Я в тебя верю

Иван Мороз 
-Опять этот убогий богадельню развел,- Митяй поморщился, брезгливо пристроив на край мраморной ступени свой начищенный, как нос бронзовой  кошки на улице Правды,  ботинок. Кошку эту студенты давно уж облюбовали. Считалось, если потрешь ей нос перед зачетом или экзаменом, сдашь, хоть ты и имени препода не помни совершенно. Кто эту глупость придумал, истории не известно, но кошачий нос студенты натиралии исправно. Верили. В какую только ерунду не поверишь ради желанного зачета. 

Ботинки Дмитрия Мещерского тоже, небось, терли чужие руки. Своих-то золотой мальчик из местной студенческой элиты точно не пачкал ни гуталином, ни воском. 

-Убери своих воробьев, Мороз, засрут все на хер. Это, - Митяй кивнул на величественное бело-голубое здание, -  чтоб ты знал, объект культурного наследия. 

Институт культуры  и высокого искусства (ИКиВИ) занимал старое поместье, некогда принадлежавшее  вельможе эпохи Петра. Успев  за первую сотню лет покочевать от хозяина к хозяину, трехэтажный дом с мезонином и лепниной в итоге приютил художников. 

-Это синицы, дурень, - беззлобно усмехнувшись, сидевший на ступенях худой, болезненного вида парень облизал сухие, растрескавшиеся губы, поднял голову чуть вверх, глядя в красивое, испорченное злой усмешкой лицо третьекурсника Мещерского. 

Митяя в институте знали все. И отца его тоже знали, по большей части, как извечного спонсора. Впрочем, спонсором не называли, возвысив до модного  и красивого “меценат”. Отстегивать сотни тысяч, чтобы твой туповатый сынок не вылетел с учебы - так себе меценатство, но кого это волновало? 

 Любитель птиц перевел взгляд на черный ботинок, поставленный будто нарочно чуть не на край его простенькой куртки.  Распахнутая пола небрежно укрывала первую из трех имевшихся ступеней крыльца у главного входа. До пар оставалось чуть меньше десяти минут. Студенты спешили  в родную альма матер, бережливо прижимая к груди планшеты, тубусы и переносные мольберты. Никто, кроме Митяя не возмущался,только насмешливо поглядывали на первака Морозова,  чьи ладони облюбовали желтопузые синицы, бесстрашно тюкавшие клювами по рассыпанным на блендой морозовской руке семечкам подсолнечника. 

-Синицы, значит? -  карие глаза Митяя недобро сощурились, гадливая ухмылка сошла с лица, придавая тому выражение хищное, портившее сочившимся прямо из зрачка ядом холеную рожу  первого красавца  института. Секунда, резкий выпад, испуганные птицы взволнованно взлетают в прозрачный, звенящий  декабрьскими холодами воздух. 

Рука Морозова, дрогнув, уронила на снег остатки семечек. Митяй, схватив парня за грудки,  склонился к его лицу так близко, как если бы собирался целовать любимую девушку. Только вот выражение его лица было далеко от романтического настроя. 

-Не видать тебе Синицыной, как своих ушей, оборванец, - вкрадчивая угроза звучала устрашающе, но Морозов смотрел на напавшего спокойно и без страха. - Куда тебе нищеброду такой бриллиант? Ясно-понятно? 

Иван Мороз тоже прищурился, но лишенный злобы погляд оставался спокойно-безмятежным. 

-Жаль мне тебя, Митяй. Мерзлая у тебя душа, - тихо заметил парень, даже не пытаясь вырваться из крепкого захвата напряженных до дрожи рук.  

-Себя пожалей, сиротинушка, - отпустив края чужой курки, Митяй брезгливо отер ладони о брендовые свои брюки и взорвался хохотом. 

 - Слышь, мужики? Жаль ему меня. Душа мерзлая. Ну чудак! Юродивый, как с учебников истории, -  ученым Митяй не был, но кичиться знаниями по истории любил. Словечки вворачивал из старых, часто не к месту, но полные раболепия почитатели из свиты местного князя щепетильным отношением к исторической правде не болели. 

-Митяй это для друзей, убожество. Для тебя Дмитрий Алексеевич. Уяснил? - отсмеявшись высокомерно процедил Митяй, добавив холодно: - Подойдешь ближе, чем на метр к Синицыной, я тебе ноги переломаю, чтоб удобнее было милостыню просить. Калекам, говорят, охотнее подают. 

-Митяй пойдем, до пары три минуты, тебя Глазунов не тронет, а мне еще зачет сдавать, - Сергею, лучшему другу, Мещерского, отец зачеты не покупал принципиально. Приходилось самому пахать, вот и переживал, бедняга, рискнув оторвать друга от забавы. Смелый парень, ничего не скажешь. 

Проводив Митяя и его свиту взглядом, Иван пожал плечами, запустил руку в карман куртки, выудив оттуда еще семечек и снова уселся на замороженную за ночь плиту, будто ему холода ни по чем. Синички тут же слетелись на насиженное место и продолжили безмятежно клевать подношение, веселя спешивших к началу пар студентов. 
Хотим сообщить, что 14 и 15 числа почти все наши истории можно купить с БОЛЬШОЙ скидкой.

Дорогие читатели! Если вам нравится история, обязательно ставьте сердечки. Это помогает автору и книге. Пишите комментарии, это кормит музу и, конечно, ЕСЛИ ВАМ НРАВЯТСЯ МОИ КНИГИ НЕ ЗАБУДЬТЕ
Приходите узнать, как сложилась его жизнь. 

-Опять опаздываете, Синицына? - вошедшая девушка, смущённо потупила взгляд. 

-Прошу прощения Ангелина Вячеславовна, - приятный голос, твердый вопреки очевидной неловкости ситуации, не дрогнул, с достоинством донеся истерзанную студентами формулу извинений до галерки. 

Сидевший там парень поднял взгляд. Голубые подбадривающие глаза встретились в колкими карими. 

–Войдите уже, Валерия. Не задерживайте лекцию, - утонченная дама за кафедрой позволила себе недовольно поджать четкие, графичные, как каждая черта ее аристократичного, пусть и немолодого лица, губы. Пожилая художница уже давно не писала масштабных полотен, лишь изредка в галерее Института появлялись ее малоформатные акварели и скромная весьма графика. Времена былой славы прошли, и теперь Ангелина Эзенбауэр, за глаза прозванная студентами Чумой, вбивала академичность рисунка в голову первогодок. После ее курса рисовали все. Как говорила сама Ангелина Вячеславовна даже те, кто от рождения рисовать не способен. 

-Талант - вещь, несомненно, важная. Но, к нашему с вами сожалению, только единицы им обладают. Для всех остальных есть тернистый путь практики и упорства, - обычно после этого на кафедре появлялся какой-то невероятно сложный натюрморт, Эзенбауэр выставляла несколько точек света, чтобы подкислить и без того нелегкую студенческую долю, и нажимала противно щелкавшую, как в шахматной партии, кнопку таймера. - У вас четверть часа, дамы и господа. Используйте это время с умом. 

Валерия Синицына, вздохнув, оглядела аудиторию. Лильки - лучшей подруги - сегодня не было, так что никто не позаботился приберечь для Леры, в самом деле частенько опаздывавшей на пары, место поближе и попрестижнее. Единственное вакантное насмешливо лезло на глаза, будто издеваясь. 

"Вдобавок ко всем моим бедам сегодня!", - мысленно простонав, Синицына поплелась вглубь класса, - "рядом с Морозом". 

Ивана знал весь вуз, и слава его была не та, за которой охотишься и которой завидуешь. Мороз слыл редким чудаком: слишком открытым, простым и каким-то несуразно-добрым. В мире давно уж не было таких деревенских простачков. Или казалось, что не было. Откуда выросшим в большом городе знать, как там, за пределами их прошитого высокими технологиями прогрессивного рая с выверенной системой социального деления. Иван будто не понимал негласных правил, мог спокойно подойти с непрошеным советом к именитому выпускнику с кучей наград и самомнением до Эвереста. Даже к преподам мог подойти с замечанием! Не боялся, так ещё и не смущался совершенно. 

Работавшая в секретариате третьекурсница Соболь растрещала подружкам, что Мороз учится на стипендию. Стипендиатов и так недолюбливали, считая второсортными, так этот ещё и вел себя не так, как остальные. Приехавший из какой-то дальней деревни на севере страны, Иван жил на квартире у старушки, помогал ей, говорят, по хозяйству вместо квартплаты. В Институте парня прозвали Блаженным или Индиго. Кажется, пошло с легкой руки Мещерского. Этот вечно задавал моду. 

Лерка аккуратно присела на стул, стараясь, сразу показать, что диалога не будет. Во-первых, потому что Чума со свету сведет за болтовню: в ее классе даже мухи не летали - боялись. Во-вторых, потому что таких странных друзей ей, Лере, водившей знакомство с элитой ИКиВИ, не нужно и даром. 

-Веришь? - вздрогнув от неожиданности, Лерка чуть не выронила из рук раскрытую сумку, из черного пуза которой торчал планшет для рисования, кожаный пенал с кистями и карандашами и молодежный любовный роман. 

- В любовь. В настоящую.- решив, что соседка не поняла вопроса, пояснил Иван, только теперь чуть развернувшись в ее сторону. Как, интересно, заметил книгу, если смотрел в свой набросок? Лера мстительно заглянула через руку, хоть парень и не таился вовсе. 

-Пфф, - как любая девушка, она хотела настоящей любви,как когда-то была у родителей, но в жизни попадались только примеры обратные, так что приходилось нырять за недостающими эмоциями в книгу. Читать и чувствовать самой, конечно, не одно и то же, но в голодный год и корка хлеба слаще медового пряника. - Чума если твои замки увидит воздушные, ты ей до пятого курса будешь экзамен пересдавать, - усмехнувшись, шепнула Синицына, но вопреки колкому замечанию, смотрела в рисунок Мороза с явным восхищением. Теперь-то ясно, почему ему стипендию дали! Замок (на самом деле не воздушный, как съязвила Лера, а ледяной) казался живым. Над высокими шпилями резного терема сияло солнце, оплявляя четырехгранную крышу одной из башенок. Несколько капель катились по склону, как шумная детвора с горки. Казалось, что в самом деле катились! Как будто рисунок живой и вот прямо в этот момент, пока ты смотришь на него, солнце отогревает ледяные блоки, алмазами сверкающие в его лучах. 

-- Господин Мороз, может вы покажете всем, что так заинтересовало и восхитило госпожу Синицыну, в честь такого случая даже забывшую, где и зачем она находится?

Господин Мороз, может вы покажете всем, что так заинтересовало и восхитило госпожу Синицыну, в честь такого случая даже забывшую, где и зачем она находится? - Лерка поджала губы. Получилось, что она вроде как подставила Ивана. 

"Сам виноват, первый же со мной заговорил!", - потупившись, Лерка пыталась хоть мысленно оправдать себя. Мороз же спокойно поднялся, подхватил свой незаконченный скетч и пошел на плаху. 

Лерка сжалась, как будто это ее сейчас разнесут в пух и прах, оставив с хвостами до самого выпуска. Ей вдруг стало холодно, страшно, а Иван без тени смущения протянул Чуме рисунок. Лерка напряжённо следила за профессорской мимикой. Вот плотно сомкнулись губы, напряглись высокие, обтянутые морщинистой кожей скулы, похолодели глаза. 

-Что это, Мороз? - если бы в мире существовала Снежная королева, то она была бы такой. Высокомерной, полной чувства собственного превосходства, от льдистого голоса которой сжимается все внутри в комок и индевеет, заставляя тебя дрожать. 

-Русский терем, Ангелина Вячеславовна. Ледяной, - стойко выдержавший ее тон Иван, говорил тихо и мягко. Привычная его манера держаться своим со всеми ничуть не изменилась от накала страстей. 

-Я вижу. А должен быть натюрморт, - Чума многозначительно кивнула на собранные перед собой предметы. - Ваша работа, конечно, впечатляет, но это все абсолютная глупость, Мороз. Кто, позвольте поинтересоваться, стал бы в таком жить? 

-Дед Мороз, профессор, - аудитория замерла. Все остановилось, даже время остановилось под убийственным холодом взгляда Эзенбауэр. 

"Ты идиот что ли совсем! Шутить такие шутки с Чумой это надо быть или очень смелым или совершенным глупцом". 

-Вы издеваетесь, Мороз? - в аудитории вдруг стало так холодно, что захотелось спуститься в гардероб за дубленкой. Лера поежилась, не отрывая взгляда от Морозова и профессорши. 

-Нет, профессор. Дед Мороз в похожем и живёт как раз. Внутри, он деревянный, конечно. Но к концу ноября сверху на дереве намерзает лёд и дом кажется сделанным из него. 

"Ну точно смертник. Идиот каких свет не видывал", подумала Лерка, едва не закатив глаза. 

-Вы, я вижу, дока в таких вопросах, господин Мороз, - если бы Лерка там стояла под этим ее взглядом, то давно б уже превратилась в ледяную статую! - Что ж… тогда в качестве отработки остаётесь после пар украшать окна второго этажа. Раз уж Дед Мороз, чей быт вам так хорошо знаком, поленился и не разрисовал нам окон, будьте любезны, расставайтесь за него. Синицына вам поможет, как раз поучится мастерству, которое так ее впечатлило. 

"Вот же сука", - сердце упало в желудок. После пар у нее уже были планы, и провести вечер в компании Мороза, как дура у всех на виду расписывая искусственным снегом и белой краской окна, в них точно не входило. 

-Ваши пятнадцать минут закончены, дамы и господа, - небрежно сунув рисунок в руки Морозу, Чума потеряла к нему всякий интерес. Теперь, злючая, как февральская вьюга, оторвется на остальных. Лерке их было отчего-то совершенно не жаль. 

-Идиот! Кто так шутит с Чумой, дубина ?! - как только Иван вернулся на место, зло зашипела разобиженная на целый свет Синицына. 

-Так я и не шутил, - не обращая внимания на ее нападки, парень небрежно пожал плечами, сел и продолжил штриховать массивные бревна у основания терема. 

Баллончик с краской насмешливо плюнул в почти законченный кусок картины. Лера Синицына, обернулась на стоявшего слева Ивана, ожидая насмешливого взгляда или, что ещё хуже,  унизительных советов. К ее удивлению парень даже не повернул головы, увлеченный своим окном. 

Согласившись на предложение Мороза поделить двенадцать окон вверенного их стараниям третьего этажа, Лера выбрала себе те, что подальше от деканата, в надежде, что тут можно работать с меньшим усердием. Иван не спорил, только пожал тощими своими плечами, завернул рукава свитера и принялся ковыряться в коробке с полученным у завхоза инвентарем. 

Уже почти два часа, как они бились над этой наскальной живописью, и даже половину не успели сделать. Теперь ещё плевок этот, прям в самом центре - пальцем не замажешь, надо переделывать. 

–Мартышкин труд! - отшвырнув баллончик обратно в коробку, Лера взялась аккуратно стирать испорченную часть рисунка. –Купили бы наклейки на АлиЭкспресс и дело с концом! - все так делали: даже крутые кафе и именитые магазины. Налепил в декабре за полчаса и так же легко избавился через месяц. 

–Расписанное тобой окно - искусство, а АлиЭкспресс - это как  сахарозаменитель в чае. Вроде тоже сладко, но  привкус не тот, - у Ивана вдоль всей длины подоконника уже выросла снежная деревня из маленьких, разномастных домиков. Не голландских, как модно в этом году, а сбитых из толстых бревен, с маленькими, удерживающими тепло окошками и покатой крышей. В самом центре красовалась огромная, разлапистая ель. На ветках переливались крупные шары и сосульки. Когда только успел? Высунув от усердия кончик языка, Иван дорисовывал гирлянды на ёлке. Лерка так и не поняла, как ему удалось добиться такой реалистичности одним только белым цветом. Шары сверкали и переливались, будто отполированные маслом. Мама так всегда делала в детстве. Если старые игрушки тускнели, то мыло холодной водой, протирала мягкой тряпочкой насухо. Потом брала новую, и натирала пластик до блеска. Стеклянные игрушки блестели и без того, так что мама всегда приговаривала, что искусственное всегда хуже настоящего. Вот и Мороз тоже. 

–Даром никому не упало это твое искусство, - все ещё злясь, что глупые шутки про Деда Мороза стали причиной назначенной Чумой повинности, Лерка подошла к сокурснику, придирчиво рассматривая его творение. Вместо звезды на ёлке поблескивала серебром снежинка. - Через две недели тебя же и заставят отмывать. Не жалко  времени? 

Иван обернулся, чуть склонив голову: – Зато настроение создает. Новогоднее. Ты, может, удивишься, но на свете ещё остались люди, которые любят Рождество. 

–Десять дней государственных выходных они любят, Мороз. Подарки и годовую премию, а не картиночки на окнах, -фыркнув, Синицына закатила глаза. Надо же быть настолько далёким от реальности, чтобы искренне верить, что кому-то есть дело до расписанных окон. Студенты ходят по коридорам на автопилоте, лишь изредка поднимая глаза от своих смартфонов, если вдруг не удалось вырулить без столкновения в час пик. Про людей на улице и говорить нечего. Прохожие уже лет двадцать как не глазеют в окна, за чужой жизнью теперь можно подсматривать куда более удобными способами. Для этого придумали сериалы, стримы и реалити шоу. 

– Зря ты так, Лера. Чудеса случаются, там, где в них верят, - грустно улыбнувшись, Иван протянул девушке трафарет. 

-Нет никаких чудес, - зло отпихнув протянутую руку, Синицына заморгала так быстро, что ресницы ее стали похожи на птичьи крылья в полете. – А ты псих, если все ещё веришь в Деда Мороза! - резко развернувшись, она побежала в сторону лестниц, даже не замечая, как сжала кулаки до того сильно, что аккуратный маникюр оставил на ладонях глубокие вмятины. До жути не хотелось, чтобы Мороз заметил затянувшие радужку слезы. Опять этот проклятущий Новый год. Все ходят счастливые, радуются. Даже раздолбаи-сиуденты уже расслабились после большинства зачётов и ещё не успели загрузиться мыслями о сессии. Все кругом обсуждали вечеринки и подарки. Кто где и с кем станет отмечать, устроить ли тайного Санту и дарить ли конфеты преподам. Хотелось заткнуть уши, накрыться пледом и залезть под стул, как в детстве. В волшебный замок со своими правилами. Где не было всех этих счастливых лиц. И Новогодних праздников. И Мороза тоже пусть бы не было. 

Лера не оборачивалась и не узнала, что Иван смотрел ей вслед, пока напряжённая спина не скрылась за поворотом мраморной лестницы. 

– Псих, говоришь? - покачав головой, он придирчиво осмотрел брошенный рисунок и принялся перерисовывать испорченную часть.

Как видно, Синичка наша не верит ни в чудеса, ни в сказки. Как думаете, почему? Как вам Лера, кстати? Хотите визуал? 
А для тех, кто в сказки верит и любит их читать (надеюсь, нас таких орава) советую любимого мною Щелкунчика в интерпретации