Я закрою все твои долги

Запах отбеливателя въелся в кожу так глубоко, что я перестала его чувствовать еще год назад. Говорят, привыкаешь ко всему. К запаху чужого пота, засохшего кофе на клавиатурах и дешевого освежителя воздуха в туалетах бизнес-центра «Плаза».

Моя ночная смена закончилась в шесть утра. Я терла пол в кабинете начальника отдела продаж — мужика, который вечно проливает виски прямо на ковролин, будто мне назло. Тряпка ходила взад-вперед, взад-вперед. Спина ныла так, что хотелось выть, но я давно разучилась жалеть себя, поэтому шла вперед.

Счет на миллион рублей висел на мне, как надрогробная плита.

Он сказал: «Милая, это просто стартовый капитал. Через месяц я верну все с процентами. Ты же веришь мне?». И я верила. Я, дура, с дипломом филолога и вечно выпученными глазами спасателя, верила. Подписала бумаги в том же маленьком баре, где теперь днем разносила заказы. 
Мы были в отношениях 10 лет, а встретились, когда мне было еще пятнадцать. Конечно, первая любовь вскружила мне голову так, что я перестала соображать. Мы уэе готовились к свадьбе и мой жених обещал, что сделает всё, чтобы у нас был огромный дом и счастливые дети...

Столько сладких обещаний, а в итоге он просто исчез. Как будто его вырезали из моей жизни скальпелем. С телефона — молчание, с квартиры — съехал, пока я была на работе, со совей работы — уволился. Остались только его долги, оформленные на меня.

Банк звонит каждый день в 10:15. Я даже будильник на это время не ставлю — мое тело само впадает в ступор, когда стрелки подползают к цифрам.

Сегодня у меня «легкий» день. С шести утра до двух ночи? Нет, это не про меня.

Утром — уборка в «Плазе» (три этажа, сорок два кабинета, полтора литра моющего средства на каждую кухню). Днем — бар «Пятно». Название говорящее: грязные стойки, пьяные морды постоянных клиентов, которые путают официантку с психотерапевтом. Иногда я пою песни под караоке за лишнюю тысячу рублей, потому что мой голос — единственная ценность, которую я еще не заложила.

Сейчас без пятнадцати три. Пересменка. Я стою за барной стойкой, натираю стаканы до скрипа. Официант Лёша принес очередную порцию посуды, и мои пальцы — красные, с обломанными ногтями сжимают вонючую тряпку.

— Лина, выглядишь как зомби, — Лёха жует жвачку и неодобрительно качает головой. — Может, хватит? Переночуешь у меня, выспишься. Потом решим, что делать.

— Не смеши. — Я даже не поднимаю головы. — Я не переезжаю к мужикам больше. Даже на одну ночь.

Лёха обиженно фыркает и уходит. А я знаю, что права. С тех пор как тот — красивое лицо, пустые глаза — бросил меня, я вижу в каждом мужчине потенциального вора. Они приходят с улыбками, а уходят с твоими деньгами. Или с твоим временем, с жизнью, которую ты строила десять лет.

Я тру стакан, тру, тру. В баре сумрачно, только прожекторы над стойкой режут глаза. Дневной свет сюда почти не проникает. Мой мир — это искусственное освещение, запах пива и гул в ушах от хронической усталости.

Часы показывают 15:00. До закрытия — двенадцать часов. Потом я приду в свою съемную комнату на окраине, упаду лицом в подушку и через три часа снова побегу мыть чужие офисы.

Но это все я выдержу. Я держалась год. Выдержу и сегодня.

Дверь открывается, и я автоматически растягиваю губы в дежурную улыбку.

— Добрый день, проходите, садитесь куда удобно. Меню на барной стойке.

Я говорю это так же механически, как выжимаю швабру. Я не смотрю на лица. Зачем? Клиенты приходят и уходят. Чаевые — мелочь. Жизнь серое пятно, где мне ничего хорошего не светит.

Но.

Я поднимаю глаза — и застываю.

Сначала я вижу его.

Он стоит в дверях, перекрывая своей тушей половину светлого прямоугольника входа. Свет падает со спины, и я не сразу различаю черты. Но плечи — боже, какие плечи. Пиджак сидит на нем так, будто шит по индивидуальным лекалам, но при этом накачанные руки чуть ли не распирают ткань. Он не просто высокий. Он огромный.

Но при этом лицо… Лицо — диссонанс.

Темные, почти черные волосы, легкая небритость, как будто он забыл побриться утром, потому что проспал. Глаза — черные, огромные. Он смотрит на меня, и в этом взгляде есть что-то щенячье. 

Я почти улыбаюсь по-настоящему. 

А потом он делает шаг, и я понимаю: щенок — это обманка.

Под этой маской — зверь. Он движется плавно, как пантера, каждое движение просчитано. Его крупные кисти с выпирающими венами сжимают кожаный портфель. И когда он подходит к стойке, я чувствую запах дорогого парфюма и… едва уловимый запах опасности.

— Здравствуйте, — говорит он с лёгкой хрипотцой. — Я хочу виски на ваш выбор.

Я машинально тянусь к полке, но он кладет свою ладонь поверх моей. Пальцы горячие и немного шершавые от занятий спортом.

— Не так быстро, — он наклоняется через стойку. Теперь его лицо в двадцати сантиметрах от моего. Я вижу каждую ресницу. — Он убирает что-то с моего лица и затем показывает мне небольшой кусочек салфетки, которую я рвала от скуки и видимо она застряла в пряди пусых волос, которая свисала на лице.
— Спасибо, — благодарю я и наливаю ему виски.
— Как вас зовут? — мужчина внимательно рассматривает меня.

— Алина, — выдыхаю я. И тут же проклинаю себя. Зачем? Надо было сказать «Лина», как написано на бейдже. Или просто послать его.

— Алина, — он пробует имя на вкус. Улыбается уголками губ. — Я Арсений.

Он отпускает мою руку, и я замечаю, что мои пальцы дрожат. Трясутся так, как будто я выпила десять эспрессо. Или как будто внутри меня что-то сломалось и собралось заново.
— Почему ты работаешь здесь Алина? 
— Пытаюсь выплатить долг.
— Большой? — он разглядывает меня.
Киваю и не могу сдержать усталый вздох.
— Ты очень красивая девушка, но будто уже и вовсе не хочешь жить, судя по синякам под глазами.
— Если бы не хотела жить, то уже сдалась бы, но я много работаю, чтобы однажды стать свободной, — отвечаю я.
Мужчина улыбается, придвигается ближе и заглядывает мне в глаза.
— О чем мечтаешь, получив свободу?
— Безумно хочу увидеть море и даже неважно зимой или летом, хочу просто на пляж.
— И все? — удивился он.
— И горы, хотелось бы заночевать в палатках.

Попробовав напиток, Арсений улыбнулся и сказал:
— Я бы взял всю бутылку.
— Это довольно дорогой виски.

— Цена не важна, — он садится на высокий стул и вытягивает ноги. Я вижу его обувь — итальянская кожа, ручная работа. Такие туфли стоят больше, чем я зарабатываю за три месяца.
Я видела такую обувь у богатеев в офисах.

Опасный тип, который слишком внимательно меня рассматривает.

Я подаю ему бутылку, но он вдруг кладёт сумму больше, чем я назвала.

— Оставь себе, — бросает небрежно. — Я дам больше за разговор.

Я не беру деньги. Я смотрю в эти черные глаза и чувствую, как внутри поднимается паника. Мой бывший тоже изображ из себя щедрость, а потом заставил меня платить за наивность.

— Я не продаю разговоры, — говорю тихо. — И не продаю себя. Если вам нужна женщина на ночь, поищите в другом месте.

Он не обижается. Наоборот, его улыбка становится шире, и в ней появляется что-то… восхищенное?

— А я и не ищу женщину на ночь, — он берет стакан, делает глоток. Кадык дергается. 

Он допивает виски одним глотком, встает, застегивает пиджак.

— Завтра вечером я приду снова. Надеюсь, что ты будешь здесь, чтобы мы еще немного пообщались.

И уходит. Не оглядываясь.

А я смотрю на пачку денег на стойке. Моя двухмесячная зарплата. Сердце колотится так, что кажется, сейчас выпрыгнет из груди.

«Не ведись, — шепчет внутренний голос. — Ты уже попадалась на это. Красивые слова, широкие жесты, обещания. А потом — пустота и долговая яма».

Я беру деньги и кладу их в кассу, записывая в графу «чаевые». А внутри что-то ноет. Скулит. Как тот самый щенок, которого я приютила в прошлой жизни и который меня же и укусил.

Арсений.

Я трясу головой, хватаю грязный стакан и начинаю тереть его с такой силой, что, кажется, сотру стекло в пыль.

У меня нет права на слабость. У меня есть только работа, долг и одиночество.