Я тебя никогда...

— Подойдет! — сказала высокая, закутанная, кажется, во что-то вроде одеяла, но очень решительная женщина — по крайней мере, голос был вроде бы женским, хоть и хрипловатым, будто сорванным когда-то. — Издалека?

— Судя по одежде, да… Крепкая, но бедная. И точно не в наших краях пошита.

— Подойдет.

Толком разглядеть говорившую не получалось из-за темноты вокруг и из-за того, что единственный зажженный факел сунули Ольгерду почти в лицо, освещая его. Но обоняние обмануть не могло. Он повел носом и тихо зарычал: молодая течная волчица-оборотень! Течная и сексуально завлекательная до полной потери контроля над инстинктами. Ольгерд рванулся, выворачиваясь из рук тех двоих, что удерживали его. Они навалились, повисли на плечах, будто охотничьи собаки на крупном звере, затянули петлю на шее.

— Уймись, не то хуже будет! — рявкнул немолодой человек, с самого начала командовавший поимкой Ольгерда, а после вновь обратился к волчице: — Придется его привязать, госпожа. Здоровый, зараза…

— Ульрих тоже большой и сильный волк… был, — с запинкой, заставившей Ольгерда притормозить и сильно призадуматься, произнесла та. — Что ж, Сай, привязывай, я… я справлюсь.

— Вы уж постарайтесь, госпожа, — проворчал в ответ этот самый Сай, чтоб его приподняло да прихлопнуло, а после Ольгерда куда-то поволокли.

Он искренне полагал, что в пыточную или куда-то вроде того, но оказалось, что в спальню. Там его и привязали к неширокой, но крепкой кровати за руки и за ноги. Точнее, не так. Сначала все же срезали одежду — просто взяли и раскромсали острым ножом! Тут Ольгерд, пользуясь моментом, перекинулся, но ничего это ему не дало, хоть похитители и не были перевертышами. Опыт, выставленный против грубой силы и острых клыков, победил. Дело в том, что кожаную петлю, закрепленную на крепкой палке, никто с него снимать и не подумал, а потому Ольгерд, накинувший шкуру волка, просто покрутился, поклацал впустую зубами, попрыгал и повыл, не имея возможности дотянуться до своих похитителей, а затем покорно перекинулся обратно — как они и требовали.

После того, как это все-таки произошло, его торопливо помыли, несказанно этим удивив, а уже потом, вынуждая к послушанию все той же сильно затянутой на шее кожаной петлей, растянули звездой — сначала привязали руки, а после и ноги победили, как Ольгерд ни брыкался. Ну и в завершение закрепили еще и за ошейник — чтобы даже в волчьем обличии, решив обернуться, пленник никому, кроме себя, вреда нанести не смог. 

— Будь послушным щеночком, не то обрадую тебя так, что век помнить будешь, — склонившись, злобно прорычал Сай.

Ольгерд глянул этому человеку в лицо и как-то сразу поверил. Рожа была та еще: со шрамом через левую щеку, с вытекшим из-за этого ранения глазом, с носом, свороченным в сторону. Но все же главное было во взгляде: а там, в мрачно-серых глубинах единственного ока стыло нечто такое, что никому ничего хорошего не сулило.

— Обидишь госпожу, убью. Усек? — сунулся ближе другой — такой же немолодой, судя по запаху, полукровка, а не чистокровный человек или оборотень, но, несмотря на это, по-волчьи хищный и с лицом, острым, как секира.

Ольгерд отвечать не стал, а лишь плюнул в сторону говорившего. Не попал, но удовлетворение получил. Ему в ответ, понятно, тут же сунули в морду, а после ухватили за волосы, чтобы не крутился и плотно завязали глаза. Лишенный зрения, он теперь мог только принюхиваться и прислушиваться. Похитители еще немного потоптались, что-то делая, а потом ушли и плотно прикрыли за собой дверь — тяжелую, судя по звуку, и хорошо пригнанную, потому что сразу после наступила глухая тишина, пропахшая сыростью… Все-таки подвал? Мда…

Все это безумие началось с глупости. Собственно, все проблемы и беды в жизни Ольгерда Сизое Перо обычно начинались именно так. По этому поводу давно пора было сделать хоть какие-то выводы, но… Но не зря отец нарек сына, рожденного от чистокровной волчицы-оборотня, не традиционно: Клыком или Когтем, — а Пером. Так и носило его по ветру в вечном полете от одного к другому верхом на верном кьирте!

— Пару себе выберешь, мальчик мой, тогда остепенишься, землю под ногами почувствуешь, опору найдешь, — предсказывала мама и поглядывала на своего супруга со значением.

А тот лишь усмехался в густые усы и, подмигивая, говорил:

— А пока не подрезай себе крылья!

— Ты так говоришь, будто женщины только на то и способны, чтобы вас, мужчин, в полет не пускать, повисая у вас на шеях, — тут же начинала возмущаться мама.

То, что произойдет после, Ольгерд знал прекрасно: родители бурно поссорятся, а после столь же бурно помирятся. За закрытыми дверями, в общей постели. Так было всегда, и Ольгерд, глядя на маму и отца и думая о будущем супружестве, мечтал найти себе такую же жену: волчицу, полукровку или даже человеческую женщину, но ту, с кем он смог бы идти по жизни так же — в любви, взаимном уважении и общей страсти. Женщину с характером, который она могла бы противопоставить норову такого парня, как Ольгерд — сильную, волевую. И способную постоять за свое: за своих детей и за свою землю… Эх… Только что-то пока таких вот идеальных не встречалось. Все были как-то, что ли, мягковаты, не из тех, кто мог бы Ольгерду уши надрать и в разум вернуть, случись ему задурить или загулять глупо и безрассудно, как иногда случалось…

Радовало, что до того момента, когда женитьба станет необходимой, было еще далеко. Пока же все время Ольгерда съедали дела воинственного горного клана, в котором он и появился на свет. А именно: войны, войны и снова войны. Они лишь недавно сменились временным затишьем — клан вступил в переговоры с долинными соседями. С этими самыми переговорами и была связана нынешняя поездка.

Ольгерду было поручено разнюхать и разведать кое-какие детали и нюансы, которые могли помочь ловчее прижать долинных жителей. И он даже неплохо с этим справился. Точнее, справлялся, пока не случилось то, что случилось — мешок на голову, крепкий удар по темечку, который не вырубил, но как-то расфокусировал, чьи-то руки на поясе, расстегнувшие ремень с висевшими на нем ножнами, и в завершение крепкие веревки, захлестнувшие руки, ноги и, главное, шею.

После его долго везли по ухабистой дороге в телеге, полной сена, затем, тихо ругаясь, волокли через мощеный камнем двор и наконец втолкнули в гулкое помещение, в котором Ольгерд сразу уловил запах течной волчицы… А теперь его помыли, уложили в кровать, лишив возможности видеть, но наказав не обижать госпожу и… И вот что, спрашивается, это за хрень-то, Крылатый бог, спаси и сохрани?!

Опять хлопнула дверь, раздались шаги, и в нос тут же, с новой силой, ударил уже знакомый аромат, одуряющий настолько, что член мигом потяжелел, наливаясь.

— Вижу, хоть с этим проблем не будет, — прокомментировала волчица мрачно и зашуршала чем-то.

Раздевалась? Догадка оказалась верной — буквально через минуту кровать рядом с Ольгердом просела, а после гостья… или, вернее, госпожа положения оседлала его, обхватив бедра худыми длинными ногами. Так, будто пойманного, но пока не прирученного кьирта оседлала.

— Что ты задумала?

— Мне нужен ребенок…

Голос у девицы по-прежнему был хрипловатым, но оттого показался еще более сексуальным. Вот только показывать этот свой интерес еще и речами совсем не хотелось.

— Что, добровольно никто не ебет?

— Наоборот. Хочу, чтобы отъебались, — с неожиданной для женщины прямотой, совершенно не стесняясь точных, хоть и откровенно неприличных формулировок, ответила та, и Ольгерд заткнулся.

Во-первых, потому, что понял: показной грубостью незнакомку не смутишь. А во-вторых, потому что она взялась за Ольгердов член: взвесила на ладони, затем обхватила, словно измеряя... А после вздохнула с неожиданно позабавившим разочарованием, как показалось, замешанным на неуверенности или даже страхе, который девица тоже, как и Ольгерд свои чувства, пыталась скрыть:

— И правда здоровенный. И ты, и эта… штука. Но ничего. Главное, что ты молодой. И сильный. Тебе не составит труда…

Ребенок? Это она о нем?..

— Это будет мое семя и мой сын! — рыкнул Ольгерд и оскалился.

— Надеюсь, что сын, иначе... — повисла пауза, потом незнакомка вновь вздохнула, прогоняя то ли свою нерешительность, то ли какие-то другие, но явно мрачные мысли. — В любом случае твое дитя вырастет в любви и заботе. Да и ты цел и невредим останешься, если сделаешь все, что требуется, а после лишнего болтать не начнешь.

И без того сводивший с ума запах течки усилился. Волчица чуть сместилась и…

— Знаешь, что делать-то?

— Великого ума не надо!

Ольгерд стиснул зубы, пытаясь сдержать раздражение. Женщина возилась, пристраиваясь и, видимо, по-прежнему не решаясь начать, но инстинкты наверняка давили на нее столь же сильно, как и на самого Ольгерда. А уж он-то, несмотря ни на что, хотел ее так, что с трудом сдерживался, чтобы не начать биться в путах. И ведь не для побега! Нет! Как раз наоборот — для того, чтобы остаться, чтобы самому схватить, подмять и овладеть захватившей его самкой. Так, чтобы по гроб жизни помнила, каково это — быть в постели с Ольгердом Сизое Перо!

Член стоял колом, инстинкты сводили с ума, а в груди… В груди так и кипела злость на вконец потерявших страх долинников, посмевших использовать его подобным образом.

— Зачем тебе мой ребенок? Чего этим хочешь добиться?

Волчица, было пристроившая головку Ольгердового члена ко входу в свое тело, замерла:

— Я уже сказала: мне нужен ребенок. А почему от тебя? Ты похож на… В общем, ты похож и на этом все! Замолчи, пока я тебе кляп не велела вставить!

— А как же нежные поцелуи и ласковые речи?

Волчица фыркнула и, наконец решившись, начала медленно опускаться, насаживая себя на член. Несмотря на обилие смазки, шло туго. Ольгерд даже еще раз принюхался, но нет, невинностью она совершенно точно не пахла. Как раз напротив, имелся устойчивый запах другого волка-оборотня… Очень старого и больного… В этом причина? Но…

Мысль прервалась, потому что в этот самый момент девица опустилась на член до конца, выдохнула с болезненным стоном, а потом вдруг взяла да и заплакала. Такого в богатой на самые разные приключения жизни Ольгерда Сизое Перо не было еще никогда. Ни разу ни одна женщина из десятков тех, что прошли через его постель, не рыдала у него на члене. Да еще так горько и… некрасиво — подвывая, хлюпая носом, икая. И именно потому в слезы эти верилось, именно потому не было сомнений, что они искренние, настоящие.

— Ты чего? — спросил Ольгерд и даже приподнялся, потянулся к волчице, невольно придушивая себя петлей.

— Противно! — откликнулась та со злостью и решительно высморкалась.