Я-ведунья. Воспоминания.

Я с ненавистью смотрела на то, что происходило за окном. Хотелось выпрыгнуть на улицу, вступиться в бой плечом к плечу с Раулем… но останавливали две пары ладошек, крепко вцепившиеся в мои ноги и тянущие платье вниз. Дети, не знавшие войны и битв, боялись. В отличие от меня…

 Лязг тяжёлого металла, яростное рычание мужчин. Было так странно видеть, как он защищает свой дом, семью, нас, что я искренне за него переживала. Рауль – сильный воин, безжалостный. Но двое против одного… Трое… Пал. Это было так не по-настоящему: он, такой крепкий, суровый, жёсткий мужчина, не знающий поражения, не понимающий слово "нет", лежал на земле, раскинув руки в стороны. Распахнутые стеклянные глаза чёрным зеркалом смотрели в бездонное небо, и туда же отлетал небольшой светлый сгусток с золотой каймой. Так было часто, насколько часто я сталкивалась со смертью на своём пути: даже у самых жестоких воинов душа – та частичка Единого, что была дарована им – светлая.

Пала вся деревня. Это стало понятно, когда меня с сыновьями вывели во двор: были слышны только громкие голоса чужеземцев, протяжные причитания, рыдания и крепкие мужские ругательства, которые тут же прерывались захлёбывающимся звуком. Я старалась не смотреть по сторонам. Но не крови боялась или безжизненных тел. А той радости, с которой души устремлялись вверх. Боялась захотеть вместе с ними.

Из-за того, что я старательно смотрела себе под ноги, чуть не споткнулась о распластанное тело Рауля. Кирт окончательно зашёлся в рыданиях, когда увидел длинный кровавый порез на шее отца. Ксандр на руках начал плакать за компанию. Он ещё был слишком мал, чтобы понимать, что такое смерть…

 Взгляд чужеземца, что вёл меня из дома, раскалённым железом жёг спину и мне пришлось шикнуть на Кирта.

 - Тихо, сын. Твой отец умер не для того, чтобы ты над ним рыдал.

Присела, закрыла глаза мужчине с пожеланием лёгкого перехода и обошла.

Муж.

Шесть лет замужества не были самыми счастливыми в жизни. Рауль был строгим и не прогибаемым. Всегда брал своё. Так я и попала к нему в дом, спасибо, что в качестве жены. Мой дар целителя ценился воинами в поселении: я и похмелье облегчала и от тяжёлой раны отойти помогала. Раулю пришлось даже сражаться за меня с одним из своих соратников, когда я, оторванная от родной земли, стала совершеннолетней. Так он брал моё тело. Пожалуй, за это я ненавидела его больше всего: его не смущали даже плачущие сыновья за стенкой. Тем не менее у нас был дом, еда, одежда. Мнимая, как оказалось, безопасность. 

За эти шесть лет я так и не смогла его полюбить. Выучить – да. Я научилась радостно улыбаться его приходу, с довольным видом накрывать ему на стол и охотно слушать его рассказы. Я научилась не отказывать ему в близости и даже уже перестала рыдать в подушку, когда, получив своё удовольствие, муж отворачивался и засыпал. Я научилась делать дом полной чашей и создавать видимость любви.

Все, кто говорит: стерпится – слюбиться, врут.

Зато его любили дети. Как будто дети могут не любить родителей. И на Рауля порой нападали приступы нежности, когда он целовал меня в щёку и смотрел как-то по-другому, как будто виновато, приносил букеты полевых цветов, сладости, играл с детьми. Игры в понятиях закоренелого воина – махать мечом, ставить удар, уметь его заблокировать. В такие моменты его взгляд на старающегося Кирта, на возившегося рядом Ксандра и на меня был пронизан гордостью. Муж оставался нежным и после захода солнца, а воспоминания о тёплых ночах я трепетно берегла в своём сердце. 

 Зато в следующие дни Рауль будто добирал той злости, что не растратил в этот «день нежности». И никуда не уехать, никому не пожаловаться.

 Нас вели через всю деревню к площади, где обычно устраивались ярмарки и праздники. Сегодня на ней тоже был праздник, чёрным пятном ложащийся на жизни людей, наполненный рыданиями, криками вОронов, горечью и тьмой. Смерть собирала свой урожай.

 Обычно ухоженную, аккуратную деревеньку было не узнать. Я украдкой кидала взгляды по сторонам, стараясь не упасть из-за семенящего рядом сына. Перевёрнутые телеги, раскуроченные заборы, у некоторых домов проломлены крыши, а в нескольких дворах уже угрожающе поднимал свою голову огонь. Меня передёрнуло, и я быстрее вернула взгляд к ногам: воспоминания обрывками вспыхивали в голове. 

 На площади уже стояли женщины. Растрёпанные, зарёванные, с расплетёнными косами, большинство в одном нижнем платье: на нас напали рано утром. Испуганными птицами к матерям жались дети, старики с обречёнными лицами скорбно стояли чуть поодаль. Нелегко, пожалуй, попадать в плен под незнакомую власть, когда тебе пора уже идти к Единому.

 И не было мужчин. Тех бывалых воинов, что клялись защищать свои земли и семью. От того, сколько погибло людей, колючими мурашками пробежался холод по спине и я подняла глаза. Светлые облачка неслись ввысь, могло показаться, что даже наперегонки, вот только это не было правдой. Им, душам, уже некуда торопиться. Они знают, что всегда придут вовремя. 

 Небо было бездонным и голубым, по-весеннему радостным. Мир отделился от нашей деревни, будто даже насмехался и оставлял людей со своим горем наедине. Какая глупая шутка богов: когда нападали на мою семью, всегда была весна.

 Хлёсткий, обжигающий удар по спине, громкий окрик на незнакомом языке, я не успела прикрыть Ксандра и плетью прилетело в него тоже. Сын взвился истеричным криком, запуская новую волну рыданий по толпе, а я с ненавистью смотрела на того мужчину, что с гадкой ухмылкой подбирал чёрную плётку обратно в руки.

 Он что-то говорил на своём незнакомом языке и я лишь по интонации, взглядам и смешкам его дружков могла понять, что они меня сейчас унижали и имели в самых разных позах.

 – Ива, глаза в пол, – шепнула рядом стоящая бабушка.

 Через силу, но я послушалась. Это был тот самый момент, когда дети оказались важнее моей ненависти. И только сейчас я поняла свою маму, сильную и гордую женщину, не подбирающую слов в громких спорах с отцом, сильным и гордым воином, но всё же склонившую голову перед захватчиком: за её спиной стояли мы с сёстрами. И даже всё то постыдное, что она делала потом, всё то, за что мы с сёстрами её презирали, обрело новый смысл. 

 Мама была готова стать послушной рабыней, чтобы не трогали нас. Так и я сейчас была готова подчиниться, чтобы не трогали уже моих детей.

 С потускневшими сердцами жители деревни смотрели на торжество воинов, грабящих их дома. Когда вошли в наш – я дрогнула, а Кирт разрыдался. Вот так, оказывается, бывает. Все шесть лет не могла принять дом, как родной, а вот теперь за него переживаю. 

Нас оставили на площади на весь день и на всю ночь. Под открытым, по-весеннему горячим солнцем без еды. Воду принесли, когда стало уже совсем невозможно терпеть, и даже дети перестали из-за этого плакать. К единственному ведру все, вот только жалобно сидевшие и скулившие о своей доле, бросились как дикие волки. И чуть не расплескали половину.

– А ну, кыш! – шикнула я на женщин.

 Стоит признаться, что меня боялись. За шесть лет я так и не стала местной, с моими детьми играли только из уважения к Раулю. Ведьма, колдунья, помощница подземелья, любовница Аспида, гарпия – неполный список моих имён. И только потому, что я многое знала о травах. И кое ещё о чём.

 Я одна подошла к ведру и осмотрела людей. Неизвестность делала их нервными, позволяя вылезать наружу самым гадким качествам. На меня смотрели с ненавистью, лица обезобразила маска озлобленности, но перечить пока ещё не смели. Я по очереди напоила детей, потом стариков. Последние благодарно жали руки: если бы драка за воду всё же состоялась, им бы не досталось ни капельки. Отпила сама и только потом поставила ведро с остатками воды перед женщинами. Вот теперь пусть разбираются сами. 

 К нам не подходили, только что-то угрожающе прокричали в нашу сторону. Осунувшийся и вмиг постаревший староста, потерявший в родном доме троих сыновей, попытался перевести незнакомый язык.

 – Никуда не уходить. Если кого поймают – накажут.

¹ - совершенолетие наступало в 18 лет.

Ночи были ещё холодные и босоногие дети замерзали. Ксандра и Кирта укрыла подолом, разорвав его снизу вверх на три части: так  не перекручивалось платье. Только самой пришлось сидеть всю ночь, чтобы самодельное одеяло не сползало с ног детей. 

Кирт плакал во сне, и моё сердце сжималось от сочувствия к сыну. Как же ему тяжело. И сколько ещё предстоит вынести. Как бы нам ни хотелось верить во всемогущество родителей, закрыть его глаза и уши я не могла. И память стереть тоже. Осторожно оттёрла слёзы и убрала кудри с лица. Его волосы кудрявились, как у бабушки. Двухлетний Ксандр больше пошёл в моего светловолосого отца. Всё остальное в детях было от Рауля: чёрные глаза, тёмные прямые брови, широкие носы. Муж этим очень гордился, мол, вот какая сильная кровь. От меня у них была вера в Единого, почитание духов, понимание мироустройства и Ксандр, как и я, тоже, кажется, был видящим.

Я уснула сидя. Пьяные нападавшие, наконец, стихли, оглашая окрестности храпом, костры догорели, запасы готовой еды из домов доели. Проснулась от шороха поблизости и негромких переговоров.

– Пошли! – шептала фигура.

– Да сказали же – накажут! Ты что, куда собралась, Аглата? – так же тихо спрашивала вторая. 

– Ай! – махнула первая и, пригнувшись, побежала к лесу на окраине деревни.

Я покачала головой. Дура. И сама себе удивилась: как так сложился мой путь, что о подневольной жизни я знаю больше, чем о свободной. Бежать – опасно. Убьют – самый лучший вариант. Особенно для девушки. Эти нас не трогали, значит, был такой приказ. Иначе б ничего никого не остановило.

Возможно, Аглата просто не знала о дозоре, что обязательно выставлялся вокруг завоёванных земель. Да и не дОлжно юной деве знать такое. Только зря она не послушалась. Ох, зря.

Ночь прорезал громкий женский крик, который тут же заглушили непонятно чем. Дети вздрогнули, захныкали, и я прямо на ушко зашептала своим колыбельную, похлопывая по спинкам. Рядом сидящие женщины вглядывались в сторону мужского хохота и недвусмысленных звуков. Кто-то начал проговаривать молитвы, кто-то  – ругательства. Вот только Аглате вряд ли всё это могло помочь.

Я продолжала нависать над детьми, несмотря на уже разболевшуюся спину, и старалась не поднимать глаз в сторону продолжающейся оргии. Я бы увидела гораздо больше, чем те, кто сидел рядом. Там, на окраине деревни, всё происходило на грани человечного. 

Аглату нам вернули лишь через несколько часов,  кинув на песок, как неведомую куклу на шарнирах. В ней уже не узнавалась богатая гордячка своих самодовольных родителей. 

– Ива, помоги! – ко мне на коленях, размазывая слёзы по щекам грязной рукой, приползла её мать, Тарида. 

Вот так. То пошла прочь отсюда, демоново отродье, то помоги.

Я с сожалением отодвинулась от пригретых детей и так же, как Тарида, на коленях добралась до девушки. Вокруг уже причитали другие женщины, сочувственно качали головой, вытерали слёзы и прикрывали голые окровавленные ноги остатками платья.

Я сглотнула. К тому, как выглядит поверженный и сломленный человек никогда не привыкаешь. Аглата была сломлена. Это читалось в её пустых голубых глазах, в которых тускло отражался свет полной луны. И я вряд ли чем могла здесь помочь.

Под рукой ни трав, ни воды. Я взяла её голову в свои руки, положила к себе на колени и прикрыла глаза. Под веками тут же нарисовалась картина её переломанных жизненных линий, закрученных в тугой узел в области таза. Я вдохнула и медленно выдохнула в эти линии, наполняя их светом, несколько раз. Тело под руками завозилось, и по пальцам потекла влага. Аглата плакала. Это хорошо.

Я открыла глаза через несколько минут. На меня смотрели сельчане и во взглядах их мало что поменялось. Всё тот же страх перед моими умениями, с языков едва не срывались проклятья. Думаю, их останавливал грозный вид Тариды, держащей дочь за руку.

Кровотечение из женского и заднего места остановить было катастрофически нечем.

– Рви подол на тряпки.

Тарида послушалась сразу же. Ради единственной дочери она согласилась бы пойти туда, на окраину деревни, вместо неё, не то чтобы оголить ноги. Тряпки приложила к промежности девушки, обращаясь при этом к кровушке живой.

«Не покидай тела, милая. Тебе ещё помогать дитя вынашивать».

Закончив, вернулась к детям. Ксандр жался к Кирту и старший крепко прижимал брата к своей груди.

– Мама, что с ней случилось? 

Я забрала младшего к себе и присела рядом.

– Есть такие люди, которые думают, что всесильны. Даже сильнее Единого. Аглата была такой в старое время, но не смогла переключиться на новое. А здесь законы другие и правила, – шептала ему, – сила не в том, чтобы ломать их. Сила в том, чтобы уметь прогнуться, как дерево под сильным ветром и не сломаться самому. Выжить, выпрямиться и сохранить своё сердце.

– Аглата сломалась?

– Да, Кирт.

Сын замолчал и задумался, а у меня камень осел в душе. Как же хотелось уберечь детей от всего этого, спрятать, дать счастливое детство пусть и с нелюбимым мужем, защитить. Но им приходилось слишком рано взрослеть.

Ближе к утру среди чужеземцев началась суматоха. Молодой, высокий воин с не самой уверенной походкой орал на своих воинов, а на группу из четырёх мужчин – особенно сильно. Достал плётку и хлестал их что было мОчи. А мОчи было много – после второго удара на спинах сквозь ткань рубахи проступила кровь. Мы не очень понимали, что и почему происходит. Но было понятно: тех, кто вчера изнасиловал Аглату – наказывают. Когда их молодой воевода немного успокоился, к нам подошёл один из воинов и подозвал к себе старейшину. Тот напрягал лицо, слушал малознакомую речь и пытался её понять. Потом повернулся к нам.

– После обеда трогаемся в путь.

Сердце резко подскочило к горлу. В путь! Куда? Зачем? Столько вопросов молчаливой лавиной лилось из нас, но никто не решался задать их вслух.

Женщины заохали. Без верхних платьев, босые и простоволосые, они чувствовали себя раздетыми. Я же благодарила Единого за свою привычку вставать до рассвета. Это было то недолгое время, когда я могла побыть наедине с собой и целым миром.

А вот дети были босы. Я сняла свои мягкие тапочки и разорвала каждый из них напополам по стежкам. 

– Мама, нет, – испуганно зашептал Кирт, – я же мужчина, нельзя тебе босой ходить.

Я вздохнула, чувствуя, как болезненно сжимает в груди. Каким бы мужем не был Рауль, правильные понятия в головы мальчиков он вложил.

– А я старшая и в ответе за вас. Не спорь, – шикнула на сына, который уже собирался открыть рот.

Кое-как разорванным поясом привязала части обуви к стопам мальчишек. Всю ногу не укрывали, но подошву должны были сохранить целой. 

– Мам, а ты? – Кирт готов был расплакаться.

– Не бойся, сын, – ласково потрепала его по голове, – мама справится.

Люди вокруг, глядя на меня, тоже принялись собираться. Рвали подолы на ниточки и заплетали свои волосы в толстые косы. Старики снимали свои рубахи и отдавали детям, чтобы матери обернули их нежные ножки. Я молча смотрела на всё это и мысленно качала головой. Люди не думали даже о ближайшей ночи, что уж говорить о дальнейшем: такие тряпки ноги не защитят, сами деды замёрзнут, и в чём был смысл этой странной помощи?

Воины вокруг тоже собирались. Стучали молотки, приставляя колёса обратно к телегам. На них накидывали всё возможное добро из домов: подушки, одеяла, украшения, сундуки, зёрна с хранилищ. Мычащий и блеющий скот привязывали тут же, кур и гусей со смехом закидывали в мешки, а потом в телегу. Я тяжело вздохнула, настраиваясь на дорогу. Нам предстояло идти пешком.

Перед выходом всем женщинам и детям выдали-таки еду: невкусную кашу с парой кусков хлеба. Кирт ел молча, глотая слёзы. Ксандр наотрез отказался, попробовав только одну ложку. Съела всё сама. Ребёнка накормлю по дороге травами и первыми ягодами – он к такому привычен.

Ели все молча. Последняя еда в облюбованных краях. Последняя вода из родных ручьёв. Последний хлеб из своими руками выращенной пшеницы.

Голоса чужих мужчин звучали радостно – они возвращались домой с хорошей добычей.

Тяжело заскрипели колёса телег.

Тяжело поднимались женщины и старики на площади, и не слышно было их голосов.

Нас поставили посередине колонны и, слава Единому, оставили свободными и ноги, и руки, и шею. Вряд ли ожидали от женщин, обременённых детьми и стариками-родителями, лихой прыти. Да и то, что сделали с Аглатой, подействовало на юных дев отрезвляюще. Её несли на себе Тарида со своей сестрой, и со слабым удовлетворением я отметила, что крови на ногах не было.

Шли медленно. С перепуганными детьми оно быстро и не могло получится. Привыкшие за шесть лет ноги к мягкой обуви заново привыкали к каменистой дороге. Кирт мужественно шагал рядом, Ксандр цеплялся ручками за шею и смотрел по сторонам.

Руки уже мелко дрожали от его тяжести, когда колонну остановили на первый отдых. Чужеземцы распрягли лошадей, выпустили их на свободный выпас, разожгли костры и по поляне, покрытой ещё совсем молоденькой светло-зелёной травой, поплыл запах готовящегося мяса. В нашу толпу кинули несколько небольших котелков и что-то гаркнули, указывая рукой в сторону. 

Я оставила детей с бабушкой Дже, взяла два котелка и пошла туда. За мной следили несколько пар глаз, но злого умысла в них я не чувствовала. Просто смотрели, чтобы не сбежала.

Подойдя уже к лесу, почувствовала, что стало прохладнее. Ухо уловило едва слышное журчание, и я с облегчением сделала ещё два шага вперёд. После длинной пыльной дороги под солнцем и без доступа к воде под говор живого ручья в груди разливалось счастье. Умылась, слегка смочила платье, смахивая пыль, напилась. Наполнила котелки и вернулась всё под теми же внимательными взглядами. Дала воды бабушке, та с благодарностью смочила руки, лицо, шею. Умыла детей. Ксандр хоть и хныкал, но после чистой воды сразу уснул. Ходила к ручью ещё пару раз, высматривала травы и ягоды. Срывала, что видела и складывала в подвёрнутый подол верхнего платья. 

Дальше всё так же медленно шли уже до темна. Старшие дети устали и еле плелись, старики хромали и я с сожалением отмечала их души, уже слишком тонкой ниточкой державшиеся за тело. Они хоть и прожили свой срок, но миг прощания для родных всегда бывает болезненным.

Первый ушёл, не дойдя до стоянки полчаса. Светлое облачко медленно и степенно всплыло из тела и устремилось вверх, даже не оглянувшись. Тело просто отодвинули в кусты, чтоб не мешало проезду. Дочь старика, Марга, заливалась горючими слезами, зажимала ладонью рот, чтобы не завыть от горя. Они считали, что покуда тело не отдано земле – не найти душе покоя. Странные.

Перед сном каждому выдали по тарелке наваристого бульона. Есть то, что приготовлено мужскими руками, было непривычно. Что в моём детстве, что в моей взрослой жизни, готовила всегда женщина. Даже в походы отцы брали кухарок. А эти вон не брезговали картошку чистить и нарезать её кубиками. 

Уснули быстро под открытым звёздным небом. Земля сначала отдавала собранное тепло, а потом начала холодить, забирая его уже у нас. Я уложила детей на свои ноги, насколько это было возможно, и улеглась обратно. Сквозь чуткий сон я уловила движение рядом с головой и распахнула глаза: тёмная фигура в длинной просторной рубахе бежала от лагеря в лес. Живот скрутило от холодного понимания. Ой дура-а. В диком лесу, не знамши правил, оно страшнее, чем здесь. 

Утром воевода громко орал на сгорбленного старосту. Девушку недосчитались, никто чужого языка не понимал и на вопросы не отвечал. Мужчина от злости аж покраснел. Развернулся на пятках, сжимая кулаки, и быстро ушёл прочь. 

Нехорошее предчувствие стянуло грудь.

Нам позволили снова сходить за водой, умыться самим и умыть детей. Потом котелки забрали, всех разделили на небольшие группы и принялись рассаживать по наполненным телегам. Мне помогли усадить сначала детей, и только потом я позволила поднять себя. Крепкие руки до странного бережно подняли в воздух, даже не тронув сокровенные места. Я обернулась и споткнулась взглядом о чёрные глаза, смотревшие из-под кустистых бровей. Если у Рауля такие глаза всегда сверкали, то эти смотрели спокойно, но внимательно. Воина окликнули и он ушёл, оставляя меня с детьми и ещё двумя женщинами устраиваться.

Мы робко улыбались друг другу. Подумать только: пару дней назад нас было не удивить ни свежим хлебом, ни возможностью прилечь на тахте. Сейчас же мы с облегчением вытягивали затёртые ноги в телеге и блаженно вздыхали. 

Радость смыло потоком ужаса, когда мы поняли, что стариков оставляют на стоянке. Женщины заголосили и рядом с лицами самых громких щёлкал тонкий хлыст. Боли не причинял, но пугал очень. Старшие смотрели на нас мокрыми глазами, но сдерживались, гордо выпрямив насколько могли, свои больные спины. Не показывали страха, даже когда телеги тронулись и всё дальше отдалялись от них. Только видела я этот страх тёмно-фиолетовым облачком, закрывающим сердце.

– Мам, почему их оставляют, – шептал срывающимся голосом Кирт, дёргая меня за рукав.

Там была его любимая бабушка Дже. В детском сердце не помещалось столько утрат за столь короткое время.

– Лесные духи защитят их от дикого зверья и помогут построить шалашик. А может, даже покажут дорогу обратно, куда непременно кто-то да придёт. И будет жить твоя бабушка Дже в другом доме, мальчик мой, в тепле и безопасности, и рассказывать сказки другим детям, – я ободряюще сжала его ладошку, – ты-то все их уже знаешь. 

– Не все, – упрямо хныкал сын, – ба Дже всегда придумывает новую. 

- Пришло такое время, Кирт, когда нужно переходить на новую дорогу. Поблагодари бабушку за всё и отпусти её к другим.

Кирт сник, но через несколько минут я заметила, как шевелятся его губы. Сейчас, перед крепко зажмуренными глазами наверняка вспыхивали картинки длинных вечеров на скамейке около дома, дребезжащего голоса, уносящего детвору в невиданные дали, самодельных сладостей, что варила бабушка к праздникам.

Я с грустью смотрела на поворот, за которым скрылись наши старшие. Мы двигались значительно быстрее и вместе с этим поворотом от нас стремительно убегала знакомая жизнь.

Без дневных привалов дорога заняла больше недели. За нами всё так же зорко приглядывали, но уже не разговаривали: без старосты их язык казался набором странных, угрожающих звуков. Еды давали только вечером перед сном, зато благодаря тому черноглазому воину у нас с сыновьями всегда было вдоволь воды. На ночь останавливались и мы спали прямо в телегах. Но, несмотря на всю, казалось бы, заботу – нас не вели пешком, кормили – переносили мы этот путь тяжело.

Ко мне стали чаще обращаться женщины. Они все также не принимали меня, не понимали, как я это делаю, но перед надеждой нос не воротили. Из-за того, что на перевалах я бегала то к одной, то к другой, на меня стали обращать внимания воины. Меньше всего я желала этого, поэтому, как только в мою сторону шёл кто-то из них, испуганно перебегала к детям и опускала голову вниз, даже не пытаясь понять, что мне говорят. 

Аглата поправилась и уже могла ходить на своих ногах. Я видела зарождающуюся в ней жизнь и с сожалением представляла тот ужас, который девушка испытает, когда узнает о беременности. 

Лучше всего себя чувствовали дети. Кирт показывал им съедобные ягоды, и они в удовольствие отъедали свои животы. За время дороги воины привыкли к ним и уже не гнали от вечерних костров. Дети с удовольствием рассматривали оружие в руках рослых мужчин, слушали переливы незнакомой речи, хохотали вместе со всеми. К этому времени ненависть маленьким твёрдым камнем жила только в сердцах их матерей.

Страшное случилось через неделю дороги. Телеги остановили днём, что крайне редко случалось за эту неделю. Я слезла с детьми и огляделась: вокруг незнакомый лес. Здесь не было пушистых, мягких лиственных деревьев, все только могучие, высокие, да с длинными колючками. Трава была другой, малознакомой. Разве что воздух да вода оставались теми же. 

Среди воинов разгорался непонятный нам кураж. Они громко смеялись, громче обычного, точили и прилаживали свои мечи, проверяли крепления на ремнях. Догадка была пугающей, и в поисках ответа я заскользила глазами по их толпе. И наткнулась на чёрный внимательный взгляд. Я всегда чувствовала, как глаза этого чужеземца следуют за мной. Уже и бояться перестала – привыкла.

Сейчас этот взгляд был чернее ночи, и ответов в нём не читалось. Только это был самый громкий, самый ясный ответ – они готовились к бою.

Глаза мои расширились от ужаса и мужчине это не понравилось. Он нахмурился и уже было шагнул в мою сторону, но его отвлекли. Я быстро ушла со своего места, подгоняя взбудораженных сыновей.

Воины собрались и тронулись в путь без нас, уходя с дороги в сторону, вглубь леса, а я спряталась за телегу, не желая встречаться с тем тёмным взглядом. На нашу охрану оставили только семерых. Похоже, измождённые женщины с детьми не казались им опасными. 

– Ива, глянь, пожалуйста. 

Налья позвала меня к дочке, неудачно спрыгнувшей и подвернувшей ногу.

Рядом с девочкой в кругу сидели женщины. Удивительно было наблюдать, как из вольных и гордых они превратились в растрёпанных, озлобленных рабынь. На меня посмотрели ровно и даже отодвинулись, давая место.

– Ивка, а Ивка. Бежать будешь?

Этот вопрос был настолько неожиданным, что я глянула на спрашивающую Тариду большими глазами.

– Куда бежать собрались? 

Я обвела глазами местность. Незнакомый лес, незнакомые травы, незнакомые холмы, незнакомая речь, в конце концов.

– Да хоть бы и в лес, – Тарида подалась вперёд, оперившись руками о колени, – иль у них рабыней быть хошь?

– Если б нас в рабство вели, ты б на телеге не спала, харчи б не ела, да воды б не пила. Ты б ноги в кровь истоптала, да об тебя уже десятки мужчин силу б свою испытали, – я выпрямилась, – вы ни языка не знаете, ни местности. На верную смерть идёте.

– Так ты же ведьма, лес знаешь, со зверьём договариваешься, вот и проведёшь, – женщина тоже встала и подошла близко. Вот только была ниже меня ростом, – иль приглянулся тебе кто из местных? Рауля нашего уже позабыла? – зашипела змеёй.

– А ты, я смотрю, уже что с дочерью твоей сотворили, тоже позабыла? – я зло глянула на неё и наклонилась ближе, – думаешь, во второй раз жалеть будут? Тебя не тронут? Меня зверь не тронет, моих детей не тронет, за вас я отвечать не собираюсь, – во мне было не меньше змеиного, чем в ней.

Наши гляделки оборвал громкий мужской окрик. Воин стоял неподалёку и смотрел на всю нашу женскую братию сощурившись. Это ж какими нужно быть недалёкими, чтобы обсуждать такие вещи так явно!

Я резко развернулась и ушла в сторону своей телеги. В груди клокотало от упоминания Рауля. У них ведь тоже мужья были такие – и били, и во двор босыми выгоняли, и на тахту укладывали, детей не выгнав. И ведь злились женщины на них, ругали, проклинали даже, страшный груз на себя брали. А сейчас говорили так, будто мужья их – благочестивыми были.

Тьфу.

Я забралась на телегу и забилась в самый дальний угол. Обида душила и мне приходилось дышать часто-часто, чтобы не разрыдаться. Неужто я такая неправильная, что мужа своего так и не полюбила? Он ведь детей драгоценных дал, от тяжёлой доли рабыни спас, в жены взял, кров, еду подарил. Неужто тяжело мне простить все его побои и унижения? 

Я подняла голову вверх, длинно выдыхая.

«Доченька, ты самое ценное сокровище. Сам Единый приложил руку к твоему рождению. Сам Единый радовался, когда голосом своим и светом своим ты мир озарила. Сам Единый пел хвалебные песни тебе. А коли уж и он тебя любит, творение его великолепное, тебе грех большой себя не любить».

Так говорила мне моя мама, а ей – её мама, а ей – её. Так я говорила своим детям, а мои дети будут говорить своим. Нас с сёстрами растили вольными, широкими душой, нас купали в любви и ценили. Вот только жизнь дала слишком крутой поворот.

- Мама! – Кирт стучал палкой по дну телеги, – мама!

Я испуганно подскочила, хватаясь за сердце. Что-то с Ксандром? Где он?

– Мама! Там плохо! – сын ткнул в сторону.

Трое воинов на плаще несли четвёртого и что-то громко кричали. Остальные трое бежали к ним навстречу, ещё ничего не понимая. 

Душа того, кто лежал в плаще, отчаянно сопротивлялась выходу из тела. Не настало ещё её время, но какая-то сила, грубая, тёмная, вязкая, выталкивала её обратно.

Меня, прямо стоящую на телеге, сразу заметили и замахали рукой подзывая. 

– Мама! Помоги! – кричал Кирт.

И я спрыгнула и побежала туда, не думая о последствиях. По велению сердца и своего доброго мальчика. Останься стоять на месте – кто я буду такая, чтобы учить его любви?

Я присела на колени рядом с лежащим мужчиной. Рослый, крепкий, черноволосый с густой бородой, бледный, на лбу блестела холодная испарина, а под глазами легли тёмные тени. Он неровно дышал и руки его мелко дрожали.

Пальцами пробежала по телу, думая, что его где-то поранили. Но нет, всё целое. Махнула рукой, прося столпившихся вокруг мужчин замолчать. Своими возбуждёнными голосами они только отвлекали. 

Положила голову воина к себе на колени и закрыла глаза. Золотые линии жизни дребезжали, слабели на глазах и в тугой узел собирались на пятке правой ступни. Я быстро перебралась туда, сняла тяжёлый сапог и громко взвизгнула, откидывая его в сторону, когда оттуда выпрыгнула маленькая чёрная змейка.

Мужчины вокруг тоже сначала отскочили, потом ближайший достал меч и со злым рыком разрубил её пополам.

– Кирт! Найди дяжку! – крикнула сыну, а сама села обратно к голове, помогая болезному своими силами. 

Мужчина был здоровым и молодым, оттого легко отвечал мне и наполнялся. Но стоило убрать руки, как тут же снова начинал гаснуть. 

– Мама! Вот! – запыхавшийся сын протянул мне три стебля нежного растения, усеянного по всей своей длине маленькими синими цветочками. 

Я оборвала цветы, собрала их в кулак и закинула в рот разжёвывая. Горечь была такая, что на глазах проступили слёзы. Выплюнула, быстренько руками отряхнула мужскую ногу от грязи и приложила мокрый комок к ранке. 

– Держите! 

Меня не поняли. Тогда Кирт первым всем своим маленьким телом лёг на руку воина, которого уже начинало сильно потряхивать. Остальные догадались и сели рядом, удерживая руки и ноги. Когда же судороги стали особо сильными, один улёгся и поперёк туловища. Со мной тоже кто-то присел и забрал ступню. Я только показала, что нужно удерживать травы на ранке, и перебежала снова к голове. В моих руках она была неподвижной, тогда как остальное тело чуть ли не раскидывало в стороны удерживающих его мужчин.

«Ну, давай, мой хороший. Ведь есть у тебя семья, есть ради кого жить. Вспомни о них. Вернись к ним» – просила его мысленно.

Бабушка всегда говорила, что язык – это неважно. К ней приезжало много иноземцев за исцелением и, хоть друг друга они не понимали, все уезжали здоровыми. Потому что главным было намерение, с которым ты просишь Единого тебе помочь.

Ещё одна сильная судорога, что охнули даже бывалые воины, и мужчина затих. Дышал ровно, лицо было расслабленным и наполнялось жизнью. Я знаком показала, чтобы принесли воды и аккуратно из кружки напоила мужчину. Тот глотал жадно, словно весь день тяжело работал на солнцепёке. 

Встала и отряхнула платье. Уже собралась идти обратно к телеге, как меня остановили за руку. Глядя в глаза, один из воинов что-то сказал. Наверное, это было «спасибо». Я неуверенно кивнула и вернулась на своё место. Тут же ко мне подбежали сыновья.

– Мам, а дяжка при всех укусах змей помогает? – Кирт всегда таким интересовался и всегда просился со мной, если кто изволил у меня помощи просить.

– От чёрных змей – дяжка, от коричневых и зелёных – видланка, от белых ничего. Белые не кусают просто так, а если укусила, то это сам Единый так решил и нечего нам там делать.

Ксандр улёгся на моём животе, положив голову на грудь. Кирт пристроился рядом так, чтобы я рукой могла перебирать его волосы.

– Мам, а лечишь ты людей. Свою жизнь отдаёшь, когда их вытаскиваешь?

– Что ты, сын. Кто я такая, чтобы кого-то насильно вытаскивать. Так только Тёмные делают, да потом откаты получают. Вот только если обычного человека такие откаты убьют, Тёмные их в другую сторону перенаправляют. В животных, например, в могилки. Через мои руки Единый лечит, я только силушке его позволяю через себя проходить. А коль уготовано человеку помереть – хоть всю себя рядом положи, не вытащить.

– А почему тогда с ними такие беды случаются? Которые до смерти могут довести?

– А чтоб задумался, человек, сынок. Вот этот воин, может, плохо думал о ком, пока дозор водил, или грех страшный сотворил. Вот и укусила его змея. На границе с землями Дряхлой всегда понимается больше.

– А почему тогда живут те, кто много грехов совершил? Почему их змеи не кусают?

– А ты никогда не узнаешь, сынок, что за огонь съедает такого человека изнутри. Это бывает пострашнее змей. Потому что помочь ему, кроме себя, некому.

Мы так и уснули все вместе средь бела дня. Проснулась оттого, что что-то аккуратно гладило по ноге, отчего я испуганно встрепенулась, разбудив сыновей. Ещё змеи?

Только оказался это один из воинов. Он поставил на дно телеги до краешков полную тарелку наваристого густого бульона с овощами и тремя большими кусками хлеба. 

Я кивнула.

– Спасибо.

Досыта накормила мальчиков. Кирт отказывался, съев пару ложек.

– Мама, кушай ты.

Зато Ксандр искренне радовался. От ягод уже начинали болеть животы.

Вечером, пока ходили к ручью умываться, дорогу перешла Тарида.

– Что, – уперев руки в бока и широко расставив ноги, заявила она высокомерно, – в милости у врагов ходишь?

Столько зла было в ней, таким тёмным огнём горели глаза, что младший на руках расплакался. Он всегда людей с недобрыми помыслами чувствовал, а к добрым – ластился.

– Ш-ш-ш, маленький… Зато сытая, – вздёрнула голову и обошла женщину.

Странные они. Закон один: помогай миру, и мир поможет тебе. А коль ненавидишь мир, то же и он к тебе будет чувствовать.

Ночь прошла спокойно, как бы я ни прислушивалась. То ли женщины меж собой не договорились, то ли были настолько бесшумными, что прошли мимо незамеченные. Поэтому звуки утра слушала с подспудным страхом. Но…Все оказались на месте. Только Тарида чернее тучи ходила.

Остальной отряд вернулся ближе к обеду, громко разговаривая и разгоняя сонный воздух над нашей поляной. Они звонко били мечами лезвие об лезвие, в щиты, коротко что-то выкрикивали победное и вели в центре своего круга ещё женщин.

Эти сильно отличались от нас. И дело было даже не в нашей порванной одежде. Эти были гордые, сильные, шли уверенно, прямо держали голову и смотрели на всех смело, без испугу. Словно и не в плен попали, а на трон их вели.

На нас не обращали внимания, только пара чёрных глаз сразу же нашла меня в толпе сбившихся у телег женщин. Смотрела горячо, будто лаская, и я первой отвела взгляд. На кой ему я, да с детьми. Вон каких девок привели.

А девушки эти, как орлицы гордые, встали посередь поля, да спокойную речь с главным вели. Воевода смеётся, довольно смотрит на ту, что говорит. Непонятно ничего, да видно, что люба эта девушка мужчине. 

Потом был праздник у воинов. С высокими кострами, с песнями да с мясом на огне. Не пил никто хмельного, но и без него весело им было. Про меня рассказали, что помогла одному из них, из лап Дряхлой вытащила. Воевода только глянул, блеснул глазищами своими, но не подошёл. Это и лучше. Ещё его внимания мне не хватало.

Нас тоже мясом кормили. Тарида всё нос воротила, держалась, пока Аглата да все остальные ели его со вкусом. Дети наелись вдоволь. Сочное мясо, жирное, с травами незнакомыми умело обжаренное. У нас в деревне так никогда не делали.

Ночь для всех наступила поздно. Для воинов – потому что они все праздновали да пели свои залихвастские песни. Для нас – потому что мы эти песни слышали. Для новых девушек – потому что им притащили только одну телегу и устроиться в ней всем было непросто. 

Слушала я мужские голоса и на небо смотрела. Звёздное, пусть и в чужой стороне, но было оно всё равно родным. Пожалуй, только небо в моих злоключениях оставалось неизменным. 

На родительский посёлок нападали много раз. У нас и поля были богатые, каждый год урожай дававшие знатный. И скот плодился здоровый. И реки в нашей стороне полноводные. Кто ж себе красоту такую не захочет?

Посёлок был высокой крепкой, стеной обнесён и, люди в нём были такие. Высокие, крепкие, могучие. Мужчины – с детства воины. Женщины – с детства их спины закрывали. Кто ж себе таких людей в услужение не захочет?

Про рабство мы и слыхом не слыхали. Все у нас работали, у каждого дом, семья. Но вот и в нашу сторонушку в мои четырнадцать беда пришла. 

То была страшная битва. Отцы да братья до конца стояли, не желали в услужении ходить. С ними жёны их мечи да луки в руки брали, да не суждено было против орды такой выстоять. Когда ворвались чужаки сквозь проломленные ворота, дорога их кровью да телами устлана была. С тех пор я ещё ни разу подобного ужаса не испытывала.

Всех, кто жив остался – забрали. Маму мою к себе главный их пристроил, обещал за это нас не трогать. Красивая она женщина, видная, статная. Коса рыжая до пояса, глазища синие, бездонные. Кожа белая, ровная. На неё всегда мужчины засматривались, так что отцу в своё время и побороться пришлось.

И не трогали нас, да только унижения от этого меньше не было. Мы и котлы до поздней ночи драили, и исподнее мужское стирали, и картошку к обеду до кровавых пальцев чистили. Когда нам по очереди по восемнадцать исполнилось – к женихам пристраивали. Возьмёт кто – замуж пойдёшь, не возьмёт из-за дурного нрава или взгляда тяжёлого – оставаться тебе в рабынях. Так со старшей случилось: слишком велика в ней горечь обиды была, жалела, что с отцом не слегла. Среднюю забрали да в дальнюю сторонку увезли. А меня Рауль выбрал.

Вот и сейчас история повторилась. Прожила шесть лет замужняя, да снова незамужней стала. Куда же ты ведёшь, дорожка моя родная? К счастью ль, иль к беде?

Ещё три дня дороги прошли веселее. Воины возвращались домой, оттого и ехали бодрее, даже в ходе лошадей это чувствовалось. 

Девушки новые с нами заговорить пытались, да мы только руками разводили: не здешние, не понимаем говора вашего.

И на третий день въехали мы в ворота высокие, из крупного камня сложенные. Встречала нас целая деревня мужчин, воинов ратных радостно, со свистом, без стеснения разглядывали да оценивали. Крепче сыновей своих к себе прижала. «Вон она я какая, уже замужем бывшая. Не к чему смотреть на меня». Да вот только и дети мужчин этих не смущали. Даже наоборот, как будто больше женщин таких выделяли. 

Дома здесь были другие. В нашей стороне их из деревьев собирали да белили по весне, ставни рисунком цветочным украшали, отчего смотрелись домишки празднично, нарядно. 

Здесь же из серого камня сложенные, ровные, строгие, без украшений. Неужто и тепло в таких?

В нашей стороне вокруг дома сад разбивали. Пышным цветом яблоня цвела да черёмуха, трава наливалась да жужжащих мошек привлекала к себе. Здесь же даже заборов не было и дома стояли близко друг к другу.

В нашей стороне по дворам да по улочкам куры ходили, живность земляную клевали да крошки, детьми оброненные. Гуси в лужах гоготали, крылья свои белоснежные расправляя. Здесь же за людьми и не видно было больше никого. 

На телегах нас до самого большого дома привезли. Остановили, а мужчины в ряд по обе стороны выстроились. Первыми пошли девушки, которых три дня назад привели. По одной с телеги спускали да в тот дом идти приглашали. Пока шла она гордо, мужчины её рассматривали с улыбками, что-то меж собой обсуждали да посмеивались. Глаза воинов блестели: ах, хороша девка! Такая и дом удержит, и мужу скучать не даст, да и в постели горяча будет.

Потом наши пошли. Почти пробежали, стыдливо голову в плечи попрятали, да за руку детей тянули, чтоб поскорее эти срамные смотрины пройти. Но и здесь мужчины глаз не отводили, смотрели довольно. Такая жена только мужнина будет, скромная, послушная. 

Остальному обращению он её и сам научит. И потом только, много позже я узнала, что женщины с ребятишками здесь ценились даже больше: родила, значит, и ещё родить сможет. А детей здесь любили, мужики их на своих – чужих не больно-то и делили.

Меня последней оставили. Вышли вперёд те семеро воинов и один из них заговорил что-то на своём. Пока я Кирта спускала, да с Ксандром в обнимку развернулась, все мужчины замолчали. Не было уже легкомысленных улыбочек, не было озорства во взгляде.

«И эти бояться» – подумала я с сожалением, когда вперёд вышел тот, кого спасла. 

Да в ноги поклонился.

Я стояла ни жива ни мертва. Меня если и благодарили, то откупом. Деньгами ли, заготовками какими ли, могли ткани дать на одежду, украшения. В отцовском селении маму мою или бабушку уважали за силу, всегда в гости звали, на роды да на праздник имядарения. И так было принято. И это было хорошо.

Но в ноги кланялись впервые. 

Я оцепенело смотрела на согнувшегося мужчину и не знала, что делать. Когда он начал выпрямляться – поклонилась в ответ.

«Не моя заслуга, что жив ты остался. Сам с Единым договорился. Сам силен. Это тебе спасибо, что позволил помочь».

И прошла мимо. Из-за цепляющегося к ногам Кирта получилось медленно и довольно неуклюже. Хотелось так же, как односельчане – промчаться мимо, как ветер.
Мама Ивы - Анника.