рафаэль, что часто подвозит маму, косил на меня смеющимся взглядом.

— Здравствуйте. Вы здесь кого-то ждете? – спросила растерянно, пряча конверт в сумочку.

— Леди Кристолл и жду. Вас домой обеих подвезти?

А мама-то что здесь делает? Она ведь думает, что я с девчонками в библиотеке! Лучше не попадаться ей на глаза, тем более – с конвертом!

— Я тут по делу. Мама не знает.

Рафаэль понимающе рассмеялся и приложил палец к губам, показывая, что на него можно положиться.

Я поспешила уйти, сгорая со стыда. В этом гигантском изваянии из гранита и мрамора наверняка есть черный вход?

И все же, что мама здесь…

Я снова затормозила и простонала. Быть того не может! Похоже, заказ, про который она мне все уши прожужжала – для родителей Кельвина! Хотя, это даже хорошо! Что ж я раньше ей не помогала? Передам конверт и обязательно помогу!

Словно муравьи, всюду сновали люди в сером. Все суетились, бегали, что-то носили, особняк гудел, и я смешалась с толпой прислуги, громко обсуждавшей завтрашнее событие. Стоило войти внутрь, как мне тоже что-то сунули и велели отнести на второй этаж в гостевую комнату, ведь «старшая леди Энуар заснуть не может без этой подушечки из льна, набитой свежесобранной лавандой».

Не понимая, где искать адресата записки и что происходит, я поплелась наверх – по лестнице из красного мореного дерева, именно туда меня толкала полноватая женщина с сиплым басом и родинкой на щеке.

На втором этаже было настолько тихо, что в ушах стоял звон. Где вообще искать эту старшую леди Энуар? Может, она – импотент? Может, служанка с бородавкой на щеке поняла, что я – курьер и отправила меня к госпоже?

Остановилась возле богато украшенной резной двери, словно та могла ответить, кто ее хозяйка.

— А ты комнатой не ошиблась, Вэй? – раздался за спиной низкий, расслабленный голос Кельвина, от которого внутренности завязались в тугой узел. — К тетке моей пришла?

В ушах яростно била кровь. Аромат лаванды так остро ударил в ноздри, что закружилась голова.

— Мне сунули это… просили передать… — пробурчала деревянной двери, уперевшись в нее лбом.

Почему рядом с ним я теряю дар речи? Словно на экзамене отвечаю на незнакомый билет!

Кельвин медленно приблизился, развернул меня за плечи, отчего мое сердце перестало биться.

— Моя тетушка спать без нее не может. «Мигре–е–ень», — прошептал он, закатывая глаза, будто тётя — великая трагедия. – Но ты же не подушки таскать пришла, не так ли?

Голос Кельвина стал ниже, он по-хозяйски уперся ладонью в дверной косяк, взяв меня в заложницы положения: сзади – дверь, спереди – мужчина моей мечты, между нами – робость, лаванда и неловкость момента. Я закусила губу и мотнула головой, глядя в его широкую грудь. Рубашка вздрагивала в такт биению его сильного сердца, пуговицы у горловины небрежно расстегнуты, и можно рассмотреть очертания сильной груди...

— Это слуги уберут, — Кельвин забрал у меня подушку и швырнул ее на пол, а затем сплел наши пальцы и потянул меня за собой. – Рассказывай, что делаешь в моем доме?

— Я… это…

Да что ж такое? Учусь на литературном факультете, а слова застряли в горле! По спине сбежала струйка пота.

Парень внезапно остановился возле лестницы, обернулся и, склонив голову на бок, вкрадчиво уточнил:

— Любовное письмо мне принесла? – его изящная бровь взмыла вверх.

Я уставилась на нее, как на что-то материальное, не требующее эмоциональной реакции и, собравшись с духом, прямо в бровь и выпалила:

 — Принесла. Да, сейчас, я… – суетливо пробормотала, копошась в сумке. Помада, зеркальце, расческа, клочки бумаги, ватные диски, что они вообще тут делают, колпачки от перьев, старые перья…

Мне хотелось провалиться сквозь землю от стыда! Обжигающий взгляд Кельвина с потрясающим спокойствием следил за моими действиями. О, наконец-то нашла! Отряхнула конверт от крошек печенья (да точно не мое, откуда оно вообще там взялось?) и пояснила:

— Но оно, конечно же, не от меня. Ты ведь понимаешь.

— Конечно же? – ухмыльнулся он, вытаскивая из моих пальцев конверт, как военный трофей. – И почему это, госпожа Кристолл, я «конечно же» не достоин от вас любовных писем?

Да он… да как… да что вообще он себе позволяет! Играет, как наглый котяра с запуганной мышью! Видит, что у меня щеки пылают, что взгляд на него поднять не могу, и дразнит! Еще эта его немощь половая... Если знает, что у него проблемы, чего так хорохорится? Этот факт придал мне смелости. Я хоть и прижата к балюстраде, но какие-то остатки гордости все же остались, вот ими я и блеснула.

— Твой секрет я сохраню, - прошептала, изучая взглядом пол. – Не переживай.

Он замер.

— Мой секрет?

Шаг – и расстояние между нами закончилось. Отступать некуда – за спиной три метра высоты. Поиздевается и перестанет. Потерплю... Сердце только успокою…

— Ну… секрет. Про… немощь, — я смущенно подняла взгляд от пола чуть выше, туда, где у Кельвина обозначенная проблема.

О, Живодарящая, зачем я только это сделала? Если раньше пылали лишь щеки, сейчас — все лицо. И даже холодные пальцы не смогли остудить этот жар! Размер проблемы даже сквозь обтягивающие брюки поражал воображение.

— Немощь?! – прорычал Кельвин, хотя в слове, честное лингвистическое, ни одного рычащего звука.

Еще шаг, и меня вжали в балюстраду.

— Я ведь понимаю, что в конверте лекарство, — это чей голос? Точно не мой. Я уже давно валяюсь в обмороке где-то в районе пяток. И мне бы самое время заткнуться, но язык все чесал и чесал, пытаясь выпутаться из положения, но по итогу все больше меня в него впутывая. – От мужской немощи. Это, конечно же, требует лечения, и ничего зазорного нет. Ты молодец, что занялся решением проблемы. Я – могила. Никто и никогда от меня об этом не узнает.

— Да ты офонарела? – взревел он и схватил мою ладонь. – Импотентом меня считаешь?!

Ну, а что такого? Кто-то простудой болеет, кто-то немощью. Всякое же случается в жизни.

— Правда, считаешь, что у меня с этим проблемы?

Мою ладонь вдавили в проблемную область. И этот особняк стал бы свидетелем самого громкого и душераздирающего визга всех времен и народов, если бы мой рот не заткнули.

Все у него там в порядке! Там все настолько в порядке, что я вспыхнула как спичка! Там камень! Только камень не пульсирует, а там… там все очень пульсировало! Кельвин потерся о мою ладонь бедрами, и крик захлебнулся в моем же горле постыдным хрипом-стоном.

— Так, по-твоему, выглядят импотенты? – прошептал он, касаясь языком моего уха, и потираясь о мою ладонь.

Я мотнула головой, сгорая от стыда и запретных чувств. Мне хотелось близости с ним, но не так, не здесь, не в такой же обстановке! Не так я себе все это представляла… Глаза закололо от слез, и я цапнула Кельвина за руку.

— Кхм, кхм! – сбоку раздался наиграно-тактичный звук.

Почему я не умею превращаться в пепел или сливаться с мебелью?

— Котенок показал коготки? – ухмыльнулся парень, убирая руку от моего рта. Я дернулась, пытаясь вырваться, но Кельвин не смутился. Потерся о меня напоследок, закусил мочку моего уха и медленно потянул на себя, смакуя меня как плавленый сыр. Это было бы волнительно, не будь так… мерзко! Еще и на глазах посторонних!

Уперлась ладонями в его грудь и прошипела:

— Отпусти меня, мерзавец!

— Мой милый сын, очевидно, твое внимание не взаимно. Оставь в покое бедную девочку, она бледнее смерти! – манерно, нараспев произнес голос.

Сын?!

Мать Кельвина?!

О, Живодарящая, за что мне такой позор?!

Нехотя, парень отодвинулся и полюбовался произведенным эффектом. Я отвернулась, подавляя рвотный позыв и вытирая руку о подол платья, пытаясь избавиться от невидимой грязи и скрыть себя от лица его родительницы.

— У тебя остались сомнения? – с насмешкой уточнил Кельвин.

Я с жаром помотала головой, чтобы сомнений не осталось у него.

— Есть пятьсот лар? Я не захватил бумажник, — Кельвин помахал конвертом перед лицом матери.

— А, доставка, — улыбнулась она и, не смущаясь, достала несколько бумажек. – Кто бы мог подумать, что нынче в этом бизнесе работают такие милые девушки.

— Кристолл полна сюрпризов, — согласился Кельвин, передавая мне оплату. – Под невинной внешностью скрывается дремлющий вулкан. Сдачу оставишь себе, — подмигнул он.

Восемьсот лар. Триста из них – мой бонус за заказ! И тысяча уже у меня… Я сглотнула тугой комок, глядя на деньги как на спящую кобру. С одной стороны – гордилась, с другой, мерзкое ощущение, что где-то воняет, но пока не очень понятно, где именно.

Выходит, проблемы со здоровьем не у Кельвина, в чем я собственноручно убедилась, а у его матери. Я так и не решилась поднять на нее взгляд, но даже боковым зрением разглядела в ней невероятную красавицу!

— Прости, — прошептала неловко, запихивая деньги в сумочку.

— Кристолл? – переспросила мать Кельвина, убирая мой конверт. – Госпожа Арвен Кристолл, случаем, не твоя родственница?

Я уже догадывалась, к чему все шло. И оно шло именно к этому. У меня не было других вариантов, кроме как спуститься вниз и поздороваться с матушкой. Скажу, что подруги просили передать Кельвину любовное письмо, и неплохо заплатили. Так даже лучше! Будет сложно объяснить, откуда у меня дорогое платье. Но, если я копила целый год и плюсом подзаработала – мама поверит! Не хочу пугать ее полулегальным заработком, она и так в последнее время сильно нервничает. Немного успокоившись, я кивнула и поплелась за блистательной женщиной как на казнь.

Мама меня убьет. А потом воскресит и пустит на подкормку небесным розам…