Я знаю, как тебя вылечить

Возможно, виной всему был мой новый корсет.

Или тот факт, что я, дура, натянула его на себя в шесть утра, чтобы к восьми быть уже в здании суда. Или что просидела в нем на жесткой дубовой скамье почти четыре часа, слушая, как мой отец, сэр Аларик Рэвенкрофт, методично и элегантно разрывает в клочья показания обвинения. 

Возможно, дело было в душном, пропахшем пылью старых томов, лаковым деревом и человеческим потом воздухе зала Олд-Бейли. В густом лондонском смоге за высокими стрельчатыми окнами, не пропускавшими ни лучика солнца. В чем угодно.

Но я предпочитаю списывать все на крик совы.

Прямо перед тем, как мы с горничной вышли из дома, из кроны голого вяза у садовой ограды раздался низкий, гортанный “Ух!”

Белым днем. 

В центре Лондона.

Служанка Энни перекрестилась и прошептала: 

– Не к добру, мисс Лина!

Я отмахнулась – ну что за вздор! – но где-то под ложечкой все же екнуло.

Отец всегда говорил, что приметы  удел невежественных умов, не способных выстроить логическую цепочку событий. Логика была его божеством, закон  священным писанием, а риторика оружием, которое он оттачивал до блеска, способного ослепить присяжных, судью и даже, кажется, сами стены суда.

Сегодняшнее дело было из ряда вон. Защищать лорда Эдгара Вэнса, обвиняемого в использовании запрещенных артефактов для подчинения воли трех девиц из Ист-Энда (и, как следствие, в растрате их скромных сбережений), было рискованно. 

Газеты уже окрестили его “Аристократическим Червем”, публика жаждала крови, а улики, на первый взгляд, казались железными: показания девиц совпадали до мелочей, как будто списанные из одного романа ужасов, а у Вэнса при обыске нашли странный резной ларец из черного дерева с позорно знакомыми любому образованному человеку инфернальными рунами.

Но отец взялся за работу. И теперь, четыре часа спустя, он стоял перед присяжными, не защитник, а скорее хирург, проводящий юрисдикционную ампутацию.

– Уважаемые господа присяжные, – его голос, бархатный и глубокий, заполнил весь зал. – Вам представили историю. Захватывающую, полную тайн и намеков на темные искусства. Историю о злом лорде и невинных жертвах. Но право, уважаемые господа, питается не историями, а фактами и доказательствами. И давайте зададимся простым вопросом: где они?

Он сделал паузу и обвел взглядом зрителей.

– Госпожа Эбби Грин утверждает, что лорд Вэнс загипнотизировал ее с помощью “взгляда, полного звезд”. Поэтично. Но позвольте спросить: откуда в ее рассказе, девушки из работного дома, столь витиеватые метафоры? Может, из дешевых романов, которые она с таким удовольствием цитирует на страницах бульварных газет, согласившись дать интервью? Госпожа Мэри Кларк говорит о “голосе, который звучал у нее в голове”. Удобное объяснение для любого необдуманного поступка, не правда ли? А госпожа Элис Тернер… – он повернулся к бледной трясущейся девушке на скамье свидетелей, и его взгляд смягчился, стал почти отеческим. – Госпожа Тернер, вы сказали, что передали лорду Вэнсу все свои сбережения, три фунта и семь шиллингов, потому что он обещал вам жениться на вас?

В зале пронесся сдержанный смешок. Элис Тернер, платок в руках превратившийся в мокрый комок, кивнула, не поднимая глаз.

– Три фунта и семь шиллингов, – повторил отец, и в его голосе зазвучала неподдельная грусть. – Цена мечты бедной девушки о лучшей жизни. Лорд Вэнс богатый человек. Его состояние исчисляется десятками тысяч. Спрашивается: зачем ему три фунта и семь шиллингов? Чтобы купить новую булавку для галстука? Или, быть может, мы наблюдаем здесь не злой умысел, а трагическое стечение обстоятельств? Несчастную влюбленность одной стороны и легкомысленную, я готов признать, болтовню – с другой?

Он шагнул к столу обвинения и легонько ткнул пальцем в злополучный ларец.

– А это? “Неопровержимая улика”. Резная шкатулка. Да, руны на ней выглядят зловеще для непосвященного. Но любой эксперт по оккультным древностям из Британского музея подтвердит: это не инфернальные символы, а стилизованный орнамент в псевдоготическом стиле, чрезвычайно популярный лет двадцать назад среди определенных кругов. У лорда Вэнса в кабинете стоит полдюжины подобных безделушек, купленных в юности на распродаже после банкротства одной эксцентричной коллекционерши. Это не орудие преступления, уважаемые господа. Это безвкусица.

Отец отшатнулся от ларца, как от чего-то пошлого, и завершил, обращаясь уже не к присяжным, а ко всему залу, жаждущей зрелища публике:

– Обвинение построило замок из слухов, предположений и литературных клише. Вы можете разрушить жизнь человека, опираясь на этот карточный домик? Или вы предпочтете твердую почву фактов, пусть и не таких увлекательных? Моего подзащитного оговорили, чтобы разрушить его жизнь. Давайте не будем помогать негодяям - мое новое дело будет связано как раз с их разоблачением.

Он сел. Абсолютная тишина длилась ровно пять секунд, а потом зал взорвался шепотом, кашлем и шуршанием платьев. Лицо судьи, старого лиса сэра Монтегю, оставалось невозмутимым, но в его глазах я увидела уважение. 

Я сидела, сжав руки в кулаки и пытаясь скрыть дрожь. Корсет стал настоящим орудием пытки, впиваясь в ребра с каждой попыткой вдохнуть полной грудью. Но это не имело значения. Отец победил. Я видела это по лицам присяжных, по тому, как прокурор, молодой выскочка Эштон, судорожно перебирал бумаги, будто надеясь найти среди них спасительную соломинку.

Судья удалился с присяжными для совещания. Оно продлилось меньше часа.

– Встать! Суд идет!

Мы встали. Все, кроме лорда Вэнса, который, казалось, все еще пребывал в легком ступоре. Сэр Монтегю уселся на место, откашлялся.

– Присяжные, вы вынесли вердикт?

Председатель, суровый торговец скобяными изделиями, кивнул.

– По всем пунктам обвинения – не виновен.

Зал ахнул. Лорд Вэнс закрыл лицо руками, плечи его задрожали. Отец лишь слегка наклонил голову, будто принимая дань уважения, которая и так ему принадлежала по праву. Он повернулся, нашел меня глазами в толпе и подмигнул. Единственный, едва уловимый знак: “Все в порядке, дочка”.

И именно в этот момент все пошло наперекосяк.

Прокурор Эштон вскочил с места. Его лицо, обычно бледное, пылало багровым румянцем унижения и ярости. Он не просто проиграл дело – его публично унизили.

– Это беззаконие! – его голос, срывающийся на визг, прорезал гул зала. – Это не победа права, это торжество порока!

Сэр Монтегю застучал молотком: 

– Мистер Эштон, придите в себя! Вы превышаете полномочия!

Но Эштона уже понесло. Он выпалил, тыча пальцем в отца:

– Будьте вы прокляты, Рэвенкрофт! Пусть ваше собственное коварство обернется против вас! Не вы – так тот, кто вам дорог познает ту же боль, что и обманутые вами люди!

Слова повисли в воздухе, тяжелые и липкие. В зале на секунду воцарилась ледяная тишина. Даже отец потерял дар речи, его надменное лицо на миг дрогнуло, обнажив изумление и брезгливость. Проклятия в суде – дурной тон, признак полнейшей потери контроля.

А потом со мной что-то случилось.

Сначала это было похоже на резкий толчок где-то в основании черепа. Удар током, но без звука и света, только внутренняя, оглушительная волна. Потом мир поплыл. Стрельчатые окна зала наклонились, потекли в сторону, и лица людей растянулись в гротескные маски. Я услышала, как кто-то крикнул: “Мисс Рэвенкрофт!” – и поняла, что это обо мне.

Потом начались судороги. Мое тело перестало мне подчиняться, выгибаясь в неестественной дуге, и я упала со скамьи на холодный каменный пол. В ушах гудело, перед глазами плясали черные и алые пятна. Я пыталась вдохнуть, но корсет, и без того невыносимый, стал словно железными тисками, сжимающими грудную клетку.

Сквозь нарастающий хаос чувств я уловила отцовский голос, резкий, полный незнакомой мне паники: 

– Лина! Доктора! Ради Бога

А потом пришла тьма.

Очнулась я от движения. Меня несли на носилках по неровному двору. Пахло конским навозом, дымом и лондонской грязью. Небо над головой было свинцово-серым и низким. Каждый толчок отдавался ударами молота в висках. Я попыталась пошевелить рукой, но пальцы лишь дернулись.

Тело было непослушным, будто чужим.

– Держитесь, мисс, почти на месте, – проговорил чей-то грубый мужской голос.

“Куда мы приехали?” – хотела спросить я, но из горла вырвался только хрип.

Мелькнули высокие кирпичные стены, увитые умирающим плющом, и зловещая статуя женщины с мечом у распахнутых дверей. Меня торопливо подняли по ступенькам, пронесли по длинным, пропахшим карболкой коридорам, мимо тускло горящих газовых рожков. Шепот медсестер в белых чепцах, скрип колес каталки из соседнего помещения, чей-то стон – все сливалось в один гнетущий гул.

Потом по глазам ударил яркий свет операционной, холодный и безжалостный. Меня переложили на жесткий стол. Кто-то начал расстегивать мой корсет, и с каждым освобожденным крючком в легкие врывалась спасительная, но от этого не менее болезненная струя воздуха.

– Пульс неровный, дыхание поверхностное, – констатировал чей-то профессиональный бесстрастный голос. – Похоже на эпилептиформный припадок, но анамнеза нет. Ввести успокоительное.

Я почувствовала укол в руку. Мир начал снова уплывать, края зрения заволакивала мягкая теплая пелена. 

Но я боролась. Какая-то часть моего сознания, та самая, что слышала крик совы утром, цеплялась за реальность, понимая, что если уснешь сейчас – можно не проснуться.

И тогда я увидела его.

Казалось, тени в углу комнаты сгустились, оторвались от стены и приняли человеческую форму. Мужчина был высокий, в длинном черном сюртуке, который сидел на нем так безупречно, словно был второй кожей. 

Лица я сначала не разглядела – его скрывали и тень, и мое полубессознательное состояние. Но я увидела руки – длинные пальцы в черных кожаных перчатках, которые двигались быстро и ловко.

– Все в сторону! – прозвучал его голос – бархатный и спокойный, с легкой, едва уловимой хрипотцой, будто от долгого молчания. В нем не было ни капли суеты или паники, только холодный абсолютный авторитет.

Незнакомец подошел ко мне вплотную, наконец я увидела его лицо и  забыла, как дышать.

Красота его была не той, что воспевают в сонетах – не мягкой, не ангельской. Она была резкой и опасной, как лезвие бритвы. Темные, почти черные волосы, отброшенные со лба, высокие скулы, бледная кожа, на которой выделялись лишь тонкие брови и глаза – серо-зеленые, как море перед штормом. Они смотрели на меня без тени сочувствия, с холодным аналитическим интересом, будто я была не девушкой на операционном столе, а сложным  досадным пазлом, который надо было собрать как можно скорее.

– Интересно, – произнес незнакомец так тихо, что, кажется, услышала только я. – Не на того нацелились. Но попали достаточно метко.

Он снял перчатку с одной руки. Длинные пальцы, бледные, с тонкими шрамами, похожими на старые царапины, коснулись моего горла. 

Прикосновение было ледяным. Я вздрогнула, пытаясь отодвинуться, но тело не слушалось.

– Не бойтесь, мисс, – сказал он, и в его голосе прозвучала не утешение, а констатация факта. – Надо просто потерпеть.

Незнакомец взял со столика хирургический скальпель. Лезвие блеснуло под газовым светом, и меня охватил первобытный всепоглощающий ужас. 

Я попыталась закричать, но смогла лишь беззвучно открыть рот.

И он провел лезвием по моему горлу.

Но не было ни боли, ни хлещущей крови. Было ощущение, будто незнакомец рассекал не плоть, а плотный невидимый слой воздуха прямо над кожей. Его пальцы, холодные и точные, вошли в разрез и начали что-то вытягивать.

То, что он извлек, невозможно было описать словами. Это был сгусток полупрозрачного мерцающего тумана, извивающийся, как червь. Он пульсировал зеленоватым фосфоресцирующим сиянием, от которого слезились глаза. Внутри этой туманной формы угадывались какие-то темные острые очертания – будто крошечные кривые шипы.

В ту же секунду операционная сошла с ума.

Газовые рожки погасли, а через мгновение вспыхнули с неестественной ослепительной яркостью, зашипели и стали выстреливать снопами искр. Стеклянные шкафы с инструментами задребезжали, будто в них въехало что-то тяжелое. Металлические инструменты на столиках начали подпрыгивать и звенеть. Где-то с грохотом упала и разбилась большая стеклянная колба. Завыла сирена вдалеке.

Лицо незнакомца исказила гримаса крайнего раздражения. Он сжал пальцы вокруг извивающегося червя, и тот на мгновение вспыхнул ярче, а потом рассыпался в пыль, которая тут же растворилась в воздухе.

– Черт побери, – спокойно, почти буднично выругался он, глядя на беснующуюся вокруг технику и на меня. Его взгляд снова стал аналитическим, оценивающим. – Артефактный резонанс. Сильный. Похоже, проклятие было не просто словесным выпадом. Его подкрепили. И сработало оно как мина замедленного действия… направленная, впрочем, совсем на другого…

Он вздохнул, положил скальпель обратно и снова натянул перчатку.

Мир вокруг начинал терять четкость. Успокоительное, наконец, добралось до моего сознания, погружая меня в туман, но последние слова доктора прозвучали с ужасающей ясностью:

– Похоже, ты отсюда уже не выйдешь. 

Тьма нахлынула, но теперь это она была как падение в бездну. Единственное, что могло меня удержать – острый взгляд серо-зеленых глаз, который мне так хотелось увидеть снова.

Я проснулась от скрипа – металлического, похожего на движение по ржавым рельсам. Это оказались колесики капельницы, которую медсестра аккуратно подкатила к моей койке. 

 В голове проплыли обрывки воспоминаний: вот мелькнул зал суда, появилось багровое лицо прокурора, прогремел его крик, а потом пришел леденящий холод чужой руки на горле и тот самый светящийся червь.

Страх, острый и животный, сжал желудок. Но рядом с ним шевелилось что-то еще – острое ледяное любопытство. То самое, что заставляло меня в детстве разбирать отцовские карманные часы, несмотря на запреты. 

– ...абсолютно уникальный случай, сэр Рэвенкрофт.

Голос был смутно знаком. Бархатистый, с легким, почти неуловимым акцентом, который выдавал в нем выходца с континента или человека, долго там жившего. В нем не было ни капли подобострастия, которое обычно слышится в голосах тех, кто говорит с моим отцом, только ровная вежливая уверенность.

– Уникальный, говорите? – голос отца звучал, как туго натянутая струна, готовая лопнуть. – Она чуть не умерла у меня на глазах, доктор Дормер. Я видел, как ее буквально выкручивало изнутри. Это вы называете уникальностью?

Доктор Дормер. Имя село в сознании, колючее и цепкое, как репейник.

– Я называю так проявление редчайшего дара, – продолжил доктор Дормер. – То, что случилось с вашей дочерью – не эпилепсия и не истерия, как поспешили заключить мои коллеги. Это был телепатический резонанс с артефактом проклятия.

– Артефактом? – в голосе отца прозвучало ледяное неверие. Он, атеист и рационалист до мозга костей, терпеть не мог разговоров о тонких материях. Для него магия, не одобренная Королевским Алхимическим Обществом и не применяемая на благо промышленности, была уделом шарлатанов и сумасшедших.

– Да. Сильное, направленное проклятие, произнесенное с искренней, бешеной ненавистью,  это не просто слова, сэр Рэвенкрофт. Это выброс энергии. Неструктурированной, хаотичной, но наделенной смутным намерением. Особенно если проклинающий бессознательно обладает хоть каплей врожденной чувствительности, как ваш господин Эштон.

– Эштон? Этот выскочка? – отец фыркнул, но в его тоне появилась тревожная нота. Он уважал только силу, и если сила эта оказывалась иррациональной – это было в тысячу раз хуже.

– Именно. Его проклятие, адресованное вам, было заряжено как раз такой энергией. Но вы – личность слишком цельная. Ваша психика, ваша воля – они как бронированный сейф. Проклятие не нашло щели в вас, но обнаружило его в самом близком к вам существе, чья душевная организация в тот момент была, простите, более проницаемой. Ваша дочь волновалась за вас, ее защитные барьеры были ослаблены. Проклятие переориентировалось. Оно не убило ее сразу и инкубировалось.

Я чуть не дернулась на кровати от этого слова. Вспомнился мерзкий светящийся червь и меня окатило холодом.

– Оно сформировало внутри нее квазиразумный конгломерат, – продолжал доктор Дормер, и в его голосе послышался оттенок профессионального, почти клинического интереса, от которого стало еще страшнее. – Сгусток магии, программирующий тело на самоуничтожение через болезнь. Опухоль, например, или отказ органов. Одним словом, то, что деревенщины называют порчей. Мисс Рэвенкрофт, по счастливой случайности, сама обладает уникальным свойством. Ее собственная энергетическая матрица притягивает такие сгустки. И, что важнее, может их изолировать и извлечь. 

Наступила пауза. За окном каркнула ворона, словно подтверждала сказанное.

– Вы хотите сказать, – медленно, отчеканивая каждое слово, проговорил отец, – что моя дочь... Господи, помилуй, губка для проклятий?

– Скорее хирург для болезней, рожденных ненавистью. Их экстрактор. Таких, как она, в мире  единицы. Я за пятнадцать лет практики встречал двоих. Один сошел с ума. Второй не выдержал контакта. Ваша дочь уникум. Она пережила экстракцию с невероятной легкостью. Словно стрижку ногтей.

– Экстракцию? – переспросил отец. – То, что вы сделали с ней в операционной?

– Да. Побочный эффект вызвал артефактный резонанс, который едва не разрушил половину блока. Когда живое проклятие такого калибра уничтожается, высвобождается энергия. И мисс Рэвенкрофт сейчас является... ну, скажем так, незакрытым контуром. 

– Что?

– Ее собственное поле дестабилизировано, – продолжал доктор Дормер. –  Любой сильный внешний магический импульс на улице – случайный выброс с фабрики амулетов, ритуал какого-нибудь салонного медиума, даже просто мощная ссора на эмоциях – может запустить цепную реакцию. Конфликт сил может разорвать ее изнутри, как паровой котел без клапана.

Я невольно приоткрыла глаза, но тут же прикрыла их, увидев лишь полоску тусклого света из-под век и смутные силуэты у окна.

– И вы предлагаете держать ее здесь, в этой лечебнице для лунатиков и одержимых? Как подопытного кролика? – голос отца зазвенел сталью.

– Я предлагаю спасти ей жизнь и дать ей шанс научиться контролировать этот дар, – ответил Дормер без тени обиды. – Мне нужна ассистентка. Тот, кто может видеть то, что не вижу я. Чувствовать проклятие до его материализации. Ее навык ключ к спасению многих жизней. А мой опыт – ключ к ее выживанию. Пока я не найду способ стабилизировать ее состояние, покидать стены особого отделения госпиталя Святой Варвары для мисс Лины смертельно опасно. Здесь, по крайней мере, стены пропитаны подавляющими рунами, и есть я.

– Вы? – отец снова фыркнул. – Послушайте, да кто вы, собственно, такой, чтобы распоряжаться судьбой моей дочери? Я не видел вашего имени в реестре практикующих врачей Лондона!

– Мое имя есть в других реестрах, сэр Рэвенкрофт, – с достоинством ответил доктор. – Тех, что ведет не министерство здравоохранения, а Комитет по сверхъестественным явлениям при Тайном совете Ее величества. Я здесь по контракту. И сейчас у меня нет времени для дипломатии. У меня в палате на третьем этаже умирает ребенок, на которого навели сглаз в попытке вымогательства у его родителей. Болезнь прогрессирует с чудовищной скоростью. Мне нужна помощь мисс Рэвенкрофт, один я не справляюсь.

В его голосе впервые появилось что-то кроме холодной уверенности – настоящее нетерпение. Оно прозвучало убедительнее любых клятв.

Отец молчал. Я слышала его тяжелое сдавленное дыхание. Он проигрывал –  не в зале суда, где можно апеллировать к логике и закону, а на поле, правила которого были ему враждебны и непонятны.

– Она только что очнулась, – наконец выдавил он, и это прозвучало не как возражение, а как слабая попытка выиграть время.

– Тем лучше. Первый контакт после инцидента – самый информативный. Мисс Рэвенкрофт, – доктор Дормер внезапно обратился ко мне, и я поняла, что притворство было бессмысленно. Он знал, что я не сплю. – Я знаю, вы в сознании. И вы все слышали. У меня к вам один вопрос: встать сможете?