Я тебя спасу

Дождь хлестал по асфальту, превращая ночной город в размытую акварель. В приемное отделение больницы ворвался пронзительный вой сирены, и двери распахнулись, впуская поток холодного воздуха и отчаянной суеты. Санитары, почти бегом, вкатили каталку, на которой лежало хрупкое, неподвижное тело.

— Двадцать один год! Сбила машина! — коротко доложил фельдшер, его лицо было бледным от напряжения. — Множественные переломы, закрытая черепно-мозговая, внутреннее кровотечение! Давление падает!

Хирург Александр Рогозин, только что делавший паузу на чашку кофе, резко встал, и горький напиток пролился на пол. Его усталость как рукой сняло, сменившись холодной, сфокусированной яростью — яростью врача, объявляющего войну смерти.

— В операционную! Быстро! — его голос, низкий и властный, прорезал гул отделения. — Готовьтесь к лапаротомии!

Несколько часов в ослепительно белой операционной напоминали адскую работу ювелира на войне. Александр, погруженный в тишину, нарушаемую лишь монотонным пиком аппаратов и тихими командами, буквально собирал по частям молодое тело. Ребра, превратившиеся в острые осколки, угрожали пронзить легкое. Его пальцы в перчатках, испачканных кровью, работали с максимальной точностью и скоростью.

— Пинцет! Зажим! Отсасывать!

Он не отрывал взгляда от раны, его лоб покрылся капельками пота, которые медсестра аккуратно промокала стерильной салфеткой.

— Главное, чтобы осколков не осталось… Ни одного, — он твердил это как заклинание, как мантру, от которой зависела жизнь. — Девушка должна выжить. Должна.

— Александр, осколков нет, ты все удалил, — мягко, но уверенно произнесла Анастасия Киселева, его ассистентка. Ее глаза над маской были полны сочувствия и профессионального восхищения. Но затем ее взгляд потускнел. — Но… ребенка она потеряла. Была на раннем сроке. Сейчас не время, но ты должен знать.

Эта новость повисла в стерильном воздухе тяжелым свинцовым колоколом. Не просто пациентка. Юная девушка, которая должна была стать матерью. Чья-то дочь. Возможно, чья-то любовь. Александр сглотнул комок в горле и кивнул, давая себе секунду, чтобы снова стать просто машиной, хирургическим инструментом. Сейчас нужно было спасать одну жизнь. Единственную. Оставшуюся

— Продолжаем, — его голос снова стал стальным. — Восстанавливаем сосуд.

И они продолжили, не зная усталости…

Когда последний шов был наложен, а жизнь, хрупкая, как паутинка, но упрямая, окончательно зацепилась за молодой организм, Александр вышел из операционной, чувствуя себя выжатым как лимон. Он снял окровавленный халат и уперся руками в раковину, глядя на свое отражение в зеркале — осунувшееся, с темными кругами под глазами.

— Анна Андреевна Солнцева, — задумчиво прочитал он в истории болезни, разминая затекшую шею. — Фамилия-то какая… солнечная. Ирония судьбы. Двадцать один год… В кармане ничего. Ни телефона, ни кошелька, ни записной книжки… Ничего. Как лист, сорванный ветром. Кто ее родные? Где ее дом? Наверное, сейчас с ума сходят от беспокойства.

— А живет-то где? — подошла Настя, держа в руках два стакана с горячим сладким чаем. Она протянула один Александру. — Раз беременна была, может, и муж есть? Парень, во всяком случае.

— Штампа в паспорте нет, — отхлебнул он обжигающей жидкости, чувствуя, как тепло разливается по уставшему телу. — А на странице с пропиской… свежая печать о выписке. Неделю назад. Можно отправить участкового по старому адресу. Может, соседи знают, куда переехала наша Анна. Или родственники объявятся.

Следующие несколько дней Анна Солнцева провела в палате интенсивной терапии, между жизнью и забвением, привязанная к аппаратам, дышащая через трубку. Александр заходил к ней десятки раз за смену, проверяя показатели, всматриваясь в ее бледное, усыпанное мелкими ссадинами лицо. Постепенно, капля за каплей, жизнь возвращалась в ее тело. Синяки из багровых стали фиолетовыми, затем желтоватыми, ссадины начали затягиваться.

— Ты использовал для швов тот самый инновационный материал с коллагеном, — однажды заметила Настя, внимательно изучая аккуратные, почти ювелирные швы на животе пациентки. — Я читала про него. Он в три раза дороже обычного.

— Да, — коротко кивнул Александр, поправляя капельницу. — Девушка молодая, красивая. Не хотелось бы, чтобы на всю оставшуюся жизнь она осталась в шрамах, как после поля боя. Эти нити рассосутся сами, без следа.

— Так для полного эффекта рубцы еще специальным гелем обрабатывать нужно, — не унималась Настя, поднимая на него хитрый взгляд. — А он… ой, какой дорогой!

— Куплю, — отрезал Рогозин, не отрывая взгляда от монитора, отслеживая ритм сердца Анны.

— Ты САМ купишь ей гель? — Настя приставила руки к бокам. — Александр, лекарство стоит как половина твоей зарплаты! Ты что, в нее влюбился, пока она без сознания лежала?

Мужчина наконец посмотрел на собеседницу. В его усталых глазах не было романтики, только твердая, непоколебимая уверенность.

— Спасение жизни — это работа. Спасение будущего, возможности снова носить открытый купальник, радоваться своему отражению в зеркале… это уже что-то другое. Это бесценно. Ты же женщина. Должна лучше меня знать подобные вещи.

Настя лишь покачала головой, тихо хмыкнув, но в ее взгляде читалось понимание.

И вот настал день, когда Анну, слабую, но стабильную, перевели из реанимации в обычную палату. Казалось, самый страшный кошмар позади. Александр, заполняя документы, даже позволил себе редкую, едва заметную улыбку.

Они победили.

И тут дверь в ординаторскую с грохотом распахнулась. На пороге стояла женщина лет пятидесяти, с жестким, не сулящим ничего хорошего лицом, одетая в дорогую, но безвкусную шубу. Ее глаза, холодные, как асфальт в ту ночь, просканировали помещение и остановились на Александре.

— Где она? — ее голос был резким, без единой ноты беспокойства или благодарности. — Где Анна Солнцева? Я требую немедленно ее выписать. Устроила… курорт! Ее ждут дома.

Анна Солнцева лежала на больничной койке, уставившись в потолок. Белый, бездушный, испещренный мелкими трещинками, словно карта неизвестной страны. Он был первым, что она увидела, когда сознание, хрупкое и обрывочное, вернулось к ней. И с тех пор ничего не изменилось.

В голове – густой, непроглядный туман, сквозь который не пробивался ни один луч памяти. Имя «Анна», которое ей сообщила симпатичная и улыбчивая врач Анастасия, отзывалось в пустоте, как эхо в пещере – чуждое, не вызывая ни единого образа, ни одной привязанной к нему эмоции. Она была чистым листом, и этот лист был страшным.

Дверь в палату с громким, жалобным скрипом открылась, пропуская внутрь не просто женщину, а целый ураган из удушливого, дорогого парфюма, строгого черного кашемирового пальто и холодного, сканирующего взгляда, который вмиг оценил и саму Анну, и скромную обстановку.

– Наконец-то нашла! Лежишь тут, как барыня, раскинулась, – голос был резким, металлическим, без единой нотки тепла или сочувствия. Он резанул по слуху, как стекло.

Анна инстинктивно съежилась, вжавшись в подушки. Ее глаза, широко раскрытые от страха, забегали по стерильной палате в поисках спасения, хоть какой-то подсказки. Она не знала этого лица, но все ее существо, каждая клеточка, кричали об опасности. От этой женщины с горящими колкими глазами и громким, властным голосом веяло ледяным ветром чужой, враждебной жизни.

– Здравствуйте? – тихо, почти беззвучно, выдохнула она, чувствуя, как дрожит ее подбородок.

– «Здравствуйте»? – женщина фыркнула, ядовито и коротко, приблизившись к койке так, что Анна почувствовала запах ее духов, смешанный с запахом больницы. – Муж дома с голодными глазами сидит, хата не прибрана, гора посуды, а ты тут отдыхаешь, санаторий устроила! Хватит валандаться, Анечка. Где твои вещички? Вставай, одевайся, выписываемся. Сергей без ума от волнения.

Сердце Анны забилось в панике, громко и часто, угрожая вырваться из груди.

«Сергей».

Это имя тоже ничего не вызвало, кроме смутной, глубоко спрятанной тревоги. Эта женщина – ее свекровь? От нее веяло такой тотальной угрозой, что все внутри сжалось в тугой, болезненный комок.

– Какие вещи? – растерянно прошептала молодая женщина, окидывая взглядом свое больничное облачение. Ни сумочки, ни пакета с личными вещами рядом не было. Да и кто бы их ей принес? – Я… у меня ничего нет…

– Ну, в чем ты сюда явилась? В чем из дома-то вышла? – не унималась тетка, ее тон становился все более ядовитым и нетерпеливым.

– Я… я не помню… – голос Анны предательски дрогнул. – Я ничего не помню.

В этот момент в палату стремительно вошел Александр Рогозин. Он услышал возбужденные, громкие голоса из коридора и ускорил шаг, по спине его пробежал холодок предчувствия. Увидев высокомерную, разгневанную посетительницу и бледную, как полотно, Анну, он нахмурился, его усталое лицо стало жестким.

– Я ваш лечащий врач, Александр Рогозин. Добрый день, – сначала он обратился к Анне, стараясь своим сдержанным тоном хоть как-то ее успокоить. Она выглядела абсолютно растерянной и испуганной, как загнанный зверек. – А вы кто? – он повернулся к посетительнице, и его взгляд стал непроницаемым, профессиональным.

– Ирина Вольфовна, свекровь Анны. И я забираю ее домой. У нее муж, обязанности, долг! Нашла время по больницам разлеживаться. На том свете отдохнешь! Так ведь в народе говорят? – женщина натянуто, без единой морщинки от улыбки, изогнула губы, и это злобное подобие было страшнее любой гримасы.

Александр окинул взглядом Анну. Ее пальцы судорожно вцепились в край простыни, белые от напряжения. В ее огромных, полных слез глазах читался животный, немой ужас. И в этот момент что-то в нем щелкнуло. Тот самый внутренний стержень, что помогал ему часами стоять у операционного стола, теперь направился на защиту. Хирург включил холодную, отточенную вежливость, за которой скрывалась сталь.

– Ирина Вольфовна, я понимаю ваше беспокойство, – он сказал ровно, без тени подобострастия, – но выписка возможна только после полного обследования и заключения комиссии. Состояние Анны все еще остается тяжелым. Ей была проведена сложная полостная операция, мы буквально собирали ее по частям. К тому же, – он сделал небольшую, но выразительную паузу, глядя женщине прямо в глаза, — при поступлении у Анны при себе не было никаких документов. Ни паспорта, ни полиса. Мы не можем просто так, по вашему слову, отпустить пациентку без официального подтверждения ее личности и, что важнее, ваших с ней родственных связей. А если учесть обстоятельства поступления… Ее сбила машина, которая скрылась с места преступления. Это уже дело полиции. Так что, боюсь, вашей невестке предстоит здесь задержаться.

– Какая машина? Что вы за чушь несете? – Ирина Вольфовна изменилась в лице, ее надменность дала трещину, обнажив чистую, неподдельную злость. – Верите этой лгунье? Ей лишь бы от работы отвертеться! Она всегда была безответственной!

– Мне нужны официальные документы, – повторил Рогозин, не повышая тона. – Пока личность девушки официально не установлена, а ее состояние не стабилизируется, она никуда не уйдет.

Это была ложь во спасение. Паспорт на имя Анны Солнцевой лежал в сейфе у главврача, и в графе «семейное положение» зияла пустота. Никакого штампа о браке. Поэтому предстояло еще выяснить, на каком основании эта взбешенная фурия называет себя свекровью пострадавшей.

Ирина Вольфовна замерла, ее грудь высоко поднялась от гневного вздоха.

– Что за безобразие?! Какие еще документы? Я же говорю вам, я ее свекровь! Мы живем в одной квартире!

– Правила больницы, – невозмутимо парировал Рогозин. – Без официального оформления выписки – никуда. Принесите ее паспорт, ваши документы, свидетельство о браке вашего сына с Анной, и мы все решим в установленном порядке.

– У меня своих дел полно! Чтобы я еще по вашим конторам бегала, бумажки собирала?!

– Тогда вам придется подождать, пока полиция закончит проверку и выяснит, кто она и где проживает, – его тон не допускал возражений. – А сейчас Анне прописан строгий постельный режим и покой. Прошу вас, не беспокойте пациентку. Вы ей делаете только хуже.

Он шагнул к двери и открыл ее, молчаливо, но недвусмысленно указывая на выход.

Ирина Вольфовна бросила на невестку такой ядовитый, обещающий расправу взгляд, что Анна снова съежилась.

– Это ты значит так со мной, Анька? Прикинулась белой овечкой? Словно язык проглотила! Объясни ты ему, кто я тебе! Ладно, ничего. Посмотрим, что Сергей скажет. Он с тобой поговорит по-мужски.

И она вышла, громко, с размаху хлопнув дверью, так что стеклянная вставка задребезжала.

В палате воцарилась гнетущая тишина, которую нарушало лишь прерывистое, сдавленное дыхание Анны. Она не сдерживала слезы, они медленно текли по ее бледным щекам и впитывались в больничную наволочку.

– Спасибо, – прошептала девушка, не глядя на врача. – Я… клянусь, я действительно… ничего не помню. И ее вижу впервые. Но мне так страшно… Спасибо…

– Вам нечего бояться, – сказал Александр, и его голос, обычно такой твердый, на этот раз смягчился, стал почти отеческим. – Пока вы здесь, вы в безопасности. Я вам это обещаю.

Хирург вышел в коридор, и странное, жгучее чувство заставило его сжать кулаки так, что побелели костяшки.

Кто эта женщина? Почему одно ее присутствие вызвало у Анны такую паническую реакцию? И где же этот таинственный «Сергей», который за все дни так и не появился у больничной койки своей якобы жены?

Вернувшись в свой кабинет, Александр тяжело опустился в кресло. Перед его глазами стояло бледное, испуганное личико с большими, бездонными глазами, в которых плескалась одна лишь пустота и боль. Фамилия «Солнцева» обрела новый, пронзительный смысл. Она была как солнце, которое пытаются закрыть грозовой, свинцовой тучей. И он, вдруг почувствовал неодолимое, иррациональное желание разогнать эти тучи. Во что бы то ни стало.

Александр не знал, что в этот самый момент, в лифте, спускавшемся на первый этаж, Ирина Вольфовна доставала телефон и, с трудом сдерживая ярость, набирала номер.

«Сережа, она там, у нее совсем крыша поехала… Врачи свои похоже, позволили… Да, узнала фамилию, Рогозин… Думает, что может нам указывать… Нет, я так не считаю, милый. Я считаю, что ему нужно очень доходчиво объяснить, что наше дело – правое. И что чужих женщин ему лучше к себе не брат по крыло».