Я узнаю что ты скрываешь

Воздух в подвале был моим вторым дыханием. Густой, едкий, пропахший потом, кровью и отчаянием. Он въелся в меня за эти четыре года, стал частью ДНК того, кем я здесь была. Лексом. Призраком.

Грохот музыки бился в висках, заглушая всё. Я стояла над очередным здоровяком, который три минуты назад уверял всех, что разорвёт меня. Теперь он просто лежал. В мышцах играл адреналин, сладкий и горький одновременно. Я не чувствовала ничего. Только пустоту. Очередной шаг к свободе.

–Эй... Лекс тебя босс зовёт к себе в кабинет.

Сердце ёкнуло. Хозяин никогда не вызывал меня просто так. Я прошла по грязному коридору, чувствуя взгляды. Для них я был Лексом — безжалостным, молчаливым парнем. Они не видели девушку под мешковатым капюшоном и плотными бинтами.

Кабинет Артёма был другим миром. Дорогой ковёр, дубовый стол, пахло дорогим виски и деньгами.

Он сидел за столом, откинувшись на спинку кресла. Артёму было всего 24, но он уже держал этот подпольный мир в ежовых рукавицах. Высокий, поджарый, в идеально сидящей черной водолазке, он больше походил на успешного IT-специалиста, чем на главаря бойцовского клуба. Его короткие темные волосы были безупречно уложены, а в светлых глазах читался холодный, расчетливый ум. На левой руке — татуировка в виде переплетающихся шипов, скрывающая шрам — единственная деталь, выдававшая его настоящую жизнь.

Он наблюдал за мной, перебирая в пальцах массивное серебряное кольцо.

–Садись, Лекс.

Я осталась стоять.

–Я ухожу – тихо, но твёрдо сказала я.

Тишина. Он медленно поставил стакан.
–Уходишь?Куда? Мир там, наверху, не для таких, как ты. Что ты там будешь делать.

–Я поступил в университет. МГУ.

Его бровь поползла вверх.

–МГУ? — он усмехнулся, и в его светлых глазах вспыхнул интерес. — Питомник для мажорной детворы. Не лучшая компания для такого скромного паренька, как ты». Его взгляд скользнул по моей фигуре, скрытой под толстовкой. Он видел то, что хотел видеть — худого, низкорослого юнца.

–Хорошо. Я отпускаю тебя, — он откинулся в кресле. — Но с условием. Ты будешь приходить. Иногда. «Для особых клиентов». Его взгляд стал тяжёлым, значимым. Мои партнёры ценят зрелище. А твой «Призрак»... он приносит хорошие деньги. Один бой в месяц. Год.

Партнёры. Это слово повисло в воздухе, обрастая леденящими душу догадками.

–Нет – Это вырвалось само.

–Тогда никакого университета, — его голос стал тише и страшнее. — Один звонок. Одна бумажка. Ты думаешь, у меня там нет людей? Или ты хочешь, чтобы твоё лицо впервые увидели не в студенческой карточке, а в розыске?

Угроза была уже не в деньгах. Она была в чём-то гораздо большем. Я сжала кулаки, чувствуя, как бинты впиваются в кожу.

–Год. Ни днём больше.

Уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.

–Договорились, пацан. Не подведи меня.

Он до последнего думал, что имеет дело с парнем. Это была моя лучшая защита.

Я вышла, не оглядываясь. Чувствуя, что только что продала душу не просто бывшему боссу, а человеку, чьи связи простирались куда дальше этого подвала.

---

Комната в дешёвом отеле «Перекрёсток» была моим временным пристанищем. Ничего своего. Как и всегда.

Я сидела на полу, пересчитывая деньги. Во мне зияла дыра в пять лет жизни. Я помнила, как меня зовут. Полина. Это имя было моим якорем. Помнила я и фамилию. В восемнадцать я бросилась искать. Орловых по стране — тысячи. Моя фамилия оказалась тупиком.

Я подошла к зеркалу. Сняла очки.

Кто ты? — спросила я у своего отражения.

Как всегда, ответом была тишина. Лишь смутные обрывки: запах яблочного пирога, тёплые руки... и всепоглощающий огонь. Всегда огонь.

Я отвернулась. У меня было три дня. Три дня, чтобы стереть с себя Лекса и стать серой, незаметной студенткой. Три дня до начала той жизни, ради которой я терпела эти подвалы.

Я пришла сюда в четырнадцать, чтобы выжить. Оставалась до восемнадцати, чтобы найти силы уйти. А теперь возвращалась — чтобы найти тех, кого потеряла.

И, сама того не зная, шагнула прямиком в логово Волков. Призрак уходит в тень.

Три дня. Семьдесят два часа, отделявших меня от старой жизни. Я составила список, как настоящий оперативник перед заданием. За последние 13 лет в приюте я научилась планировать каждый шаг. Когда тебе не на кого рассчитывать, кроме себя, это становится вопросом выживания.

1. Купить одежду.
2. Канцелярия.
3. Заселиться в общежитие.

Простые пункты. Для обычного человека. Для меня, девушки, которая до 18 лет не выходила за пределы приюта, спортзала и подпольных клубов, каждый из них был квестом на выживание.

Торговый центр оказался первым кругом ада. Я стояла у входа, оглушенная ярким светом, громкой музыкой и какофонией голосов. Тринадцать лет жизни в казенных стенах приюта не подготовили меня к этому. Я привыкла к полумраку, к гулу толпы, сливавшемуся в единый рык. Здесь же каждый звук был отдельным, навязчивым. Я ловила себя на том, что анализирую походки людей, считываю их позы, как делала это в клетке, вычисляя слабые места. Здесь это было не нужно. Здесь нужно было просто… покупать.

Я зашла в первый попавшийся магазин с простой одеждой. Моя миссия была ясна: ничего яркого, ничего обтягивающего. Все самое простое и бесформенное. Я бродила между стеллажами, чувствуя себя не в своей тарелке. Я никогда по-настоящему не выбирала одежду. В приюте нам выдавали что придется — одинаковые серые платья и коричневые юбки. А потом пришли бои, и единственным критерием стали удобство и способность скрыть тело.

Я набрала кучу серых и черных худи, несколько пар простых джинс и спортивных штанов. Подошла к кассе. Девушка-кассир щебетала что-то без остановки.

—У нас сегодня акция на носки! Пакет нужен? Карту магазина оформим?

Я молча качала головой,стараясь делать движения максимально скупыми. Ее жизнерадостность была таким же испытанием, как внезапная атака соперника.

Следующей точкой стал гипермаркет. Канцелярия. Я смотрела на полки с блокнотами, ручками, папками. Мозг отказывался воспринимать это. В приюте нам выдавали по одной тетради на предмет, и мы берегли каждую страницу. Зачем столько видов одного и того же? Я тыкала в первые попавшиеся предметы, как робот, выполняя программу.

Потом я увидела их. Стойки с косметикой.

Я замерла, словно перед чем-то запретным. Флакончики, баночки, блестящие упаковки. Я не умела этим пользоваться. Никогда. В приюте было не до этого — нам выдавали самое необходимое, мыло и шампунь. А в подполье косметика была смертельно опасна — могла выдать пол, помешать зрению, стереться во время боя. Я провела пальцем по упаковке блеска для губ, оставив след на пыльной поверхности. Кто я? Девушка, которая должна этим интересоваться? Или Призрак, для которого это — чужая, ненужная атрибутика? Я резко отдернула руку и пошла прочь.

Общежитие встретило меня запахом старой жареной картошки и дешевого освежителя воздуха. После приюта это пахло почти как дом. Почтя. Меня поселили на втором этаже.

Я прочитала когда-то старый приказ ректората: «Все студенты обязаны проживать в кампусе для поддержания духа альма-матер». Благословенная бюрократическая глупость, давшая мне крышу над головой. Ходили слухи, что с третьего по пятый этажи были отданы под «особые условия» — для самых влиятельных и богатых. Их «дух альма-матер» пах дорогим парфюмом и деньгами, а не дешевой едой, как здесь, внизу.

Моя комната была на втором этаже. Я зашла внутрь. Кабинет. Две кровати, два стола, шкаф. Вторая кровать была застелена казенным покрывалом, тумбочка рядом — пуста. Соседка еще не приехала. Слава богу, у меня будет хотя бы одна ночь тишины.

Я подошла к окну, чтобы его открыть, и замерла. Оно было таким высоким. Тринадцать лет в приюте с маленькими, зарешеченными окнами на уровне груди не подготовили меня к этому. А здесь… здесь нужно было поднимать голову, чтобы увидеть небо. Мое окно выходило во внутренний двор.

Я потянула за ручку, створка со скрипом поднялась вверх. Свежий воздух ворвался в комнату, пахнущий городом, свободой и чужими жизнями.

Я высунула руку в проем, поймала порыв ветра. Это было непривычно. Страшновато. Как будто я стояла на краю пропасти, а не в обычной комнате общежития.

Внизу, во дворе, замерли несколько дорогих машин. Из одной вышел парень. Высокий, в идеальном пальто, с осанкой хозяина жизни. Он даже не взглянул в сторону нашего скромного крыла. Даже с этой высоты я почувствовала его уверенность, его власть. Он что-то сказал своим друзьям, и они рассмеялись. Звук их смеха долетел до меня, отстраненный и чуждый.

Я резко захлопнула окно, отсекая этот мир. Мое временное убежище было найдено. Но я все еще была чужой в этом мире, где окна были высокими, девушки красили губы, а люди в трех метрах над тобой жили на другой планете.

Утром я провела свой новый ритуал. Сначала - тугая французская коса, убирающая длинные блондинистые волосы подальше от лица и цепких взглядов. Потом - очки в простой оправе, надежно скрывающие зеленые глаза. И наконец - броня из серой толстовки на два размера больше и черных спортивных штанов. Теперь можно было выходить.

Первый учебный день начался с того, что я заблудилась. Три раза. Главный корпус университета был лабиринтом из блестящего мрамора и стекла. Я привыкла к простым ориентирам: приют — школа — подвал. Эта роскошь сбивала с толку.

Менеджмент, группа М-101. Аудитория 304. Когда я наконец нашла ее, лекция еще не началась, но у двери столпились люди. Оказалось, наша первая пара — сдвоенная, и мы занимались вместе с четвертым курсом. Я попыталась проскользнуть внутрь, застряв в проеме.

— Эй, не загораживай проход, — раздался спокойный, но не терпящий возражений голос прямо у меня за спиной.

Я резко отшатнулась к косяку, пропуская вперед группу парней. Они прошли, заполняя пространство аудитории уверенностью и дорогим парфюмом. Впереди всех шел он. Тот самый, из двора. Вчера — в пальто, сегодня — в идеально сидящей белой рубашке с расстегнутым воротником и черных брюках. Черные волосы, слегка смуглая кожа, спортивное телосложение, которое угадывалось даже под одеждой. И глаза — черные, как ночь, бездонные. Пока он проходил, я мельком заметила татуировку, сложный узор, покрывавший почти всю его левую руку от плеча до локтя, не захватывая кисть.

Я не знала, кто он, но инстинкт подсказывал: это тот, кого лучше обходить за три версты. Я рванула к дальнему ряду, к стене, благодарная темным стеклам очков, скрывающим мой взгляд. Он с друзьями не спеша уселся в центре первого ряда, будто на троне. Весь воздух в аудитории сместился в их сторону.

Лекция была о базовых принципах экономики. Я открыла новый блокнот, стараясь сосредоточиться. Но каждая клеточка моего тела была настороже. Я чувствовала его спиной. Четыре года в клетке научили меня чувствовать взгляд хищника.

На перерыве я снова заблудилась. Стояла в коридоре, растерянно глядя на карту кампуса, когда к мне подошла девушка с доброжелательной улыбкой.

— Потерялась? Я тоже в прошлом году постоянно путалась. Тебя как звать? Я Алиса, из группы М-101.

Я молча кивнула, стараясь не встречаться с ней взглядом. Ее открытость и готовность помочь вызывали во мне тревогу. В приюте я научилась не доверять никому.

— Спасибо, я сама разберусь, — пробормотала я, глядя в пол.

— Да не стесняйся! — она весело улыбнулась. — У тебя же следующая пара с нами? Основы бизнес-этики у Райтмана?

Я кивнула, чувствуя, как затекаю в углу. Издали доносился смех — Арсений и его друзья стояли в конце коридора, наблюдая за окружающими с высоты своего положения. Он не смотрел в мою сторону, но я чувствовала его присутствие, как магнитное поле.

— Пойдем вместе, — Алиса взяла меня под руку. — Я покажу дорогу.

Ее прикосновение заставило меня вздрогнуть. Я едва сдержала инстинктивное желание резко отдернуть руку, как делала бы в клетке. Вместо этого я позволила ей повести меня, чувствуя, как каждый мускул напряжен до предела.

Мы прошли мимо Арсения и его компании. Один из его друзей что-то шепнул ему на ухо, и тот мельком взглянул на нас. В его черных глазах не было интереса — лишь легкая насмешка над этой сценой "сестринской помощи".

— Спасибо, — пробормотала я, когда мы подошли к нужной аудитории.

— Не за что! — Алиса улыбнулась. — Может, сядем вместе?

— Я... я предпочитаю сидеть одна, — сказала я, уже отступая к дальнему ряду.

На ее лице мелькнуло разочарование, но она лишь пожала плечами и направилась к своим подругам.

---

Вернувшись в свою комнату в общежитии, я обнаружила, что вторая кровать занята. На тумбочке стояла дорогая косметичка, а на стуле висело ярко-розовое пальто. Из-за двери ванной доносился шум воды и чей-то девичий голос, напевавший поп-хит.

Я молча подошла к своему столу, чувствуя, как мое и без того крошечное личное пространство сжалось еще сильнее. Первым делом я сняла очки и провела рукой по переносице, чувствуя усталость. Затем расплела косу, и волосы золотистым водопадом рассыпались по плечам. На несколько мгновений я позволила себе просто подышать, глядя в зеркало на свое незамаскированное лицо.

Дверь ванной открылась, и из нее выпорхнула девушка моего роста в плюшевом халате с единорогами. Мокрые рыжие волосы, веселые зелёные глаза.

— О! Привет! — она улыбнулась мне во всю ширину лица. — Ты моя соседка? Я Соня! Соня Лебедева.

Она протянула руку. Я медленно пожала ее кончики пальцев, инстинктивно отводя взгляд.

— Полина.

— Ой, какие у тебя красивые волосы! — воскликнула она. — И глаза... Зеленые! Как изумруды!

Я моментально надела очки назад, словно пойманная на месте преступления. — Спасибо, — пробормотала я.

— Супер! Слушай, я тут уже все осмотрела. На втором этаже — скукота смертная, но на третьем, представляешь, есть кафе с крутым капучино! Пойдем завтра?

Я смотрела на ее открытое лицо, на эту готовую дружбу, и чувствовала только панику. Как я буду скрывать свои ночные уходы, свои синяки, свое прошлое от этого солнечного лучика?

— Я... я буду занята, — пробормотала я, отворачиваясь к своему столу.

— А, ну ладно, — в ее голосе прозвучала легкая обида, но ненадолго. — Тогда в другой раз! О, мне папа звонит!

Она умчалась к своему телефону, оставив за собой шлейф фруктового аромата.

Я села на кровать и закрыла глаза. Первый день. Первая попытка знакомства. Первая соседка. Слишком много «первого». Слишком много людей.

До первого боя по новому контракту оставалось двадцать семь дней.

Я разжала ладонь. На ней остались красные следы от ногтей.

Терпи, Полина, сказала я себе. Терпи. Ради того, что важнее.

Неделя пролетела в попытках стать тенью. Я выработала маршрут: общежитие — лекции — библиотека — общежитие. Я сидела на последних партах, отвечала только когда вызывали, и то односложно. Я стала идеальной серой мышью. Почти.

Единственным постоянным раздражителем в моей новой жизни оказалась Соня. Моя соседка не оставляла попыток "расшевелить" меня.

— Полин, ну посмотри, какое платье я на вечеринку выбрала! — она влетела в комнату, размахивая телефоном перед моим носом. На экране было ярко-красное платье, которое кричало о себе громче, чем Соня.

— Красиво, — пробормотала я, не отрываясь от конспекта.

— Тебе хоть цвета покажи! — она вздохнула, но тут же переключилась. — А хочешь, я тебе сделаю вечерний макияж? У меня новые тени...

— Нет, спасибо, — я отодвинулась, когда она потянулась к моим волосам. — Мне и так нормально.

Ее лицо на мгновение стало грустным.

—Ты вообще когда-нибудь расслабляешься? Мы же соседки! Можно подумать, ты секретный агент под прикрытием.

Я замерла, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Слишком близко к правде.

— Просто... у меня много учебы, — соврала я, отворачиваясь.

Соня покачала головой, но не настаивала. Ее настойчивость была как солнечный свет — навязчивая, но не злая. И от этого еще труднее было сохранять дистанцию.

---

Мир мажоров жил по своим законам. Арсений Волков и его «Стая» были небожителями. А вокруг них крутилась своя свита — «прихвостни», как их называли за глаза. Студенты, которые готовы были на все, чтобы хоть краем глаза заглянуть в их мир.

В среду, после третьей пары, меня вытолкал из аудитории голод. Я направилась в столовую и, как всегда, устроилась в самом дальнем углу.

Я уже доедала, когда к моему столику подошли двое «прихвостней» — Димка и Стас. Димка, долговязый, с вечно заискивающей улыбкой, и Стас, коренастый, с наглым прищуром.

— Ну что, Орлова, как салатик? — начал Стас, громко, на всю столовую. — Питаешься как птичка, я смотрю.

Димка хихикнул, подыгрывая:

—Может, добавить тебе в рацион чего-то эдакого? Например, приглашение от самого Волкова?

Я продолжала есть, не глядя на них.

— Эй, тебе говорят! — Стас стукнул ладонью по столу, заставив мою вилку подпрыгнуть. — Сегодня вечеринка на пятом этаже. Арсений сказал — приведите ту серую мышь, пусть развеется. Это тебе не предложение, это приказ.

Я медленно подняла на них глаза. Через их плечи я увидела Арсения. Он стоял у входа с Марком, наблюдая за этой сценой с холодным любопытством.

— Я не хочу на вечеринку, — тихо сказала я.

— Ты не поняла, — Димка наклонился ко мне, его дыхание пахло жвачкой. — Тебя лично Волков зовет. Это как выиграть в лотерею.

— Особенно для такой как ты, — добавил Стас с презрительной усмешкой. — Шанс выбиться в люди.

В столовой затихли. Все ждали моего ответа. Я чувствовала, как гнев поднимается во мне, горячий и знакомый. Но я сжала кулаки под столом.

— Передайте Волкову, — сказала я четко, глядя теперь прямо на Арсения, — что я ценю его "щедрость", но мой ответ — нет.

Лица прихвостней исказились от недоверия. Стас покраснел:

—Ты совсем дура? Ты понимаешь, что только что сделала?

Но я уже не слушала его. Мой взгляд был прикован к Арсению. Его лицо оставалось непроницаемым, но в черных глазах что-то изменилось. Исчезла отстраненность, появилась... оценка. Холодная, безжалостная оценка хищника, который только что получил отпор от добычи и теперь решал, как лучше ее сломать.

Я поняла это по одному лишь взгляду. Он не простит этого публичного унижения. Неважно, что инициатива исходила не от него — его имя было произнесено, его авторитет поставлен под сомнение. И теперь он обратит на меня все свое внимание.

Я встала, взяла поднос и пошла к выходу, чувствуя его взгляд на своей спине. Он был тяжелым, как свинцовый плащ, и таким же холодным.

Война была объявлена. И в его глазах я уже прочитала первый приговор.

Арсений

Я терпеть не могу, когда мое имя используют без моего разрешения. Особенно какие-то никчемные прихвостни, которые думают, что могут купить себе место в моей тусовке, унижая таких же лузеров, как они сами.

Когда Димка и Стас подошли к ее столику, я это сразу заметил. Но не стал вмешиваться. Любопытно было посмотреть, как она отреагирует. Эта серая мышка, Полина Орлова, которая с первого дня вела себя так, будто ее здесь нет.

Она была… раздражающе незаметной. Не лебезила, не заискивала, не пыталась привлечь внимание, как остальные. Просто тихо существовала на периферии моего мира. В первые дни я думал, что она просто стеснительная. Потом — что умная и понимает свое место. Но сейчас…

«Мой ответ — нет».

Ее слова повисли в воздухе столовой, звонкие и четкие, как удар стеклом о камень. И этот взгляд. Из-под этих дурацких очков, прямо на меня. Не испуганный, не умоляющий. Холодный. Оценивающий.

Никто не отказывает мне публично. Никто. Даже по недоразумению.

Марк фыркнул рядом:

—Ну ты видал? Мышь зарычала.

Я не ответил. Продолжал смотреть, как она уходит. Ее осанка, движения… В них не было суеты жертвы. Была собранность. Как у солдата. Или у заключенного, который привык к постоянной опасности.

— Найти о ней все, — тихо сказал я Марку, не отрывая взгляда от ее удаляющейся спины. — Откуда, кто родители, почему на бюджете. Все.

Марк удивленно поднял брови:

—Серьезно? Ты собираешься с ней возиться?

— Она только что публично послала меня, — мой голос прозвучал ровно, но Марк сразу понял. — Никто не должен сомневаться, что здесь слово «Волков» — закон. Если я это спущу, завтра мне любой школьник сможет наступить на ногу.

Это был не просто каприз. Это был вопрос поддержания иерархии. Моего положения. Того, что отец называл «контролем над территорией». У нас в семье не прощают слабости. Даже мелкие.

Но кроме принципа было и другое. Любопытство. Та, что прячется за большими очками и мешковатой одеждой, явно что-то скрывала. И я ненавидел чужие секреты. Особенно те, что хранились с таким вызовом.

Вечером, когда мы поднимались на пятый этаж, Илья протянул мне планшет.

—Орлова Полина. Восемнадцать лет. Выросла в приюте «Надежда». Поступила по квоте для сирот. Школу окончила с отличием.

Приют. Вот оно что. Объясняло многое. Осторожность. Умение быть невидимой. Но не объясняло того стального взгляда. В приютах не учат такому бесстрашию. Там учат выживать, подчиняться или ползать.

— Этого мало, — сказал я, просматривая скудное досье. — Нужно больше. Куда она пропадает после пар? С кем общается? Что делает в свободное время?

— Арс, да она же никто, — пожал плечами Илья. — Какой в этом смысл?

Смысл был. Она посмела бросить мне вызов. А значит, стала моей проблемой. Моим проектом. Я доберусь до ее сути, разберу по косточкам и покажу, каково это — перечить Волкову. Я найду ее слабое место и нажму на него.

И когда она будет стоять передо мной сломленная, я, наконец, пойму, что же скрывается за этой серой маской. Была ли это просто глупость? Или в ней действительно есть что-то… стоящее моего внимания.

Я посмотрел в окно на огни города. Эта мышь только что сама подписала себе приговор. И я с удовольствием приведу его в исполнение.

Полина

Тишина. Вот чего я ждала после того случая в столовой. Громких насмешек, пакостей, открытых издевательств. Но вместо этого — ничего. Абсолютно ничего.

Арсений Волков не подходил ко мне, не смотрел в мою сторону, не упоминал моего имени. Его прихвостни тоже обходили меня за три версты. Казалось, они все просто вычеркнули меня из своего поля зрения.

И это было хуже всего.

Я знала, как работают хищники. Они не нападают сразу. Они выжидают, создавая атмосферу страха и неопределенности. Именно это он и делал. Каждый день, когда я приходила на пары, я чувствовала это — незримое, давящее внимание. Как будто за мной постоянно наблюдали через одностороннее зеркало.

Я усилила меры безопасности. Теперь я меняла маршруты от общежития до корпусов. Перестала есть в столовой, носила еду с собой. Проверяла, не следят ли за мной. Паранойя? Возможно. Но в приюте я научилась доверять инстинктам. А инстинкты кричали, что буря приближается.

Соня, конечно, ничего не замечала.
—Полин, ты чего такая напряженная? — спросила она как-то утром, пока я заплетала косу так туго, что болела голова. — У тебя лицо, как будто ты на войну собралась.

Ты не знаешь, насколько близко к правде, — подумала я.

— Просто учеба, — пробормотала я, натягивая капюшон. — Сегодня сложная контрольная.

— А, понятно! — ее лицо просияло. — Тогда держи! — она сунула мне в руку шоколадку. — Для мозгов!

Я смотрела на эту яркую обертку в своей руке. Простой жест доброты. А я не знала, как на него реагировать. В приюте подарки всегда имели скрытый смысл — либо тебя хотели в чем-то использовать, либо это была ловушка.

Но я уже успела заметить, что Сонина доброта — не всеобщая.
На прошлой неделе я видела, как она поставила на место парня с нашего потока, который пытался списать у ее подруги. Всего парой фраз, сказанных спокойно, но с такой силой в голосе, что он моментально сдулся. А вчера она вступилась за первокурсницу, которую старшекурсники заставляли купить им кофе. Соня не кричала, просто встала рядом и сказала: "Ребята, вы серьезно? Вам самим не стыдно?" И они отступили.

Соня не была наивной простушкой. Она выбирала, с кем быть мягкой, а где проявить характер. И почему-то выбрала меня для своей дружбы.

— Спасибо, — я сунула шоколадку в карман, чувствуя неловкость.

— Не благодари! — Соня улыбнулась и выпорхнула из комнаты.

Я осталась одна, сжимая в кармане ту самую шоколадку. Иногда мне казалось, что Сонина доброта — это такое же испытание, как и злость Волкова. Просто с другой стороны.

Вечером, пока Соня была на вечеринке, я получила сообщение. Без подписи, с незнакомого номера.

«Напоминание. Через 23 дня. Будь готов»

Артём. Мое сердце упало. Двадцать три дня до следующего боя. До того, как «Призрак» снова выйдет на арену. До того, как мне придется снова стать тем, кем я пыталась перестать быть.

Я спрятала телефон и достала шоколадку. Развернула ее. Сломала пополам. Попробовала маленький кусочек. Он был сладким. Слишком сладким. Как будто я разучилась чувствовать простые вкусы.

Я сидела на своей кровати, в полной тишине комнаты, и ждала. Ждала, когда с другой стороны двери послышатся шаги Сони. Ждала, когда в социальных сетях всплывут компрометирующие фото. Ждала, когда Волков, наконец, сделает свой ход.

Но ничего не происходило. Только тикали часы, отсчитывая секунды до неизбежного. И в этой тишине я поняла самую страшную вещь.

Я была готова к его атаке. Я была готова к жестокости, к насмешкам, к пакостям. Но я не была готова к этому ледяному, терпеливому ожиданию. К тому, что он давал мне время. Время подумать. Время испугаться. Время... соскучиться по адреналину.

И это пугало больше всего. Потому что где-то в глубине, под всеми слоями страха и осторожности, та самая часть меня, что выживала в клетке, начинала скучать по битве. И это было опаснее любого Волкова.

Полина

Буря пришла не с громом и молнией, а тихо, как подкравшийся хищник. Сначала я заметила, что Алиса, та самая девушка, что помогала мне в первый день, перестала встречаться со мной глазами. Потом, когда я села в аудитории, соседние места вокруг меня оставались пустыми, будто вокруг меня было невидимое поле отторжения.

Отвержение было не новым — с первого дня на меня смотрели как на чужую. "Сирота", "бездомная", "случайная попутчица" — я видела эти мысли в их взглядах. Некоторые преподаватели тоже смотрели на меня с сомнением, будто задаваясь вопросом: "Что забыла эта приютская в университете для мажоров?" Но раньше это было просто фоновым шумом. Теперь же, после истории в столовой, отчуждение стало оружием.

На паре по экономике профессор неожиданно вызвал меня к доске с сложной задачей, хотя до этого никогда не обращал на меня внимания. Я решила ее, но он придрался к оформлению и снизил балл. Мелочь, но показательная.

В столовой, когда я попыталась сесть за столик с одногруппниками, они вдруг вспомнили, что им нужно срочно уйти. Все кроме Сони.

— Что за детский сад? — громко сказала она, бросая взгляд в спину уходящим. — Сидят тут, как испуганные кролики.

— Ты не боишься со мной общаться? — спросила я тихо, ковыряя вилкой салат.

Соня фыркнула:
—Полин, мой папа — военный прокурор. Я с детства вижу, как люди пытаются давить друг друга властью. Эти мажорные сопляки меня не пугают. — Она наклонилась ближе. — Кстати, я кое-что узнала. Тот парень Димка, который к тебе приставал, — его отец как раз ведет дело против одного из предприятий Волковых. Думаю, не случайно он так старается выслужиться.

Эта информация заставила меня насторожиться. Если Соня права, то давление на меня — это не просто школьные разборки. Это часть какой-то более сложной игры.

---

Тишина становилась все громче. Ни писем, ни угроз, ни сообщений. Только это давящее ощущение, что за мной наблюдают. Что каждая моя реакция фиксируется и анализируется. Волков не нападал — он изучал. И это было хуже любой открытой агрессии.

Вечером, когда Соня ушла в спортзал, я щелкнула замком, повернув ключ до упора. Теперь я была в безопасности. Я отодвинула кровать, расстелила на полу одеяло — глушило звук. Тело, отвыкшее от полноценных тренировок, жаждало нагрузки.

Я начала с разминки — плавные движения, растяжка. Потом перешла к отжиманиям, приседаниям, упражнениям на пресс. Все бесшумно, все контролируя. Адреналин начал понемногу возвращаться, разгоняя кровь. Я закрыла глаза, представляя перед собой грушу, и перешла к отработке ударов — быстрые джебы, мощные кроссы, резкие низкие кики.

Я была так поглощена процессом, так уверена в своей изоляции, что не услышала шагов в коридоре.

Резкий, металлический скрежет поворачивающегося в замке ключа прозвучал как выстрел.

Я замерла в боевой стойке, сердце бешено заколотилось. Дверь распахнулась. Соня стояла на пороге, ее глаза были широко раскрыты от удивления, а рука все еще сжимала ее собственный ключ.

— Что это... — она не закончила, ошеломленно глядя на мою стойку, на вспотевшее лицо, на сдвинутую мебель.

У меня перехватило дыхание. Глупая, глупая ошибка! Я так привыкла к одиночеству в приюте, где у меня была своя каморка, что не подумала об очевидном — у соседки есть свой ключ!

Я мгновенно выпрямилась, стараясь дышать ровнее.—Йога, — выдохнула я, и голос мой прозвучал хрипло. — Для расслабления.

Соня медленно кивнула, закрывая за собой дверь. Ее взгляд был пристальным и серьезным.—Крутая йога, — сказала она наконец. — С элементами карате, да? Или это больше на кикбоксинг похоже?

Она все видела. Слишком много.

— Соня, я...—Не надо, — она подняла руку. — Не надо мне врать. Я не знаю, что ты скрываешь и почему. Но я вижу — ты не просто странная тихоня. — Она сделала паузу. — И знаешь что? Мне это даже нравится.

Я смотрела на нее, не в силах найти слова. Я ожидала страха, непонимания, может быть, даже отвращения. Но не этого спокойного принятия.

— Мой папа учил меня кое-чему, — продолжила Соня, ее голос стал тише. — Не только как ставить на место наглых парней. Но и как защищаться. Говорил, в нашем мире это никогда не помешает. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Так что если тебе нужна помощь... или просто прикрытие... я в игре.

Она повернулась, чтобы пойти к своему столу, но обернулась на полпути.—И, Полин... в следующий раз, если будешь заниматься своей... йогой... просто предупреди. Я посижу в коридоре, постучу, если кто пойдет.

Она улыбнулась, и в этой улыбке не было ни капли насмешки. Была какая-то новая, неожиданная солидарность.

Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как почва уходит из-под ног. С одной стороны — незримое, но ощутимое давление Волкова, усугубленное изначальным неприятием окружающих. С другой — эта назойливая, проницательная забота Сони, которая видела гораздо больше, чем я хотела показывать.

И где-то посередине — я, с моими секретами, которые с каждым днем становилось все труднее хранить. До боя оставалось меньше трех недель, а я уже чувствовала себя в клетке. Только на этот раз решетки были невидимыми, но от этого не менее прочными.

Полина

Тишина закончилась. Волков начал свою атаку, и делал это с холодной, расчетливой точностью. Не сам, конечно, но теперь их действия были более изощренными, более целенаправленными. Словно кто-то направлял их, давал указания.

В понедельник утром я обнаружила, что мой замок в общежитии залит суперклеем. Пришлось вызывать слесаря. Соня, стоя рядом, сжимала кулаки от бессильной ярости.

Во вторник на лекции по экономике я открыла конспект и обнаружила, что все страницы исписаны оскорбительными словами. «Нищенка», «приютская», «знай свое место». Почерк был неровным, явно чужой. Я молча закрыла тетрадь и весь час сидела, глядя в одну точку, чувствуя, как жгучий стыд и гнев поднимаются к горлу. Я проглотила их, как делала всегда. Но Соня, сидевшая рядом, видела, как побелели мои костяшки.

В среду в столовой кто-то «случайно» толкнул меня, когда я несла поднос с едой. Тарелка с супом упала на пол с оглушительным грохотом. На мгновение в зале воцарилась тишина, а затем раздался сдержанный смех. Я стояла в луже супа, чувствуя, как десятки глаз впиваются в меня. Предательские слезы защекотали глаза, но я не позволила им упасть.

— Чего смотрите?! Заняться нечем?

Голос Сони прозвучал как хлопок.Она встала между мной и окружающими, ее взгляд был таким острым, что смешки мгновенно стихли.

—Подонок, — бросила она тому, кто толкнул меня, и, не глядя на него, наклонилась, чтобы помочь мне собрать осколки.

— Не надо, — тихо сказала я. — Я сама.

— Молчи, — отрезала она, но без злости. — Мы вместе.

И мы собирали осколки под пристальными взглядами всего зала. В тот момент я поняла, что ее дружба — не просто слова.

Но самый неприятный инцидент произошел в четверг, после физры. Я, как всегда, дождалась, когда душевая и раздевалка полностью опустеют. Мне нужно было провести быстрый осмотр.

Я повертела кистями, сжала и разжала кулаки. Свежих синяков не было, но костяшки на правой руке, вечно шершавые и сбитые, горели огнем после вчерашней изматывающей тренировки в подвале. Я провела пальцами по ним, чувствуя знакомые мозоли. Это был мой тайный знак, моя печать другого мира. Я быстро смыла пот, завернулась в полотенце и вышла из душевой кабинки... и замерла.

Мой шкафчик был распахнут. Внутри — пусто.Сердце упало.На лавке лежала записка, напечатанная на принтере: «Ищешь свои тряпки? Проверь воду в бассейне».

Холодная волна прокатилась по телу. Это было уже не просто пакость. Это было унижение, рассчитанное на публичность. Оставить меня одну, в одном полотенце, в общественном месте. Заставить бегать по университету в поисках одежды.

— Полина? Ты еще здесь? — из-за угла появилась Соня. Она уже была одета. Ее взгляд скользнул по моему лицу, по пустому шкафчику, и все стало понятно без слов. Ее лицо стало маской холодной ярости. — Сиди. Жди. Никуда не уходи.

Она вышла, и я осталась одна в звенящей тишине раздевалки, прижимая к груди влажное полотенце. Минуты тянулись мучительно долго. Каждый звук за дверью заставлял меня вздрагивать.

Вернулась она примерно через семь минут. В ее руках была моя спортивная форма.—Нашла, — ее голос был низким и опасным. — В фильтре для очистки воды бассейна. Мокрое все, конечно.

Я молча взяла одежду. Она была холодной и тяжелой от воды.—Кто? — единственное слово, которое я смогла выжать.

— Димка, — ответила Соня. — Поймала его, когда он пытался сбежать с третьего этажа. Я ему кое-что сказала.

— Что именно?—Что если он или кто-либо еще тронет мою подругу, его отец получит полное досье на его университетские «подвиги» раньше, чем он сам соизволит позвонить папе и попросить денег на новые кроссовки, — она выдохнула, и гнев в ее глазах сменился на усталую решимость. — Думаю, теперь он сто раз подумает, прежде чем сделать еще какую-нибудь хрень.

Я смотрела на нее, и комок в горле сжался еще туже. Она ввязывалась в войну, которая не была ее. Рисковала своим положением, своей репутацией.

— Соня... — мой голос сорвался. — Спасибо. Правда.

— Да брось, — она махнула рукой, но я видела — ей было не все равно. Ее щеки горели румянцем. — Пойдем, выжмем эту дребедень и купим тебе новый костюм. А то этот теперь пахнет хлоркой и предательством.

Мы вышли из раздевалки вместе. Она – решительная и прямая, я – промокшая, но уже не одинокая.

И именно в этот момент мы столкнулись с Ильей. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, с характерной для него спокойной наблюдательностью. Его взгляд скользнул по моей мокрой форме в руках, затем перешел на Соню.

— Проблемы, Лебедева? — его голос был ровным, но в нем слышалась легкая насмешка.

Соня мгновенно превратилась в ежика.— Никаких проблем, которые я не могу решить, — отрезала она, поднимая подбородок. — В отличие от некоторых, кто предпочитает стоять в сторонке и делать умное лицо.

Уголок губ Ильи дрогнул.— Я просто наблюдаю. Интересно, сколько времени пройдет, прежде чем твое рыцарство наскучит тебе самой.

— А тебе не интересно, сколько времени пройдет, прежде чем твое равнодушие сделает тебя окончательно бесчеловечным? — парировала Соня.

Они стояли друг против друга — она с горящими глазами, он с холодной усмешкой. Между ними висело нечто большее, чем просто неприязнь. Казалось, они говорили на разных языках, принадлежали к разным мирам.

— Пойдем, Полина, — наконец сказала Соня, разрывая этот напряженный взгляд. — Здесь пахнет цинизмом.

Мы прошли мимо, и я почувствовала на себе взгляд Ильи. Он был тяжелым и анализирующим. Казалось, он не столько осуждал Соню, сколько пытался понять ее мотивы. А может, и мои.

Когда мы вышли на улицу, Соня все еще была взволнована.— Ненавижу этих самодовольных ублюдков, — выдохнула она. — Особенно его. Он всегда смотрит свысока, как будто знает что-то, чего не знают остальные.

Я молчала. В их противостоянии была какая-то странная химия, но сейчас было не время об этом говорить.

Где-то в глубине, под слоями страха и осторожности, шевельнулось новое, незнакомое чувство. Не просто благодарность. Чувство, что за спиной у меня появилась стена. И это было одновременно страшно и невыразимо ценно.

Война продолжалась. Но теперь у меня был союзник.

Дни до выходных тянулись мучительно медленно. Напряжение после истории с раздевалкой витало в воздухе, но теперь атаки стали другими — более мелкими, почти невидимыми, но оттого еще более изматывающими.

В среду кто-то «случайно» рассыпал канцелярские кнопки на моем стуле перед парой. Я заметила их в последний момент — блеск металла под светом ламп. Соня, сидевшая рядом, побледнела от ярости. Мы молча убрали кнопки, но весь урок я чувствовала на себе чей-то пристальный взгляд.

В четверг появилась новая проблема — двоюродная сестра Димки, Лера. Худая, язвительная блондинка с острым языком. Она «случайно» пролила на меня кофе в коридоре, сделав вид, что поскользнулась.
—Ой, извини! — сказала она сладким голосом, пока темное пятно расползалось по моей толстовке. — Такая неуклюжая! Но тебе не привыкать к грязи, да?
Соня тут же встала между нами.—Лера, твой кузен уже получил предупреждение. Хочешь, чтобы и твои родители узнали о твоих «успехах»?
Лера скривила губы,но отошла, бросив на меня злобный взгляд.

В пятницу на лекции по менеджменту профессор неожиданно объявил о формировании команд для группового проекта. Когда стали называть составы, я услышала свое имя в одной группе с Димкой, Лерой и его дружками. Он обернулся и послал мне ухмылку, полную обещания будущих трудностей.
Соня, сидевшая через ряд, тут же подняла руку:
—Профессор, я хочу перейти в группу к Полине. Преподаватель удивленно поднял брови,но кивнул. Димка перестал ухмыляться.

Вечером я сидела на кровати, сжав кулаки. Групповой проект... недели совместной работы с теми, кто меня ненавидит...
—Не переживай, — Соня села рядом. — Я не дам им тебя в обиду. К тому же, — она хитро улыбнулась, — у меня есть план, как сделать эту работу невыносимой для них, а не для нас.

Эти дни показали мне одну важную вещь: я научилась справляться с атаками. Да, было тяжело. Да, каждый вечер я возвращалась в комнату с содранными в кровь нервами. Но я не ломалась. И во многом — благодаря Соне.

---

Суббота. Первый день за долгое время, когда я проснулась без привычного чувства тяжести на душе. Солнечные лучи пробивались через шторы, освещая нашу комнату. Соня уже не спала, сидела на кровати с телефоном.

— Проснулась! — она улыбнулась. — Слушай, сегодня такой классный день. Давай куда-нибудь сходим? В кино? В кафе? В центр? Забудем на день о Димках и Лерах!

Я потянулась, чувствуя непривычную расслабленность.—Я... не была в центре, — призналась я тихо. — Ни разу.

Сонины глаза округлились.
—Ни разу? Серьезно? Ну тогда тем более надо ехать!

Пока я собиралась, она наблюдала за мной. Я как всегда надела свою униформу — серую толстовку, темные джинсы, стала заплетать косу.

— Полин, а почему ты всегда так... — она сделала жест рукой, — прячешься?

Я замерла с расческой в руках.—Я не прячусь.

— Врешь, — она мягко улыбнулась. — У тебя лицо модели, честно. И волосы такие красивые... А ты их в тугую косу. И очки эти... Зачем?

Я опустила взгляд. Как объяснить, что за моей внешностью охотились с детства? Что в приюте красивая девочка — мишень для насмешек и домогательств?

— Я не хочу выделяться, — повторила я свой привычный ответ.

Соня тихо хмыкнула, но не с насмешкой, а с теплотой.—Полин, поверь мне, — она подошла ближе.
— Даже если ты не хочешь выделяться, ты все равно выделяешься. Твоя... не знаю, внутренняя сила, что ли. Когда ты входишь в комнату, люди оборачиваются. Не потому что ты странно одета, а потому что от тебя веет такой энергией... Такое не спрячешь.

Ее слова заставили меня задуматься. Возможно, она была права. Все эти годы я пыталась скрыть не внешность, а саму себя. Того бойца, что жил во мне.

— Ладно, не будем портить день, — Соня махнула рукой. — Поехали в центр? Я покажу тебе город!

---

Когда мы вышли из метро в центре, у меня перехватило дыхание. Я никогда не видела таких высоких зданий — они уходили в небо на пятьдесят, а то и больше этажей, их стеклянные фасады отражали облака. Я стояла, запрокинув голову, и не могла оторвать взгляд. В приюте самые высокие здания были пятиэтажками, а здесь... здесь небо казалось таким близким, но одновременно недостижимым.

— Нравится? — Соня с улыбкой наблюдала за моей реакцией.
— Они... огромные, — прошептала я. — Как люди могут строить такое?
— Привыкай, — она взяла меня под руку.

Центр города оказался оглушительным. Не в плане шума, а в плане красок, огней, людей. Я шла по брусчатке, чувствуя себя первооткрывателем. Соня тащила меня за руку, показывая то старинное здание, то модный бутик, то уличных музыкантов.

Мы сходили в кино. Я никогда не была в современном кинотеатре — только в школьном актовом зале, где показывали старые фильмы. Я смотрела на огромный экран, поглощая попкорн, и чувствовала себя обычным подростком. Таким, каким я никогда не была.

Потом мы пошли в кафе. Не в университетскую столовую, а в настоящее кафе с ароматом кофе и свежей выпечки. Соня заказала два огромных куска торта.

— Так, — она положила локти на стол. — Рассказывай. Что ты чувствуешь, впервые увидев центр города?

Я задумалась, подбирая слова.
—Он... живой. И немного пугающий. Столько людей... столько жизней... И эти небоскребы... Мне кажется, они могут рухнуть в любой момент.

— А знаешь, что я чувствую? — Соня наклонилась вперед. — Я чувствую, что наконец-то вижу тебя настоящую. Ты сегодня улыбаешься чаще, чем за все предыдущие недели.

Она была права. В этот день я позволила себе расслабиться. Мы болтали обо всем — о книгах, о музыке, о мечтах. Я рассказала ей о жизни в приюте — не все, конечно, но больше, чем кому-либо. О том, как мы по ночам рассказывали друг другу сказки. О том, как я мечтала найти свою семью.

— А ты не помнишь их совсем? — спросила Соня.

— Только обрывки, — я покачала головой. — Запах яблочного пирога... чьи-то теплые руки... и огонь. Всегда огонь.

Она не стала допытываться, за что я была ей благодарна. Вместо этого она рассказала о своем детстве — о строгом отце-прокуроре, о том, как он учил ее постоять за себя, о матери, которая умерла, когда Соне было десять.

— Поэтому я так цепляюсь за тебя, — призналась она. — Я вижу в тебе ту же силу, что и в папе. Только ты ее прячешь, а он — нет.

Мы просидели в кафе до вечера, а потом медленно пошли к метро. Город зажигал огни, и в этом освещении он казался уже не таким пугающим.

— Спасибо, — сказала я, когда мы подходили к общежитию. — За сегодня.

— Не за что, — она обняла меня за плечи. — Мы еще много куда сходим. Как только разберемся с этим Волковым и его дружками.

Фамилия Арсения прозвучало как холодный душ. За весь день я ни разу о нем не вспомнила. И о боях. И о подвале. Я просто была Полиной — девушкой, которая гуляет с подругой по городу.

Но теперь реальность возвращалась. Война никуда не делась. Снова лекции, напряженные взгляды, необходимость быть настороже.

Однако теперь все было иначе. Потому что теперь я знала — что бы ни случилось, я не одна. И это знание согревало сильнее, чем любое солнце.

 Арс

Прошла неделя. Целых семь дней, а эта проклятая Орлова все еще не сломана. Более того — она стала еще более неуязвимой. Благодаря Лебедевой.

Я сидел в своем кабинете на пятом этаже, пересматривая отчеты о происшествиях за неделю. Кнопки на стуле — бесполезно. Кофе, пролитый Лерой, — смехотворно. Даже групповой проект, где я специально свел их в одной команде, не дал желаемого результата. Лебедева встала горой за свою новую подружку.

Марк нервно прохаживался по комнате:

—Я же говорил, что нужно было действовать жестче! Эта рыжая стерва все портит!

— Заткнись, — я не повысил голос, но он сразу замолчал. — Жесткие методы приведут к проблемам с ее отцом-прокурором. Ты хочешь, чтобы наши отцы узнали, что мы не можем справиться с двумя студентками?

Илья, сидевший в кресле у окна, молча наблюдал за нами. Наконец он сказал:

—Они не просто держатся. Они стали сильнее. Орлова теперь почти не реагирует на провокации. А Лебедева... — он сделал паузу, — она явно получает удовольствие от этого противостояния.

— Получает удовольствие? — я резко повернулся к нему. — Что это значит?

— Она не просто защищает Орлову. Она ищет конфликта. Вчера я видел, как она сама подошла к Лере и пригрозила ей, хотя та даже не смотрела в их сторону.

Это было ново. И интересно. Лебедева превращалась из защитницы в агрессора. Возможно, в этом была наша возможность.

– Они провели субботу вместе в центре города, — продолжил Илья. — Похоже, Орлова впервые видела небоскребы. Стояла как завороженная.

Я представил эту картину. Серая, неприметная мышь, впечатленная блеском большого города. Но почему-то в голове не складывался образ простой провинциалки. Было в ней что-то... другое.

— Она не такая, как все, — сказал я вслух. — Обычные люди ломаются. Обычные люди ищут защиты или пытаются договориться. А она... она просто терпит. Молча. Как будто это не ее касается.

Марк фыркнул:

—Может, она просто тупая?

— Нет, — я подошел к окну. — Если бы она была тупой, не поступила бы на бюджет. Если бы была слабой, давно бы сдалась. В ней есть сталь. И мне нужно понять, откуда она взялась у приютской девочки.

Я повернулся к ним:

—Прекращаем все открытые атаки. Переходим к наблюдению. Полному. Я хочу знать о ней все — где она бывает после учебы, с кем общается, что читает, что ест. Все.

— Уже организовано, — кивнул Илья. — Но пока ничего подозрительного. Учеба, библиотека, общежитие. Иногда выходит с Лебедевой.

— Тогда увеличиваем наблюдение, — я чувствовал, как во мне закипает странное возбуждение. — Рано или поздно она совершит ошибку. Или мы заставим ее совершить ошибку.

После их ухода я еще долго стоял у окна. Внизу, на территории кампуса, я увидел их — Орлову и Лебедеву. Они шли из библиотеки, о чем-то разговаривая. Орлова слушала, что-то коротко отвечала. И в этой скупости движений, в этой сдержанности было столько скрытой силы...

Я сжал кулак. Хорошо. Пусть пока держится. Пусть думает, что может противостоять мне. Чем дольше сопротивление, тем слаще будет победа.

Но где-то в глубине сознания шевельнулась мысль: а что, если это не просто упрямство? Что, если за этой серой маской скрывается нечто действительно интересное?

Нет. Я не позволю себе увлечься. Она — вызов. Проблема, которую нужно решить. И я решу ее.

Как и все остальные.

Полина

Понедельник начался с того ощущения, что за мной наблюдают. Не просто случайные взгляды однокурсников — что-то более системное, постоянное. Когда я шла по коридору, в спину будто впивались десятки невидимых глаз. Когда я занималась в библиотеке, мне постоянно казалось, что кто-то стоит за моей спиной.

Соня сначала списывала это на паранойю.

—Ты просто нервничаешь из-за группового проекта, — говорила она, когда я в пятый раз за час оборачивалась. — Димка и Лера — отвратительные типы, но мы справимся.

Но к среде и она начала замечать неладное.

—Странно, — сказала она, когда мы выходили из столовой. — Илья сегодня третий раз проходит мимо нас. И не один, а с какими-то первокурсниками. Как будто показывает нас.

Я молча кивнула. Илья — самый спокойный и наблюдательный из «Стаи». Если он включился в игру, значит, Арсений перешел к чему-то более серьезному, чем детские пакости.

В четверг мы наконец собрались для работы над групповым проектом. Димка, Лера и еще два их парня сидели напротив нас в учебной аудитории с одинаковыми надменными выражениями.

— Ну что, бюджетницы, — начала Лера, — надеюсь, вы не потянете нашу команду вниз. А то нам не нужны плохие оценки.

Соня улыбнулась ей сладкой улыбкой:

—Не переживай, Лер. Если кто-то и потянет команду вниз, так это твой кузен. На прошлой неделе он на семинаре по экономике не смог назвать три основные формы собственности.

Димка покраснел, но промолчал. Мы распределили задачи — формально, с соблюдением всех формальностей. Они получили самую простую часть работы — сбор базовой информации. Мы с Соней взяли аналитику и подготовку презентации.

— До встречи через неделю, — бросила Лера, уходя. — Надеюсь, вы хоть что-то сделаете.

Когда они вышли, Соня тяжело вздохнула:

—Это будет долгая неделя.

––

Вечером, вернувшись в общежитие, я получила сообщение от Артёма: «18 дней. Не подведи».

Восемнадцать дней до боя. До того, как «Призрак» снова выйдет на арену. Я спрятала телефон, чувствуя, как по телу разливается знакомое напряжение. Двойная жизнь становилась все тяжелее. Днем — студентка, которая пытается выжить в мире мажоров. Ночью — боец, который готовится к очередному бою.

В пятницу наблюдение стало еще более явным. Когда мы с Соней вышли из университета, я заметила того же первокурсника, который следил за нами уже третий день подряд.

— Хочешь, я с ним поговорю? — предложила Соня.

—Нет, — я отрицательно покачала головой. — Это только усугубит ситуацию.

— Но мы не можем просто позволять им следить за нами! — взорвалась она.

—Можем, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Пусть следят. Они все равно ничего не найдут.

Я сказала это с большей уверенностью, чем чувствовала. На самом деле каждая минута под наблюдением заставляла меня нервничать. Я постоянно проверяла, не выдают ли меня сбитые костяшки, не слишком ли уверенная походка, не слишком ли прямой взгляд.

В субботу мы снова пошли в центр — на этот раз в большой книжный магазин. Соня хотела купить материалы для проекта, а я искала книги по криминалистике и психологии. Мне нужно было понять, как искать информацию о своей семье — с чего начать, куда обращаться.

— Опять они, — тихо сказала Соня, когда мы стояли у полки с психологической литературой. — Вон тот парень у входа — он был вчера возле общежития.

Я мельком взглянула на высокого парня в темной куртке. Да, я его уже видела. Несколько раз.

— Знаешь, что самое обидное? — Соня взяла с полки книгу. — Что из-за них мы не можем нормально расслабиться. Все время оглядываешься, ждешь подвоха.

— Привыкнешь, — я попыталась шутить, но шутка не удалась.

Мы вышли из магазина с полными сумками книг. Солнце светило ярко, люди спешили по своим делам, но над нами висела невидимая тень. Тень Арсения Волкова и его бесконечной игры.

Вечером, лежа в кровати, я думала о том, как все изменилось за последние недели. Раньше я была одна — против всего мира. Теперь у меня была Соня. Но также появился и более серьезный противник, который не собирался сдаваться.

До боя оставалось восемнадцать дней. До сдачи группового проекта — неделя. И бесконечное количество дней до того момента, когда Арсений Волков наконец оставит меня в покое.

Если он вообще когда-нибудь оставит.