Якхон Феникс

1 Приоритет вылазок — разведка: сбор информации и доставка её в корпус

2 Сражения на вылазках допустимы лишь в случае их неизбежности

3 Лидера назначают до вылазки

4 Лидер не может с начала вылазки назначить вместо себя другого

5 Лидер обязан передать свой пост другому лидеру, которого назначает вместо себя, при свидетелях, объяснив все правила, порядки, и убедившись, что тот готов вести отряд

6 Выживаемость отряда зависит от лидера

7 Если лидер погибает или пропадает без вести во время вылазки, отряд незамедлительно отступает. Успех миссии в данном случае определяет количество и полезность собранной информации

8 Если лидер погибает или пропадает без вести во время вылазки, наставник берёт на себя командование

9 Приоритеты лидера: достижение цели вылазки, выживаемость отряда

10 Все действия отряда — ответственность лидера

11 Наставник и отряд подчиняются на вылазках лидеру отряда

12 Наставник может вмешаться в случае угрозы провала миссии отряда

13 Наставник может вмешаться, если выживаемость отряда находится под угрозой

14 Наставник охраняет лекарей

15 Наблюдатель всегда ждёт в безопасной зоне, откуда отряд отправляется пешком до места вылазки

16 Чем дальше место вылазки, тем больше людей в отряде

17 Численность отряда из мужского кадетского корпуса всегда чётная, от шести до десяти человек

18 Личности, входящие в состав отряда, утверждаются заранее с наставником, который принимает конкретный запрос на вылазку

19 В случае гибели одного или обоих лекарей из женского корпуса, миссия продолжается, если нет сомнения в выживаемости отряда. При наличии угрозы отряд незамедлительно отступает

20 В случае гибели одного или обоих лекарей из женского корпуса, при наличии травм в отряде, вылазка завершается досрочно. Успех миссии в данном случае определяет количество и полезность собранной информации

21 Наставнику мужского корпуса запрещено иметь личные отношения с лекарями из женского корпуса

22 Наставнику запрещено иметь панибратские, дружеские, личные отношения со своими учениками, в том числе и с отрядом, который берёт на вылазку

23 При наличии родственных или формально родственных связей между наставником или учеником, фаворитизм не допускается

24 Наставник имеет право наказывать учеников телесно по трём степеням тяжести и самостоятельно назначать наказания. Виды наказаний подаются в официальном запросе главе корпуса

25 В случае разбирательства/суда над наставником, что происходит вне вылазки, действия наставника во время неё не могут быть оспорены учениками

26 Во время нахождения в корпусе ученики безоговорочно подчиняются наставникам вне зависимости от роли учеников в отряде

27 Определяющее слово имеет, помимо главы кадетского корпуса, наставник, чей чин выше. Атрибутом чинов в корпусе являются нарукавные повязки: белые — старший чин, жёлтые — средний чин, оранжевые — младший чин. Жёлтые и оранжевые подчиняются белым, оранжевые — жёлтым и белым

28 Главе кадетского корпуса подчиняются все

29 Во время разбирательства/суда над членами мужского кадетского корпуса присутствует независимый совет деревни Заккервир, которому подчиняются все присутствующие, в том числе и глава корпуса

30 Решения совета деревни Заккервир неоспоримы и обжалованию не подлежат

* * *

— Если бы вы знали позапрошлой осенью, сколько из этих правил будет нарушено с момента спасения ваших детей, согласились бы стать наставником или нет?

— К чему такой вопрос? Вы ведь знаете ответ... Да! Конечно бы согласился! Но я бы не допустил её смерти!.. И тех ранений. Но никто не может вернуться во времени, хорошо это или плохо... Как есть.

На западе Штрехнанские горы собирались складками-волнами вокруг большого вулкана. Возле жерла земля была серой и голой, а чуть ниже, сначала редко и робко, затем всё чаще появлялись голубоватые пятна лишайника, зелёные кучери мха, лиловые и белые цветочки-звёздочки. Дальше, за ступенями-стеклянными накатами — следами прошлых извержений — трепетала невысокая трава. Она из бледно-бирюзовой, как ледник на рассвете, видневшийся чуть дальше на север, становилась изжелта-рыжей, как и палая листва тонких корявых деревьев, которые, чем ближе были к долине, тем больше тянулись вверх, утолщались. Эти деревья, словно люди, убежавшие от опасности, вставали в полный рост, раскидывали руки-ветви, вдыхали полной грудью, оглядывались. Некоторые ещё отблёскивали зелёными искрами листвы, такими яркими на фоне чёрно-серой земли и тёмно-бурых кустов подлеска.

Внизу, за полосой растительности, раскинулся город, выжженный Фениксом двадцать четыре года назад. Некогда город покоился между высоких стен с роскошными воротами, с запада на восток его пересекала выложенная жёлтым кирпичом дорога к храму Солнца, ныне просевшая в трещины, сплавленная с пеплом, разбитая ломами и растащенная на амулеты. Она кольцом обходила статую бога-прародителя, красота и величие которой остались лишь в песнях путешественников, беглых жителей да картинах заезжих художников, а ныне от статуи виднелось лишь высокое щербатое основание.

Город Виллему погиб в который раз и в который раз возрождался.

Тут и там темнели новые постройки: покосившиеся времянки, которые стали постоянными, наслоённые одна на другую, слепленные в несколько этажей, как слои густой краски на узкой палитре; и более крепкие здания из камня, бруса, глины, на некоторых виднелись отблески мозаики, сложенной в сюжеты о сотворении Детей богов и охоты на вепрей и великанов. И жили теперь здесь совсем иные люди, которые считались скорее проблемой для севера левобережья, чем предполагаемыми партнёрами для торгово-дружеских отношений.

На востоке Штрехнанские горы высились неприступной грядой. Их тень вечерней порой падала далеко на раскинувшуюся внизу равнину, в которой, перемежаясь полями, лесами, реками, озёрами, ютились деревеньки, самой крупной из них был Заккервир. Именно там в пёструю пору сбора урожая проходили пышные ярмарочные гуляния, давали представления заезжие балаганы, плясали и пели местные и те, кто только недавно перебрался в благословенный, удивительно плодородный на севере край, с концами.

Да, в Заккервир переезжали только так.

Не кривя душой, можно было сказать, что здесь собрались люди со всего левобережья реки Разлучинки, столь широкой и бурной, что стоя на одном берегу, другого было не видать даже в подзорную трубу. Бывало, посещали эти края и люди с того берега, но они чаще всего не задерживались, лишь вздыхали на своих языках: «Изволит солнце и небо, накоплю денег, перееду на старости сюда», — и, как было обычно в таких случаях, не возвращались.

Деревня Заккервир не принимала статус города, чтобы не платить непомерный оброк, но, тем не менее, порядки здесь были городские: суровые, жёсткие, утверждённые в книгах. Имелось тут и своё воинство и, как называли на чужеземный манер, кадетский корпус, где воспитывали из тощих нескладных подростков настоящих защитников родины. И было, от кого защищать.

Кадетский корпус был разделён на две территории.

Одна — огромная, упирающаяся в горы, обнесённая высоким забором, размеченная через ровные расстояния вышками с часовыми. Там учили парней.

Другая, совсем маленькая, лежала на берегу живописного озера, окружённого садами и теплицами, где в огромных количествах выращивали лекарственные травы. Ограда здесь была в три раза выше, чем в мужской части, а вот часовых не было вовсе, только наставницы, которые после событий почти в четверть века назад взялись обучать девушек лекарскому делу, не желая больше зависеть от далёкого города.

Тогда гудела страшная болезнь, не такая жестокая, как в городе Солнца, Виллему, по ту сторону гор. Тогда направленные из Лагенфорда лекари выжгли тот город и только после добрались сюда, где от всех жителей осталось не больше трети. Нет, Заккервир решительно отказывался принимать такие подачки и теперь вовсю готовился к пришествию любого врага — от хвори до жутких кочевников.

Девушкам попасть в это обучение считалось почётным, набирали всех желающих, хотя большинство отсеивалось на первом году. По завершению учёбы мастерицы получали землю в свои владения — сто на сто шагов — и то хорошо; считались завидными невестами, примерными жёнами и матерями; им уступали места в очередях, выдавали лучшие места на ярмарках. И всё это для того, чтобы в любой момент такая выпускница могла оказать кому угодно безвозмездно лекарскую помощь. А если отряд отправлялся за пределы деревни на разведку или в бой, несколько обученных лекарей их сопровождали в обязательном порядке. Так постановил глава деревни и уже давно — с ним не спорили.

Парням же следовало заслужить себе место: пройти вступительные экзамены. Не многие могли это сделать. Не все доживали до конца обучения. Быть женой такого выпускника считалось равным жить на вулкане — никогда не знаешь, когда он сорвётся на службу, вернётся ли с неё вовсе или, если не призывают, сойдёт с ума, соскучившись по вечным тренировкам и битвам.

И парни, и девушки имели право уходить на каникулы четырежды в год в середины сезонов.

И вот, когда праздник урожая шумел вовсю, ворота кадетских территорий распахнулись и толпы юных дарований устремились на волю, на законный отдых, обязуясь вернуться через двадцать дней. Многие садились в семейные повозки, чтобы добраться до родных мест, иные разбредались сами, редкие, кто не торопились домой, отправлялись на ярмарку. Компания из шести парней, перекинув на спину кули со сменной одеждой и скудным пайком, вприпрыжку бежала к расцвеченным светлячковыми фонарями окраинам Заккервира, откуда начинались гуляния.

Было немного за полдень, но под низкими тучами, грозящими первым снегопадом, уже было темно, как ночью. Однако это не мешало народу радоваться Празднику Урожая, хвастать крупными овощами, вытанцовывать в хороводе вокруг соломенных чучел, угощать и угощаться разными вкусностями.

Шестеро парней, поправив на шеях платки с вышивкой кадетского корпуса, направились к лавкам с едой, чтобы получить за полцены блины с брусникой и творогом, осетриной и сладким картофелем, по куску пирога с тыквой и курицей, по большой кружке грушевого компота и бесчисленные пожелания хорошей учёбы и отличной службы. Ребята ели, ликовали, пробирались дальше к рядам, где продавали ткани, деревянные фигурки, одежду, украшения — да столько всего разного, что глаза разбегались и хотелось нагрести всего и побольше, ведь принадлежность к корпусу давала право брать самое нужное в половину дешевле, чем для других людей.

Впереди, на центральной площади, звонкими голосами дети пели старый гимн про вулкан и пепел, который накрыл весь Заккервир, и под серым толстым слоем продолжали расти цветы; про то, как люди этого края, как те цветы, переживали любые невзгоды и расцветали вновь, давая семена-всходы будущих поколений. Забили колокола, загудели бубны, одновременно отмеряя и вечер, и перемену песни. Теперь вместо гимна зазвучало нечто весёлое, быстрое, и лица народа, тронутые до того восхищением, умиротворением, расцвели яркими улыбками. Кавалеры закружили дам, одиночки хлопали в ладоши, иные, обходя танцующих, тянулись к свободному от людей центру площади, чтобы повязать ленту-желание на чучело. Шестеро ребят смотрели издали, как огромная фигура из соломы, выше самой высокой башни города, качалась на ветру, как шевелились ленты.

— Упадёт, как думаете? — спросил один парень, облизывая пальцы, перемазанные в брусничной начинке.

— А ты подтолкнуть хочешь? — со смехом спросил другой.

Завязался шутливый спор. Пять дней назад кадеты устанавливали это и другие чучела — все знали, как крепко они стояли, ведь сжечь их, перевитые лентами, в конце праздника считалось благостью на будущий год. Пятеро парней толкались и хохотали, а шестой не принимал участия в кутерьме. Он смотрел в сторону, через толпу, на небольшую лавку, так удачно расположенную ближе к центру гуляний, где чаще всего спускали денежки заезжие купцы и богатеи.

Парень смотрел на тамитрак — широкополый халат на тёплой, зимней подстёжке, с узкими рукавами, с высоким стоячим воротником. Тамитрак висел на деревянном раздвижном вешале, которое помогало разглядеть детали. Но не покрой, не меховая опушка по рукавам и вороту, не пуговицы непривычной овальной формы, не пояс из лент из жгутов были главными, а роспись, покрывавшая и спину, и полы этой верхней одежды, которую в Заккервире носили от мала до велика в любое время года. Даже на парне был тамитрак — учебный, тёмно-зелёный, на жёстком заячьем меху, с подбитыми локтями, но совершенно без украшений. А роспись, роспись — это действительно для богатых людей.

Позади слева от красивой вещицы на вешалах покороче висели ещё несколько расписанных тамитраков, но парень знал, что картины на них попроще, а пуговицы взяты у местных торговцев, а не выточены вручную из бивней вепря. За ними виднелись пустые перекладины, оставшиеся от проданных одежд. В уголке справа, за низким лотком с разложенными украшениями из вулканического стекла, пемзы и дерева, сидел мужчина, одетый не по местному обычаю. Сбоку от мужчины, растянутая на широкой раме, темнела ткань, то ли тамитрак для ребёнка, то ли платок. И ткань, и контур мужчины были подсвечены позади снизу жёлтым огоньком от жаровни. Человек дул на покрасневшие скрюченные пальцы, вжав голову в плечи, поднимал с жаровни доску, служащую палитрой, окунал в тёплую краску кисть и наносил мазок за мазком, постепенно являя миру на неприметной тёмной ткани горы, покрытые оранжевато-зелёным осенним лесом. Этот цвет был в точности таким же, как глаза мужчины, как и глаза парня, смотрящего на него сквозь толпу.

— Пойдём дальше, Якхон! — крикнули со спины, кто-то схватил за руку, потянул, но парень вывернулся и упрямо пошёл к мужчине, услышал позади только: — О, так бы и сказал! Свидимся!

Парень ничего не ответил.

Он обогнул женщин, цепко осматривающих расписной тамитрак, проходя мимо, перевернул бирку с ценой, завёрнутую ветром, услышал огорчённые вздохи — дороговато, мягко говоря, — и, наконец, добрался до лотка с украшениями. Светлячковые фонари, висящие над столом, кидали на новую картину голубые отсветы, а от жаровни, стоящей по ту сторону мастера, плескали масляно-жёлтые мельтешащие всполохи. От этого рисунок постоянно казался не того цвета, да и краски на палитре сливались. Парень остановился, сложив на груди руки, серьёзно глядя на мужчину, который постоянно щурился, то наклонял голову к плечам, то едва не касался носом полотна и палитры, силясь в неверном свете подобрать нужный оттенок. Кисть в шишковатых пальцах дрожала.

Парень стоял и ждал, пока мастер обратит на него внимание, но не тут-то было. Тот работал — напряжённо, сосредоточенно, как было всегда, когда занимался сотворением прекрасного. Иногда парень думал, что во время рисования или создания украшений мужчина уходил из этого мира в какой-то другой — да, мысленно, да, возвращался, но пока он творил, настоящее было ему нипочём. Даже когда в прошлом году ветром повалило старую сосну на крышу дома, и та рухнула, засыпав каменной черепицей и балками мужчину, он не прекратил работу: всё рисовал, сосредоточенно выводя узор, а когда закончил, очень удивился перемене вокруг. Тогда он рисовал другие горы — Красные, лежащие на запад от Штрехнанских. Оттуда, из горного племени Фениксов, была родом жена мастера, чей отец имел корни с юга, из пустыни Нархейм.

Северная и южная кровь смешались в одном теле — в сыне, который сейчас молча стоял у столика и ждал. Оранжево-зелёные глаза следили за движениями мужчины. За тем, как вытягивалась шея следом за рукой, несущей кисть, как на впалых щеках играл лихорадочный румянец, как на непокрытой голове светло-русые, с лёгкой сединой волосы липли ко лбу и щекам, как темнели на фоне волос замёрзшие хрящеватые уши, как смуглую, но посеревшую без солнца кожу, прорезали невиданные прежде морщины. Парень перевёл взгляд с лица мужчины на руки. Красные от холода и монотонной работы пальцы были перепачканы краской, ногти нервно обкусаны, на тыльных сторонах синели вспученные кровотоки, между двух сухожилий с внутренних сторон от запястий лежали тени, как бы не поворачивал мастер руки к источникам света. Значило это одно: мужчина плохо ел, почти не спал, терял в весе. Он так страстно отдавался работе каждый раз, что становилось за него боязно.

Парень смотрел и на ровный изящный узор на руках — шрамы, которые называли перьями. Этот узор мужчине в своё время помог нанести его отец — с лопаток и груди перья проходили по рукам до кончиков пальцев. Сейчас шрамы были почти незаметны, лишь чуть больше поблёскивали на свету, чем кожа. Парень опустил взгляд на свои руки. Пальцы, покрытые таким же узором, тёмным, отчётливым, жёстко обхватили плечи. Парень опустил руки, выдохнул. Ему не было холодно: инициация прошла всего пять лет назад. А вот отец, похоже, растерял все силы. Или во время работы совсем про них забывал — что было гораздо более вероятно.

Парень услышал позади голоса:

— ... хороша работа, но дороговато, ты не находишь?

— Тебе жалко для единственной дочери?

— Нисколько! Дорогая, как ты могла подумать?! Но, смотри, пуговицы не круглые! Не пойми какие!

— И в чём беда? Перешью, если не понравится. А можешь и сам носить — пуговицы не мужские, не женские, а для всех. Не захотите, себе возьму! Буду на север ездить. Потрогай, какой мех тёплый, намытый!

Парень оглянулся к возможным покупателям: низкая полная женщина с татуировками в виде листьев в уголках глаз и высокий мужчина с бородой, заплетённой в косички — богатеи в высоких шапках, слишком тепло и непривычно одетые — наверняка с юга. Подошёл к ним, улыбнулся, расписал в деталях тамитрак: сколько времени на него потратил мастер, какие ткани, меха и краски использовал, как стирать и сушить это чудо, показал пояс, накрутил несколько разных узлов — на торжества и на обычные дни, предложил проверить шнур на подоле, который продевали, чтобы не распахивал ветер.

Пожилая пара переглянулась. Женщина первая потянулась к кошелю. Мужчина хмыкнул, взял женщину за запястье, отвёл в сторону, снял с пояса увесистый мешочек. Парень улыбнулся ещё шире, но не глядел на монеты, только на женщину — негромко рассказал, как подворачивать тамитрак для невысоких людей, затем, словно разочарованно, вздохнул и добавил, что картина не будет полной без подходящих украшений, и тут же замахал руками, мол, случайно вырвалось. Женщина тут же приоткрыла рот, взгляд забегал по лавке, отыскивая украшения. Парень великодушным жестом указал назад, на прилавок возле мастера, который продолжал рисовать. Женщина, прижав кулачок к губам, прерывисто вздохнула, подошла и склонилась над столиком. В широко распахнутых глазах отразились серьги и кольца, браслеты и подвески, кулоны для благовоний, каменные колокольчики. На вопрос о цене парень назвал двойные: большую — если брать лишь украшения, и меньшую, если с тем самым тамитраком. Мужчина-южанин за спиной хмыкнул.

Через несколько долгих минут женщина обернулась к спутнику, умоляюще глядя на него, протягивая на ладонях подвеску с птичкой, кольцо с зеркалом и перевитый бисерными нитями деревянный браслет. Мужчина закатил глаза и протянул парню толстый кошель, женщина подхватила с прилавка крошечные серёжки, украдкой толкнула в руки парню и свой мешочек, заглянула в глаза, забормотала признательные слова. Парень сжал её ладони, тепло улыбнулся, спрятал деньги под столик и отправился упаковывать тамитрак в большой короб, обитый изнутри мягкой тканью, с лямками снаружи, как у рюкзака. Мужчина-южанин подивился, надел короб на спину и, хлопнув парня по плечу, вручил нитку зелёного жемчуга.

Заметив продажу, потянулись и другие люди, и, спустя час, когда светлячковые фонари начали меркнуть, всё оказалось проданным. А мастер всё рисовал и рисовал, совсем не глядя на происходящее. Взгляд его путешествовал по картине, как и разум. Неудивительно, что настоящесть совсем не волновала мужчину.

Парень сложил освобождённые вешала в короб и, наконец, позвал:

— Папа! Пап, ты меня слышишь? Ты когда вернулся? Поехали домой, уже всё раскупили.

Мужчина продолжал рисовать. Парень хотел тронуть его за плечо, но решил подождать: нельзя мешать отцу во время рисования, это сбивает настрой, а иногда пугает и лишает сна на несколько дней.

Толпа за спиной поредела: все разбредались по домам, чтобы завтра вновь вернуться на праздник. Ветер качнул фонарь над головой, светляки загудели и потухли разом. Из-за низких туч, блуждающих в небе в последние дни, у светлячков было мало возможностей зарядиться светом солнца, поэтому сейчас их не хватало надолго. В наступившей темноте отсветы жаровни стали ещё ярче и жарче. Озябшие, дрожащие руки мастера разжались, кисть упала на палитру, покатилась, цепляясь за краску, замерла на самом краю.

— Папа! — позвал парень настойчиво.

Он знал, что в минуты, когда отец был вынужден прервать работу, тот становился рассеянным, мог вскрикнуть, вскочить, случайно испортить картину. Но теперь, похоже, всё — мастер выбирался из мысленной мастерской в настоящесть.

В деревянную подпорку навеса у входа в лавку постучали, за спиной прозвучал знакомый голос:

— Мастер Яшхур!.. О, Якхон, и ты здесь! Мастер, повозка подана! Едемте! Ты ж с нами, Якхон? Смотрю, всё продали аль уже сложилися?!

Человек, сидящий перед жаровней, пошатнулся на низком табурете, вздрогнул, опустил палитру на колени, часто моргая, повернулся к гостям лавки, забормотал слабым голосом:

— А?.. Поедем — куда? Сын? Сын, ты что здесь делаешь, а как же учёба? А где мои?.. — он обвёл рассеянным взглядом пустую лавку. — Где тамитраки? Я не привозил их или?.. Или мне снова приснилось, что сделал их, а на самом деле нет?

— Отец, всё в порядке. Их раскупили. Деньги в столе, — терпеливо произнёс парень, выдвинул нижний ярус стола и вложил в него недописанную картину на подрамнике.

Мастер проводил творение взволнованным взглядом, затем в глазах его вспыхнул огонёк осознания, и мужчина широко улыбнулся, вскрикнул:

— Раз всё готово, поехали домой, чего ждать?!

Отец подскочил, наклонился вправо-влево, хрустнул шеей, пальцами, ухмыльнулся, взъерошил волосы и будто стал совсем другим человеком: высоким, крепко-сбитым, горячим, ярким.

— Ну, чего стоим?! За дело! У нас ещё дороги три часа! — Отец обнял сына за плечи, притянул к себе, щёлкнул по носу, спросил: — Ну, защитник краёв, рассказывай, как дела?!

Парень кивнул и мысленно попрощался со спокойной дорогой к дому. Неизвестно, какое состояние отца было хуже: отстранённое от этого мира во время сотворения прекрасных вещей или докучливо-энергичное во всё остальное время. Но и то, и другое было привычным, а дома Якхон был теперь не так уж и часто — можно и потерпеть.

Одни считали, что дом в горах — это роскошь. Но для Яшхура Феникса и его потомков это было необходимостью. Давний уговор побуждал оставаться здесь, в Штрехнанских горах, ждать и верить, надеяться. Яшхур понимал это и принимал, в условленное время делал, что должно: каждый второй месяц в полнолуние направлялся к вершине вулкана, сидел там, впитывая пронзительный воздух, ёжился под холодными белыми лучами звезды, зависшей над давно спящим жерлом, и ждал.

Верил ли он, что обещание, данное предками супруги его предкам, однажды сбудется — кто знает, даже он не знал. Точнее, не хотел этого знать, он просто верил, что однажды север протянет руку югу, как и обещал. Однажды Фениксы Красных гор придут, чтобы спасти Фениксов пустыни Нархейм. Когда-нибудь обязательно всё исполнится, а сейчас, похоже, не время.

Однако сын, семнадцатилетний Якхон, не стеснялся в высказываниях, когда речь заходила об обещании предков. Он говорил:

— Это всё глупости, папа, сам посуди! Ты был в Красных горах много раз, и никто ни слова не сказал тебе там, что вот сейчас придут к вулкану, а потом вы отправитесь вместе в пустыню! И в пустыне ты, между прочим, тоже не был ни разу с тех пор, как ушёл! Ты даже не знаешь, что там происходит сейчас, живы ли ещё Фениксы, есть ли те, кто ждёт помощи! Ты думаешь, я тоже буду ждать не пойми чего, прожигать свою жизнь бессмысленными делами? И не надейся! Я не для того учусь, чтобы терять время на этом треклятом вулкане!

Яшхур смиренно кивал и не спорил, умалчивая неприглядную правду.
Давно, двадцать лет назад, когда кочевники, изгнанные с привычных угодий неизвестной бедой, направили своих зробагов в пустыню, сметая с насиженных мест племена, Фениксы решили — пора — и отправили Яшхура, двадцатидвухлетнего юношу, на север за помощью. Он был настроен решительно: добраться к нужному месту, дождаться подмоги, привести их домой. Но он покинул пустыню — начались пышные земли — зелёные, сколько хватало глаз, почти незаселённые. Лишь одно роднило с бескрайними песками: вместо дорог — направления. Но Яшхур ещё из пустыни приметил белую звезду Эньчцках, висящую ровно над вулканом Штрехнан, и шёл лишь на неё не сбиваясь.

Через полгода, когда стаял последний снег, на вулкан забрался не тот человек, который покинул пустыню — вместе с погодой, с культурами, языками, растениями, птицами, животными, даже самим воздухом изменился и он, Яшхур Феникс.

Всю дорогу он посвятил размышлениям: столько пустых территорий, а люди родного племени хватаются за неплодородные, истощённые земли, бьются насмерть с врагами, встреч с которыми можно было избежать, просто переехав в другое место. Так зачем они оставались там, зачем винили судьбу, зачем ожидали спасения, которое не придёт? А оно не придёт — Яшхур это знал точно — тогда, а теперь не то чтобы подзабыл, а позволил судьбе сделать ему и всем подарок. Яшхур уверился, что стоит перестать морочить себе голову, как всё наладится. А не наладится — изменится так или иначе под влиянием времени. За одной верой потянулась другая, а решения молодости стёрлись из памяти, как будто их там и не было вовсе.

Яшхур помнил, как был молод, горяч, как из упрямства, даже осознав тщетность такого поступка, прождал на вулкане два полнолуния, а затем не выдержал и отправился на северо-запад, в большой город, который окружали Красные горы.

Там он встретил прошлого главу Фениксов, Борея — краснолицего, запальчивого, яростного, с чёрными длинными волосами, свалянными в колтуны. Вспомнил, как глава стиснул огромной лапищей плечо Яшхура и что было мочи встряхнул, как изо рта здоровенного мужика летели слюни, как в тёмных глазах плясало багровое пламя, как открывались толстые губы, выпуская бранные слова с малым количеством нормальных. Суть ответа была ясна: главе всё равно на старые обещания. Он рычал, что нечего ждать, мозолить глаза, тыкал в сторону юга, посылая обратно. И в момент, когда Яшхура почти не держали ноги от ужаса, за спиной главы мелькнул изящный тонкий силуэт, поманил и скрылся за скалами. Юноша вывернулся из-под лапищи, кратко поблагодарил за беседу и бросился догонять таинственную незнакомку.

Так он и познакомился со своей будущей женой, Вербеной. Она была внучкой Айлаха, который и дал от лица севера то обещание югу.

Оказалось, Вербена и её мать, Ива, не жили в этой деревне Фениксов, лишь изредка навещали родных, а в постоянных странствиях бывали чаще в другой, в Скрытой деревне. В ней нашли приют и люди, и Дети богов, не желающие мириться с установленными порядками и заскоками власти. Скрытая Деревня лежала в чаше давно потухшего вулкана в юго-западной части Красных гор. Население её — горсть, все у всех на виду, но беззакония там не наблюдалось: всё подчинялось старейшине. Поговаривали, у неё были золотые глаза, какими наделил Феникс одно из своих четырёх племён, ныне погибшее, но никто точно не знал, ведь смотреть на старейшину не дозволялось.

Словно шутка судьбы, выяснилось, что в детстве Яшхур и Вербена жили в соседних домах на окраине оазиса Святой Беллатриче в пустыне Нархейм. Юноша узнал имена братьев девушки и вскрикнул: они тоже были знакомы.

Когда покидал пустыню, Тополь, старший брат Вербены, ждал, когда разродится жена сына, и попросил Яшхура выбрать имя. Юноша тогда сильно не задумывался, он как раз накануне закончил читать книжку с картинками о храбром воине, который спасал от ужасного мирового змея свою возлюбленную, и предложил имена: если будет мальчик, то в честь воина — Янарташ, а если девочка, в честь возлюбленной — Миамата. Вербена сказала, что родилась девочка, и Яшхур подумал тогда, как славно, что мужское имя осталось незанятым. Он хотел так назвать сына, но когда тот родился, Вербена не дозволила взять имя героя, но выбрала ему иное пустынное — Якхон, — что значило «камень перемен, который закладывают в основание молитвенного дома».

Да, точно, про дом в горах, с него же и началось. Неизвестные люди построили дом неподалёку от вулкана Штрехнан, да не просто четыре стены и крышу, а прекрасное двухэтажное здание, поднимающееся террасами по склону, с наружным двором, мансардой, баней, оградой. Удивительно, что от жерла вулкана дом можно было заметить лишь по струйке печного дыма, а вот саму гору было видно как на ладони. В этом роскошном убежище в своих странствиях останавливалась Вербена, там она и поселилась с мужем и сыном, а через год ей наскучило сидеть на одном месте — молодая женщина всё бросила и ушла.

И хоть Яшхур не верил, что дело лишь в скуке, едва ли не обезумел от горя, но ради сына был обязан держаться. Он нашёл себя в рисовании и создании украшений, и до сих пор удивлялся, что их так хорошо раскупали.

С тех пор, рисуя, создавая украшения или поднимаясь к вулкану, уже давно не юноша наполнялся неимоверным осознанием: всё было и будет всегда, что бы ни случалось. Это питало силы, приводило в восторг, это давало возможность верить, что однажды старое обещание исполнится, и как он, Яшхур, встретил свою судьбу, так и север протянет руку югу, потому что иначе картина не сложится, потому что иначе просто быть не могло.

Яшхур держался, сын рос, новые знакомства и достаток радовали. Но бывало, мужчина впадал в уныние и тогда отправлялся за красками в крошечное поселение к югу от Красных гор и словно случайно, как лепесток, принесённый ветром на верхнее окошечко башни — как было в той сказке про отважного воина — взбирался в Скрытую деревню проведать жену, иногда даже встречал, но чаще всего она где-то бродила. И тогда старейшина Скрытой деревни, древняя златоглазая Йарджа, поила гостя душистым чаем и смеялась:

— Найдётся твоя краса, сбудется всё. А не найдётся, так и не надо.

— Надо! — упрямился Яшхур и, погостив немного, отправлялся домой, к сыну, к его сбывшейся юношеской мечте о дружбе севера с югом.