Яромира. Украденная княжна.

Драккар* разрезал огромные волны северного моря. Ледяной ветер дул со стороны горизонта, трепал паруса из суровой холстины. Над головой висела мрачная, серая хмарь; тучи спускались низко-низко, почти касались поверхности воды, в которой отражалось темное небо. Всюду, куда бы ни падал ее взор, виднелось лишь бескрайнее море, и Яромире казалось, что не осталось нигде ни земли, ни цветов, ни ясного солнышка. Лишь одна беспроглядная, серая, вечная тьма.

Она сама была во всем виновата.

Следовало слушать отца. И матушку.

На драккаре было холодно, и постоянно дул ветер, а с моря долетали ледяные брызги, и Яромира куталась в тяжелый плащ с чужого плеча. Он пах морем и солью. Он пах звоном меча и кличем боевого рога.

Он пах им.

Яромира чуть повернула голову, стараясь ничем себя не выдать, и посмотрела на мужчину из-под опущенных ресниц.

Его звали Харальдом Суровым, и не было на всем севере конунга* отважнее и храбрее. Он был строгим конунгом, и люди слушались его беспрекословно. Он не чурался обычной работы и вместе с остальными греб, ставил паруса, вычерпывал с палубы воду.

А Яромира наблюдала за ним тайком, украдкой, и была рада даже такой малости.

Ведь очень скоро у нее отнимут и это.

— Ты не мерзнешь, княжна? — конунг присел на скамью рядом с ней, кутавшейся в плащ на меху и похожей на воробушка, сам одетый в простые штаны и промокшую насквозь рубаху.

Яромира молча покачала головой: здесь, на корабле, ей порою бывало теплее, чем в родном тереме под грудой одеял.

Глубокий, грудной голос Харальда заставлял ее глупое сердце биться в дюжину крат чаще. По рукам и плечам у нее поползли муравьи, и Яромира поежилась. Девичья гордость велела ей отвернуться да прекратить глядеть на мужчину, который не был ей ни мужем, ни отцом, ни родичем.

Но душа… душа в его присутствии трепетала, словно цветок на ветру. Ее бросало то в жар, то в холод, и Яромира собой не володела. Никогда в жизни прежде она не боялась глядеть мужчине в глаза! Ничего и никого не боялась храбрая дочь князя Ярослава Ладожского, но нынче было ей страшно.

Страшно поднять лицо, страшно встретиться с конунгом взглядом.

Страшно утонуть в его темно-синих, как море в ясный день, глазах.

Страшно, что он обо всем догадается.

Мужчина не уходил, и Яромира замерла, напряженная и растерянная. Прежде он избегал ее. На небольшом драккаре это казалось невозможным, но Харальд был великим конунгом, а им, как известно, все было по силу.

Нынче же, против своего обыкновения, он сидел рядом с ней на скамье, касался бедром пышных складок ее теплого плаща, и она видела перед собой его натруженные, сильные руки с надувшимися от тяжелой работы жилами: его люди да и он сам гребли с самого рассвета, борясь с лютым встречным ветром.

Она бы многое отдала, чтобы эти руки, чтобы эти шершавые ладони коснулись ее лица.

Многое.

— Гардарики уже в паре дней пути, — сказал Харальд, и у Яромиры заныло сердце.

Именем «Гардарики» варяги называли ее дом. Стало быть, Ладога уже близко.

Ей захотелось расплакаться. Вестимо, она сдержалась. Яромира была княжной, а не девкой-чернавкой, и никогда она не станет лить слезы при чужом муже.

Она не плакала, даже когда осталась совсем одна. Когда попала в плен. Когда уже простилась с жизнью, едва не выбросившись в ледяное море.

… Харальд спас ее тогда.

Спас для того, чтобы стать ее погибелью, ведь княжна полюбила, совсем как девка-чернавка. И не могла вытравить свою любовь из сердца, как бы ни старалась.

Харальд откинул с лица длинные, распущенные нынче волосы. Шнурок, которым он стягивал их, порвался пару дней назад, во время лютого шторма. Суровый воин, он не привык много говорить. Открывал рот, чтобы отдать приказ да ответить на редкий вопрос: его люди понимали его с полувзгляда.

Но подле маленькой княжны, съежившейся на скамье будто пичуга, ему отчего-то всегда хотелось болтать. Он знал, что не вправе, и потому старался лишний раз даже в сторону ее не глядеть.

Не глядеть на волосы, что отливали золотом на редком солнце. Не глядеть на молочно-белое, светлое лицо с нежной кожей, которую бессовестно щипал холодный ветер. Он говорил княжне не сидеть на палубе да прятаться под навесом, который он для нее сколотил, да разве ж такой, как она, прикажешь?..

Скоро он передаст ее с рук на руки отцу, конунгу Гардарики Ярислейву*. И вернется в свою ледяную, суровую страну, и вскоре позабудет лицо княжны, перестанет видеть ее даже во снах.

Перестанет представлять, как нежна ее кожа. Как пахнут ее волосы. Каково было бы накрыть ее ладошку, всю целиком, своей рукой?..

— Харальд конунг, — Яромира заговорила с ним слегка хриплым от долгого молчания голосом, и он пожалел, что опустился нынче подле нее на скамью.

Он посмотрел на нее и провалился в бескрайнее, бездонное море, утонув во взгляде.

Опустил тяжелый кулак на дубовую, огрубевшую от соли скамью, и их пальцы соприкоснулись на считанное мгновение, и его словно хлыстом вытянули по хребту.

А потом раздался тихий свист, и в дерево, ровно между ними, вошла стрела. Только и затрепетало знакомое оперение.

_____________________________________

* Драккар — (от древнескандинавского Dreki — «дракон») — узкая парусно-гребная ладья викингов, с высоко поднятыми носом и кормой. Отсюда другое название подобного судна — «длинный корабль». Длина наиболее крупных драккаров достигала 36 метров. На носу крепилась резная голова дракона (отсюда и название типа корабля), а по бортам располагались щиты.

* Конунг — вождь племени и высший представитель родовой знати у норманнов

* Гардарики — Гардарики переводится как «страна городов». Скандинавы называли «Гардарики» сначала северные земли, начиная с Любши и Старой Ладоги, но со временем именем «Гардарики» скандинавы стали называть всю Русь

* Конунг Гардарики Ярислейв — речь идет о князе Ярославе. Харальд произносит имена на своем языке, поэтому они звучат чуть иначе

В гриднице было шумно, а такое случалось редко. Обычно Ярослав склок и криков в своем тереме не терпел, и к этому давно уже привыкли и дружина его, и бояре. Но нынче он сам дозволил им всласть пошуметь, чтобы схлынули враз накатившие гнев и злость. Опираясь локтем на деревянный престол, он внимательно следил за тем, что и как говорили люди.

— Княже, — воевода Будимир, стоявший ошуюю* престола, наклонился к нему и спросил негромко. — Утихомирить?

— Пущай поговорят, — Ярослав махнул рукой.

Вроде бы вести они получили скверные да тревожные, но на душе у него было спокойно. Скоро будет сговорена вслед за старшей и средняя дочка, а там, пока младшая подрастет, будет у него десять зим, чтобы передохнуть. Все же девок замуж отдавать куда сложнее, чем сыновей! Пока подыскал Мирошке доброго жениха, немало воды утекло.

Он огладил густую, короткую бороду, в которой показывалась уже первая седина, и усмехнулся. Со дня на день ждали на Ладоге жениха Яромиры — княжича Воидрага с его дядькой, воеводой Видогостом. Справят сватовство, скрепят новый союз меж двумя княжествами. Усилит Ладога свои границы, вдвое больше мужей смогут выставить против хазарского войска.

… и не токмо хазарского.

Ярослав нахмурился, растер ладонями глаза. Принесли вести, что в Новом Граде* осели дерзкие норманны. Уже заслали во все стороны гонцов: мол, покоритесь, отправьте дань, али за свое непокорство заплатите кровью.

Придется вскоре собирать княжеское вече да судить-рядить, как охальникам на их речи ответить.

Не токмо против хазар предстоит воевать Ладоге. Пришла беда, откуда не ждали, и на родном севере стало неспокойно.

Принес лихой ветер варягов из их холодной страны.

— … взад им голову посланника отправить, и точка! — предложение боярина, как поступить с гонцом, что доставил норманнское письмо из Нового Града, было встречено сдержанным, но одобрительным гомоном.

— Больно скор ты на расправу, — ответствовал ему кто-то из толпы. — Коли с миром пришел к нам, так что же мы станем голову рубить?

— Да с каким миром, побойся Перуна! — не утерпели гридни. — Сулит, что кровью мы умоемся, коли не покоримся да дань не станем платить.

— Я думал, они на ладьях токмо задницы себе отморозили. А, выходит, еще и разум! — воевода Будимир покачал головой, и его меткое замечание было встречено дружным хохотом.

Ярослав призадумался. Не шибко уж веселится его гридь да бояре? Они, знамо дело, радовались скорому союзу меж двумя княжествами, который укрепит Ладогу. Но и Новый Град недалече, и, коли осели там клятые норманны…

— Надо бы нам весть послать. Конунгу Харальду Сигурдовичу*. Может, ведает он, откуда в Новом Граде взялся варяжский хирд*, — когда Ярослав заговорил, все прочие голоса стихли.

Гридь и бояре согласно закивали. Мысль была доброй.

С дружиной конунга Харальда у Ладоги был мир. А несколько зим назад он и вовсе — дело неслыханное прежде! — побывал в гостеприимном тереме Ярослава Мстиславича. Добрых три седмицы провели он и его дружина на Ладоге, задержались почти на весь Серпень*. Расстались, почитай, добрыми друзьями, договорившись и торговых путях. С тех пор ладожские корабли да ладьи редко трепали в Варяжском море. Охранял их конунг Харальд и его хирд, а за это брал он плату товаром: медами, мехами да иными диковинками.

— Славная мысль, Мстиславич! Может, и подмоги у него испросим.

— Рано еще об этом говорить, — Ярослав покачал головой и окинул взглядом гридницу. — Ну, довольно на сегодня. Пройдет сватовство, зашлем людей, соберем князей всех на вече. Поглядим, что с Новым Градом делать станем, но ни пяди земли нашей приблуде норманнской не отдадим!

Гридь согласно зашумела, ударяя мечами о щиты, и Ярослав довольно прикрыл глаза.

Когда вышел он из полутемной гридницы на белый свет, солнце уже перевалило за половину дня. Немало времени проговорили они. Почитай, с самого утра. Но порешили все, что было нужно. Нынче оставалось приветить княжича Воидрага, скрепить сватовство и после уже созвать вече. Дерзким норманнам из Нового Града и впрямь следовало дать отпор. Совсем зарвались, охальники, князьям грозить стали! Да и чем?!

Кровью, говорят, умоетесь.

Ярослав хищно усмехнулся. Знавал он уже таких. Все, как один, лежали нынче в земле, мертвые и безмолвные. Сами умылись тем, что другим сулили.

Он остановился на крыльце и сделал глубокий вдох. Свежий осенний воздух остудил голову и ретивое сердце.

Почитай, двенадцать зим минуло с той поры, как собрал он великую рать и надолго отвадил хазар от княжества русов. Прошло немало времени прежде, чем вновь решились степные псы покуситься на чужие земли. Постарел он, уж двух дочерей почти замуж выдал. Но в груди у него по-прежнему билось горячее сердце, и гнев вспыхивал все также быстро, и был князь Ярослав скор на расправу. Рука, держащая меч, не утратила силы, и крепко он стоял на ногах, знал за собой Правду княжескую и власть.

— Больно смурен ты лицом, князь.

Он улыбнулся, услыхав насмешливый голос жены. Звенислава шагала к нему по подворью, а за ней семенили теремные девки. Она остановилась перед мужем возле крыльца и запрокинула голову, приложив раскрытую ладонь к глазам и щурясь против солнца. Совсем забегалась княгиня с хлопотами да заботами: все же предстояло им и сватовство Яромиры, и седмица пиров-празднований, и гостей они многих ждали, и всех разместить надобно, обиходить, напоить-накормить…

— На тебя давно не глядел, вот и кручинюсь, — в тон жене отозвался Ярослав и, довольный, увидел, как у нее на щеках вспыхнул румянец.

Спустя двенадцать зим люба ему была Звенислава еще крепче, чем в самом начале. Княгиня укоризненно посмотрела на мужа и покосилась на теремных девок: те притихли в нескольких шагах у нее за спиной и старательно глядели в другую сторону.

— Ты отчего одна? Где Яромира? — уже безо всякой насмешки спросил Ярослав и спустился к жене по крыльцу.

Та не успела пожать плечами, когда вдалеке послышался девичий смех-колокольчик. Князь и княгиня посмотрели в сторону ворот: Яромира как раз вошла на подворье, а рядом с ней гордо вышагивал старший сын воеводы Будимира, Вечеслав.

Их дочка заливисто смеялась, то и дело поглядывая на высокого, ладного кметя, который изо всех сил ее веселил. Шли они совсем близко. Так, как не полагалось ходить почти-невесте; просватанной княжне.

Ярослав нахмурился, уже свел на переносице брови и приготовился окликнуть вконец зарвавшегося щенка, когда на запястье ему легла ладонь жены.

— Пустое, — прошептала Звенислава, подобно мужу не сводя взгляда с дочки и молодца подле нее. — Пусть походит, недолго уже осталось. Не сегодня-завтра ждем сватов.

Ярослав заскрипел зубами, но себя смирил. Может, и права была княгиня. Недолго Яромире осталось в девках ходить. Еще немного, и придет конец вольной девичьей доле. Уедет она из отцовского терема в чужое, неведомое княжество. Станет женой человека, которого почти не знала.

Разве ж есть какая беда, коли княжна поозорничает самую малость? Будимиров щенок с самого детства за Яромирой увивался, уж сколько раз был за то порот отцом, а к княжне не охладел. Звенислава зорко следила за дочкой, но не замечала меж нею и Вечеславом ничего, что потребно было бы пресечь. Потому и нынче мужа остановила. Ни к чему Яромиру бередить, она и без отцовских окриков тревожилась перед сватовством да ночами не спала.

Не ведала тогда княгиня, как сильно ошибалась.

А коли б ведала, сказала бы мужу, чтобы в тот же миг он услал подальше от Яромиры влюбленного мальчишку. Чтобы духа его на подворье не было.

Много горестей тогда бы предотвратила княгиня Звенислава Вышатовна.

Но, верно, на роду у них написано было иное, и потому все вышло, как вышло.

***

Столы в гриднице ломился от яств, а лавки — от числа гостей. Ярослав вместе со Звениславой сидел во главе одного из столов, и по обе стороны от него разместилась родня, ближняя гридь, родовитые бояре, храбрые кмети, отроки да совсем еще мальцы. Гул стоял такой, что не слышно было собственных мыслей. Тек рекой хмельной мед, поднимались кубки за здравие князя и его семьи, звучал смех, мужчины пытались перекричать друг друга. Нынче на Ладоге привечали княжича Воидрага: назавтра на утро наметили сватовство, а вечером собрали большой пир.

На почетном месте, одесную* отца, сидела княжна Яромира. Почти-уже-жених не сводил с нее жадного взгляда, но не он один любовался ею нынче. А она же, нарядная и разрумянившаяся, на княжича Воидрага смотрела редко. Но, порой, улыбалась ему — быстрой, мимолетной улыбкой, и у того все вскипало в груди.

Звенислава разгладила на груди новенькую свиту из багряного аксамита с меховой опушкой и поправила нарядную кику с высокими рожками. Она довольно улыбалась, оглядывая шумный пир и гостей. Не пропали втуне ее усилия. Не напрасно почти не спала она ночами последние две седмицы, не зря сбилась с ног, тревожась, чтобы все прошло гладко, чтобы все были обихожены, чтобы гости чувствовали себя желанными. Сердце у нее радовалось, когда замечала она, как княжич Воидраг смотрел на Яромиру. За названную дочь тревожилась она сильнее прочего, и нынче понемногу ее тревога утихала. Жених ее уже полюбил, взгляда отвести не мог, любовался непрестанно — чего еще желать?

Звенислава улыбалась, вспоминая собственное, такое далекое сватовство. И то, как непросто ей пришлось на Ладоге в первое время. Украдкой она нашла руку Ярослава и сжала ее под столом, и поймала на себе удивленный, вопросительный взгляд мужа, и сразу же почувствовала, как он бережно погладил ее ладонь в ответ.

— Здрав будь, князь Ярослав Ладожский, во многие, многие лета! — воевода Стемид, приехавший на праздник из Белоозера, где был посадником, вскочил на ноги и вскинул над головой переполненный кубок.

Следом за ним встал с лавки и воевода Будимир, и десятник Горазд, и воительница Чеслава, и многие гридни и кмети, и на какое-то время в гриднице поднялся совсем уж невообразимый шум.

Звенислава встала со скамьи, оправив подол аксамитовой свиты, и направилась на другой край стола, где сидели женщины. Старшую дочь, Любаву, вместе с мужем князем Желаном ждали завтра, но зато приехала двухродная сестрица Рогнеда, с которой не виделись они несколько зим.

С прошедшем временем Рогнеда Некрасовна стала лишь краше, и даже рождение единственного, долгожданного сына не погубило ни ее тонкого стана, ни нежного лица. Не портил ее и вдовий убор: больше зимы назад, в очередной схватке с хазарами был убит ее муж, служивший ее брату, князю Желану, воеводой.

Звенислава опустилась на лавку рядом с двухродной сестрицей, и Рогнеда сказала, не сводя с Яромиры внимательного взгляда.

— Белой лебедушкой выросла. Совсем дитем ее помню, а как расцвела.

Княгиня проследила за ее взглядом и мимолетно нахмурилась: Яромира смахнула что-то со стола и тайком, украдкой принялась рассматривать, спрятав под лавку.

— Когда сватовство-то? — Рогнеда прозорливо усмехнулась.

— По утру. Нынче уже не поспели, — рассеянно отозвалась Звенислава, думая о своем.

— Приставь к ее горнице надежного человека, — вдруг сказала Рогнеда, задумчиво крутя на запястье тяжелое обручье. — Гляжу на нее и себя узнаю.

Ладожская княгиня вздрогнула и посмотрела на сестру со смесью недоверия и испуга. Обе очень хорошо помнили, что случилось с Рогнедой, когда к ней посватался нелюбимый. Что она натворила.

— Хуже не будет, — добавила женщина.

— Приставлю, — отозвалась Звенислава решительно и свела на переносице светлые брови. — Непременно приставлю.

Какое-то время они посидели молча, наблюдая за празднеством со стороны. Столько всего промеж ними случилось, столько было вначале обиды, боли, непонимания… Но кровь все же не водица, и прошедшие зимы сблизили двух сестер, да так, что и не скажешь, коли не ведаешь, что двухродные они, а не родные.

— Стемид с тебя взгляда не сводит, — Звенислава вдруг развеселилась, позабыв на время тревогу о дочке.

Ясноокая красавица-Рогнеда подняла тонкую, темную бровь и лишь улыбнулась. Тогда сотник, а нынче воевода Стемид прикипел к ней сердцем еще двенадцать зим назад, когда вместе с братом, князем Желаном, жила она в тереме на Ладоге. Но невозможно было княжне стать женой простого ратника, и потому уехала Рогнеда вместе с братом в свое далекое, степное княжество, где подыскали ей подходящего жениха.

Она и не противилась.

Однажды гордость уже взяла над нею верх, и много горя это всем принесло.

Князь Ярослав поднялся с лавки, а следом за ним и вся гридница. Он улыбнулся, посмотрев на дочь, и ласково положил ладонь ей на плечо, и та вздрогнула — едва заметно, но все же.

— Ну, гости дорогие, пора мне честь знать. Ешьте, пейте, веселитесь! А завтра поутру жду всех на подворье, будут сватать нашу лебедушку.

Яромира зарделась, а по гриднице разлетелся радостный, оглушающий вопль. Мужчины застучали губками о столы, громко заговорили разом, выкрикивая поздравления.

Ярослав вместе с семьей ушел, следом потянулись и женщины с мужьями, и вскоре за столами остались одни лишь молодые кмети да гридни. Тем-то вольготно было просидеть на лавках до самого утра!

Ночь выдалась жаркой да душной, и князю не спалось. Чтобы не разбудить ненароком сладко спавшую жену, он поднялся с постели на рассвете, надел портки и холщовую рубаху, в которой не отличить его было от простого кметя, да вышел на подворье. Снаружи терема было тихо и спокойно. Лучи восходящего солнца золотили искусную резьбу на крыше высокого сруба, скользили по утоптанной земле, осушали выпавшую росу. Ярослав вдохнул полной грудью и с наслаждением, до сладкого хруста в лопатках, потянулся.

— Ой! — в него сзади влетел старший сын, Крутояр.

Мальчишка удивленно захлопал глазами и запрокинул голову, смотря на отца, которого никак не ожидал повстречать на крыльце в такую рань.

Ярослав тоже подивился.

— Пошто не спишь? — спросил он и нахмурился, когда сын зарделся, что красна девка.

— Я поупражняться хотел, — признался Крутояр. — Дядька Горазд сказал, что нынче ему с нами некогда, а мне неохота день пропускать! — уже увереннее договорил он и бросил на отца быстрый взгляд исподлобья: ну как похвалит?!

— Вот что, — Ярослав усмехнулся. — Ну, коли десятнику Горазду некогда, ступай с отцом.

Крутояр подпрыгнул на месте, взвизгнув от радости. Нечасто у князя находилось время погонять по двору сыновей! Они успели зайти за терем и взять деревянные мечи — мальчишкам, по малости зим, не давали настоящие, когда внимание князя привлек какой-то шум. Крутояр обернулся вслед за отцом и разом поник: к ним со всех ног мчались два кметя. Что-то случилось, уразумел он и покосился на меч. Нынче не поупражняться ему с отцом.

— Господин! — оба кметя рухнули на колени прямо на землю, подняв вокруг себя пыль, и князь нахмурился еще шибче. — Господин, княжна Яромира пропала!

***

— Я задушу его, своими руками задушу! — воевода Будимир, опустившись перед князем на одно колено, отчаянно сжал тяжелые кулаки.

Рык рвался из его горла. Отчаянный рык отца, чей сын совершил нечто такое, что вовек не забудется. Вечеслав не просто ослушался строгого батьку, не просто сделал поперек. Он предал отца, предал род. Предал князя, которому клялся в верности, когда опоясали его мечом да приняли в кмети.

Он пропал из терема вместе с княжной Яромирой, и несложно было присовокупить одно к одному.

Звенислава изо всех сил зажала руками рот, борясь со всхлипами, и пришибленный, испуганный Крутояр, про которого в суете просто позабыли, неловко погладил мать по руке. Ярослав разбудил ее совсем недавно, и спросонья она не уразумела даже, о чем говорил муж. Как могла Яромира пропасть? У нее же нынче утром, вот-вот, скоро уже, сватовство будет…

Уразумев, Звенислава вскочила с постели, взметалась по горнице и толком не успела одеться, и стояла нынче в княжеских покоях на мужской стороне терема в непотребном для княгини виде. Но нынче ей не было до этого дела.

У дверей возле стены тряслись два кметя, принесшие скорбную весть. Они же охраняли горницу Яромиры и упустили княжну, перебрав с хмельным медом. А нынче дрожали, представляя, что за такое сотворит с ними князь.

Воевода Стемид и десятник Горазд, оба хмурые, встрепанные, стояли позади коленопреклонного Будимира, и не отрывали взглядов от дощатого пола. Как ни крути, а кмети — их забота, их печаль. Как и охрана княжеского терема, и ворот. Все, что на подворье происходило, их касалось. За это отвечали они своими головами.

Из ближнего круга князя не доставало лишь Чеславы, но воительницу Ярослав отправил тотчас в погоню. Может, отыщет, коли далеко не ушли. А не отыщет, так вызнает что.

— Украсть княжну кто лихой не мог? — спросил Ярослав, стараясь не глядеть на трех своих ближников.

Делалось ему тошно от одного лишь вида склоненных голов. А что до воеводы Будимира, отца щенка, покусившегося на его дочку!.. Лучше ему и вовсе головы в его сторону не поворачивать, а то совершит непоправимое. Добро, Боги оградили: рано поутру он меч свой в горнице оставил, а после с сыном намеревался на деревянных поупражняться. Палкой-то никого не зарубишь, голову сгоряча не смахнешь…

Ярослав захрустел кулаками. Гнев, что овладел им, он обуять был не в силах.

— Не мог, княже, — Стемид пригладил рыжий вихор. — Одной лошади не досчитались на конюшне. Вячко… Вечеслав ее запрягал. И в горнице у княжны все ладно, беспорядка нету…

— Добро, — с каменным лицом прошелестел князь. — Стало быть, доброй волей дочка ушла.

Слова князя падали в горнице тяжелыми камнями, гулко ударялись о дощатый пол и катились по нему. Тишина оглушала. Хотелось заполнить ее, но что можно было сказать?

— Горазд, — Ярослав позвал того, на ком видел меньше вины. — Собери людей. Отправьте погоню. По земле, по воде. Немедля, не дожидаясь возвращения Чеславы. Далеко они уйти не могли.

Десятник молча склонил голову и, повинуясь кивку князя, спешно вышел из горницы. Медлить было нельзя, в этом князь был прав. Юноша да девка, куда бы им податься? Гридь сыщет их еще до захода солнца, но вот позора Ярослав Мстиславич не оберется.

— Что княжичу Воидрагу да дядьке его скажем, господин? — Стемид встретился с князем взглядом и поспешно отвернулся.

Никогда он не слыл трусом. Никогда ничего не боялся. Но нынче посмотреть Ярославу в лютые, черные глаза он не сдюжил.

— Правду, — отрезал Ярослав.

— Может, обождем? — едва слышно предложила княгиня.

Бледная, словно первый снег зимой, она отняла от лица руки и вытянула их вдоль тела, сжав кулаки. Стройная, невысокая, перед разгневанным князем она казалась совсем малой птахой.

— Чего обождем? — нехорошим голосом переспросил Ярослав, заскрежетав зубами.

— Коли отыщут Яромиру… пошто княжича станем напрасно тревожить, — Звенислава буквально выталкивала из себя слова. — Скажем ему, мол, занемогла, в горнице лежит…

— Да как тебе такое на ум пришло?! — прогремел князь. — Княжичу в глаза лгать?! Вижу, чем ты дочерей учила! Немудрено, что Яромира всех вокруг пальца обвела да сбежала!

Княгиня отшатнулась, словно муж ее ударил, и вжалась плечами в дощатый сруб. Перед матерью мгновенно вырос Крутояр, готовый заступиться за нее даже перед отцом.

Ярослав тяжело, рвано дышал. Его грудь вздымалась, глаза метали молнии. Он пожалел о злых словах, сорвавшихся с языка, раньше, чем они прозвучали, но был слишком разгневан, чтобы объясниться с женой.

Вестимо, на нее-то он напрасно осерчал.

Яромиру упустила дружина, охранявшая терем. Быть может, упустил он, дав дочери слишком много воли. С Чеславой позволял мечи тягать. Со щенком Вячко дозволял беседы вести. Не пресек раньше. Не уберег.

— Прости меня, господин, — Звенислава закусила щеки, и скулы заострились так, что о них можно было порезаться. — За слова мои неразумные. И не серчай, — приложив раскрытую ладонь к груди, она склонила голову и медленно, плавно, словно лебедушка, направилась к двери.

Голову она держала поднятой, а плечи — расправленными.

Когда за княгиней бесшумно закрылась дверь, Ярослав взвыл. Не сдержавшись, приложился тяжелыми кулаками по деревянному срубу, содрал с костяшек кожу, и острая боль чуть отрезвила. Помогла обуздать себя. В неистовстве он собой не володел. Поостынув же малость, сразу почувствовал, как прояснился разум.

— Со всеми чернавками, теремными девками, мамками да няньками княжны поговори, — приказал он Стемиду, и тот кивнул. — Припугни, коли нужда будет, но словами. А ты же, воевода, — раздельно, едва ли не по слогам произнес он последнее слово, и Будимир, уже простившийся с жизнью, поднял голову. — Допроси кметей, с кем твой… с кем Вячко дружбу водил. Не может такого быть, что втайне ото всех они сбежать замыслили. Кто-то да проговорится. Все, ступайте.

Он махнул рукой, и мужчины поспешно покинули горницу. Проводив их долгим взглядом, Ярослав чуть ссутулился и, подойдя к столу, залпом осушил чарку с квасом. Услышав позади себя шорох, он резко обернулся. За всеми разговорами позабыл, что в горнице вертелся и его старший сын.

Нынче же Крутояр стоял от него в одном шаге и порывался что-то сказать. Губа у княжича была закушена, а взгляд пылал отцовской решимостью.

— Был у Мирошки помощник, отец, — сказал мальчишка и втянул голову в плечи. — Я.

Он опустил взгляд на дощатый пол и переступил с ноги на ногу. Стыд все же жег глаза, и смотреть на князя было больно. И самую малость страшно.

— Что ты сказал? — нехорошим, вкрадчивым шепотом переспросил Ярослав.

Зажмурившись, Крутояр пробормотал скороговоркой.

— Я Яромирке сбежать подсобил.

________________________

* Ошуюю — по левую сторону чего-либо, слева.

* Новый Град — Великий Новгород (по одной из летописных версий (в Новгородской первой летописи) место призвания варягов).

* Князю Харальду — Ярослав говорит на славянском, поэтому конунг стал князем.

* Харальд Сигурдович — опять же, на славянском Харальд Сигурдссон стал Сигурдовичем.

* Варяжский хирд — хирд название варяжской дружины.

* Серпень — август.

* Одесную — сидеть справа. Самое почетное место за столом, справа от князя.

Яромира ушам своим не поверила, когда посреди ночи услышала тихий, знакомый стук. Раз, другой, третий. Кто-то снаружи кидал камушки в бревенчатый сруб терема, прямо рядом с небольшим оконцем в ее горнице.

После сытой, пьяной трапезы в честь дорогих гостей терем крепко спал. И был лишь один человек, у которого хватило бы духу на такое безумство.

Когда Яромира выглянула наружу, то увидела, что прямо под ее горницей, на княжеском подворье стоял Вячко — сын воеводы Будимира. Запрокинув голову, он терпеливо ждал, всматриваясь наверх, и расцвел широкой улыбкой, когда заметил встрепанную княжну.

Яромира тотчас постучала костяшками пальцев себя по лбу и, высунувшись из оконца, огляделась. Но вокруг не было ни души; лишь от гридницы доносились приглушенные, пьяные голоса. Многие кмети остались за столами, когда княжеская семья ушла с пира.

— Вячко! — яростным шепотом позвала Яромира. — Ты последний разум отбил, никак?..

— Мирошка! — отозвался восторженный, чуть захмелевший кметь. — Спустись! Мне сказать тебе надобно!

— Что сказать? — княжна покачала головой и скрестила на груди руки. — Вчера мы все сказали!

Еще седмицу назад Яромира маялась и сомневалась из-за грядущего сватовства да свадьбы с княжичем Воидрагом. Привыкла она, что Вечеслав, Вячко, с малых лет таскался за ней всюду, молчаливый, верный и безнадежно влюбленный в княжну. Пока отец не дозволил ей упражняться на мечах с Чеславой, именно Вячко понемногу, потихоньку учил ее, вопреки строгому запрету и князя, и воеводы Будимира.

Он ходил с Яромирой и ее старшей сестрой в лес собирать землянику; он терпеливо ждал, пока те плели венки и пускали их по реке; носил за ними тяжелые лукошки; сопровождал на торг; следовал по пятам бесшумной тенью.

Яромира так привыкла к нему, что не мыслила и жизни без верного Вячко рядом с собой.

Но были вещи гораздо важнее ее привычек. Матушка была права: ей пора взрослеть. Их детская дружба да влюбленность молодого кметя ни к чему не могли привести и ничем хорошим не могли закончиться. Яромира — княжеская дочь. Ей надлежало выйти замуж за того, на кого укажет батюшка. А Вячко — кметь в дружине князя Ярослава, ее отца. Ему надлежало исполнять то, в чем он клялся кровью: служить и почитать.

Все это как-то улеглось у нее в голове за последние дни, а совместная трапеза с отцом и матушкой накануне приезда сватов и княжича Воидрага окончательно укрепила Яромиру в ее непростом решении. Может, и была она самую малость влюблена в Вячко. Он был хорош собой: красив, высок, силен. И смотрел на нее, не отводя взгляда.

Так что ж с того, что влюблена?..

Мало ли таких глупых, влюбленных девок на свете.

В конце концов, и они поступают так, как им велят.

И потому накануне Яромира разыскала Вечеслава на подворье и выложила ему все, что надумала.

И вот нынче, после пира в честь княжича Воидрага, Вячко пришел к ней под горницу и кидал камушки в бревенчатый сруб. Он так делал издавна. Их старая детская игра, переросшая во взрослую забаву.

— Мирошка! — чуть громче и требовательнее позвал Вечеслав, и Яромира обеспокоенно завертела головой. — Выдь! А то шуметь буду.

Княжна, задохнувшись от возмущения, свела на переносице брови и вздернула нос. Вячко был, верно, малость пьян. Еще на пиру она приметила, как тот прикладывался к кубку. С него станется, и впрямь шум поднимет. А все подворье полно гостями, что приехали вместе со сватами и княжичем Воидрагом. Не хватало еще, чтобы они Вечеслава заприметили, под окошком горницы княжны!

Нехотя, скрепя сердце, Яромира натянула одежу потеплее поверх ночной рубахи и задула горевший в горнице светец, а потом подошла к оконцу и высунулась из него по пояс, опираясь на резные ставни. Вячко просиял улыбкой и поднял руки, изготовившись ловить княжну. Прыгать было невысокого, и, по правде сказать, так из терема ускользала Яромира уже не раз и не два.

Потому что приставленные матушкой к горнице кмети ее позабавили. Через дверь покидать терем она всяко не собиралась.

Ее же горница оконцем выходила на заднее подворье, подальше от ворот и зорких глаз стражников. С этой стороны терема по вечерам и, тем паче, ночам никто особо не ходил, и потому отлучки княжны до сих пор не были кем-то замечены.

Вячко, поймав Яромиру, не спешил отпускать, и она сама отвела в сторону его руки и отступила. В нос ударил слабый запах хмеля, и княжна нахмурилась, но кметь поднял перед собой ладони и шагнул назад.

— Не пьян я, не пьян, Мирошка. Не страшись.

— Я и не страшусь! — Яромира фыркнула и тряхнула косой, которую едва успела заплести.

Вечеслав вздохнул. Глядеть на красавицу-княжну ему было больно.

— Чего тебе? — поторопила она, озираясь по сторонам. — Давеча ведь согласился ты со мной!

— Попробуй с тобой не согласись… — Вячко пробубнил себе под нос и развел руками. — Да я вот… помыслил, в последний разочек, а, Мирошка? Пойдем, поглядим, как солнце встает. На наш пригорок.

Яромира захлопала глазами, не разумея, шутит тот али всерьез говорит? Какое еще «пойдем, поглядим, как солнце встает»? Не будет больше этого никогда. Ни восхода солнца, ни пригорка, на который они тайком пробирались, ничего не будет.

Уедет она с чужим человеком в чужое княжество… Станет женой того, кого два раза всего лишь встречала.

Яромире сделалось себя жаль, и она шумно втянула носом воздух. Вестимо, она себя уговаривала сама да слушала, что отец с матерью говорили. Но было ей тяжело. Вот так сразу от всего отказаться, уехать из родимого терема на чужую сторону… Все позабыть, все бросить.

Вечеслав глядел на нее умоляюще и пронзительно, сверху вниз, и княжну вдруг тронула его просьба, которую сперва она сочла величайшей глупостью.

Ведь и впрямь принял ее вчерашние слова Вячко. Принял, как должное. Не сказал ничего поперек. Он и сам давно ведал, что покусился на то, чем не мог обладать.

Яромира вздохнула. Сердце ее разрывалось на две части. Одна, которой правил долг, требовала немедля прогнать наглого кметя и воротиться в горницу. Но вторая… вторая оплакивала незавидную девичью долю и жалела княжну, которая собой не могла распорядиться.

И вторая часть одержала верх.

— А лошадь? — деловито осведомилась Яромира, закусив губу.

— Уж вывел да привязал на опушке, — Вячко просиял улыбкой, и на одно краткое мгновение княжне показалось, что выглянуло солнце в ту безлунную ночь. — Мы споро, Мирошка. Еще до восхода тебя в терем верну, — пообещал он, окрыленный, и Яромира закусила губу, чтобы не улыбнуться.

Но словам Вечеслава не суждено было сбыться.

До восхода солнца он княжну в терем не вернет.

Оба — и Вячко, и Яромира — были так поглощены своими мыслями и переживаниями, что не заметили, как от терема отделилась черная тень, когда они ушли с подворья.

Приобретя очертания человека, тень беззвучно, но слегка пошатываясь, направилась за ними. На поясе у тени висел меч в ножнах.

***

— А я не хотел верить! Мыслил, дядька напраслину на тебя возвел, княжна. На своей дочери оженить меня все чаял. Вот и наговорил на тебя!

Яромира не удержалась от позорного вскрика, когда на пригорке позади них с Вячко, откуда ни возьмись, появился княжич Воидраг.

Он шел, шатаясь из стороны в сторону, и держал в руке обнаженный меч.

Вечеслав без малейшего промедления вырос между ним и княжной, готовый оборонять Яромиру голыми руками. Его меч, вместе с добротной кольчугой и кинжалом остался лежать на лавке в отцовской избе.

Воидраг глядел на княжну лютыми, хмельными, покрасневшими глазами. Он спотыкался, словно слепой, и не володел ни телом, ни разумом.

— А ты… непотребная, гулящая девка! — княжич откинул с лица темные волосы и стер со лба испарину.

Гнев и обида распирали его изнутри, жгли язык, готовые сорваться дюжиной оскорблений. Он до последнего отмахивался от дядьки, приехавшего вместе с ним на Ладогу. Тот все зудел и зудел над ухом, нашептывал и нашептывал, что, мол, разное говорили про княжну Яромиру, есть у нее тайный полюбовник, и все знают, что нечестная* она…

Воидраг крепился. Не слушал. Не дело достойному мужу внимать слухам да сплетням. И у дядьки его, злого на язык, свой интерес был.

Но на пиру княжич выпил лишка, и в голову полезли дурные мысли. А коли правду баял его дядька? Коли и впрямь нечестная княжна Яромира?..

Дыма без огня не бывает, это всем известно. Стало быть, дала повод дочка князя Ярослава так о себе болтать. Стало быть, вела себя так, что поползли вокруг нее слухи да кривотолки. А нашто ему такая невеста потребна?.. Которая свою честь не блюла!

Чем больше размышлял об этом, тем пуще злился княжич Воидраг, и одну за одной опрокидывал в себя чарки, а дядька-воевода, знай, подливал да подливал, и науськивал молодого мужчину, который и без его слов ярился.

Злость и гнев его искали выхода, и потому подался Воидраг на подворье из душного терема. Хмельной мед уже поперек горла стоял. Голова кружилась, сам он весь шатался и с трудом держался на ногах. Хотел холодной водицей умыться, а вышло иначе. Подслушал он ненароком чужой разговор. Сперва помыслил, полюбовники шептался. А потом услыхал голос Яромиры… клятой княжны!

Чуть с места не сорвался и не вспорол подлецу-кметю брюхо прямо возле стен терема. Но сдержал себя, один лишь Перун ведал, как. Решил проследить за негодной девкой, своими глазами во всем удостовериться. А назавтра — с отцом ее поговорить. От сватовства отказаться да по всем княжествам разнести весть, какой безсоромной волочайкой* оказалась дочка ладожского князя.

А когда увидал их обоих, стоящих у самого края обрыва, прямо напротив леса, над которым вот-вот должно было показаться солнце, так взыграло ретивое изнутри, что Воидраг обо всем позабыл. Мелькало у него перед глазами лишь наглое, уродливое лицо полюбовника Яромиры. С ухмылкой. Эту-то ухмылку и намерился навсегда стереть княжич, когда обнажил меч и двинулся вперед.

У Яромиры сердце ухнуло в пятки. Не в силах отвести взгляд, она смотрела, как к ним стремительно приближался разгневанный, хмельной княжич Воидраг. Она глазам своим не могла поверить. Не уразумела еще, что взаправду это все с ними приключилась. Дюжина мыслей роилась в голове: как она объясниться с батюшкой? Что теперь будет? А как же сватовство? Что скажут люди?.. Как ей за такой позор оправдаться?!

Дура, какая же она дура! Ведь не хотела сперва идти. Нашто не доверилась разуму, нашто послушала сердце? Нашло пришла сюда с Вечеславом, ведь была уже почти просватана! Ведь все уже для себя решила…

А потом княжич бешено заревел, и все прочие волнения испарились, словно их и не было, ведь Яромира взаправду испугалась за свою жизнь. И за жизнь Вячко, на которого и летел Воидраг с занесенным мечом.

— Беги! Беги, Яромира! — заорал Вячко, обшаривая взглядом землю. Хотел он найти палку али хоть корягу, чтобы было чем себя оборонять.

Но под руку ничего не попадалось.

Яромира же словно вросла в землю. Не могла пошевелить ни ногой, ни рукой — то ли от испуга, то ли от лютого удивления. Широко раскрытыми, ясными глазами смотрела она на двух мужчин, что вознамерились по ее, Яромиры, вине глотки друг другу разорвать.

Такой позор. Не отмыться от него ей вовек.

— Княжич, — позвала она дрогнувшим, чужим голосом. — Постой, погоди. Давай… давай поговорим.

Воидрагу ее голос был, что подранку запах крови. Еще пуще разъярился он, когда услыхал, как Яромира заступалась за полюбовника. Заплясали у него перед глазами багряные круги.

Взревев, он прыгнул вперед и набросился на Вечеслава, вцепился ему в рубаху, увлек за собой на землю, позабыв о мече. О том, что воин он, княжич. Что негоже ему, словно простому мужику, кататься по зеленой траве да драться на кулаках.

— Уходи! — успел крикнуть Вячко, прежде чем княжич сшиб его с ног.

Такой силы у него был разбег, что оба прокатились по земле до самого края обрыва и съехали вниз, так и не разжав хватки.

Яромира завизжала, бросившись следом, и сама едва не сорвалась.

Но кто-то поймал ее за косу, потянул на себя и попытался надеть на голову плотный, холщовый мешок. Едва сумев опомниться, княжна впилась зубами в мужскую, мозолистую ладонь, которая зажимала ей рот. Грубый голос над ее головой выругался, и через мгновение тяжелый кулак ударил ее по затылку.

И больше княжна уже ничего не видела.

__________________

* Нечестная — не сохранила невинность для мужа.

* Безсоромная волочайка — гулящая девка.

Много нерадостных, смурных дней повидала в своей жизни воительница Чеслава. Она теряла тех, кто был ей дорог. Бывала в жестоких битвах, что длились днями. Получала ранения, терпела боль, которую не каждый муж мог вытерпеть. Она дрожала от холода и страха. Она не смела поднять взгляд от стыда.

Много всякого случалось.

Но такого лютого дня, как тот, когда пропала из ладожского терема княжна Яромира, Чеслава еще никогда не видала. Даже когда выкололи ей глаз, и то не было ей столь худо.

Она знала себя виноватой. Упустила девку. Не проследила. Не подметила. Не пресекла.

С раннего утра, еще когда весь терем спал крепким, хмельным сном, и о пропаже княжны ведало лишь несколько людей, князь отправил ее в погоню по широкой стезе, которая вела от главных ворот вглубь княжества. Вихрем Чеслава пронеслась по ней и в каждом поселении, которое попадалось на пути, спрашивала, не видал ли кто татей. Мол, украли из ладожского терема злато-серебром, вот и ищет она вора. Не скажешь же правда, что княжна пропала! Но в каждой избе ей неизменно отвечали, что никого чужих не было. Не проезжал никто, окромя нее самой.

Объехав ближайшие поселения, Чеслава решила, что пора воротиться в терем. С пустыми руками было ей возвращаться тяжко, но они с князем условились, что коли не сыщет беглецов до полудня, то повернет назад. Коли не получилось сразу поймать, нужно в погоню отправлять большой отряд. Искать и в лесу, и в поле, и на реке, и в дремучей чаще, и по избам пройтись с дружиной — мало ли, где схоронились беглецы.

Вроде все разумела Чеслава, но принять то, что Яромира решилась на побег — никак не могла. Княжна казалась ей такой разумной, такой честной. Как же она осмелилась обмануть отца, матушку? Опозорить княжество?.. Оставить всех родных, всю привычную жизнь и сбежать?! Да еще с кем?! С мальчишкой-сопляком, который таскался за нею с младых лет?

Вестимо, перед сватовством Яромира тревожилась. Все же предстояло ей уехать с чужим человеком в чужое княжество. Но Чеслава, хоть мужа себе так и не взяла, все же слепой, бесчувственной дурой не была! Всяко могла отличить, когда девка томиться от любви неразделенной, али волновалась перед тем, как вступить в новую жизнь и оставить позади княжну Яромиру из Ладожского терема. Стать женой. Матерью.

Потому-то Чеслава и дивилась. С чего девке сбегать с мальчишкой, коли не кружилась у нее от любви к нему голова?..

Встряхнувшись, воительница поправила повязку, что закрывала выколотый глаз, и вздохнула. Она поглядела вдаль: там, за крутым холмом, уже виднелся ладожский терем. Сердце заныло от тревоги и тоски, в животе скрутились внутренности в томительном ожидании. А вдруг отыскалась уже княжна? Вернется Чеслава и окажется все случившееся лишь ее дурным кошмаром.

Коря себя, воительница покачала головой. Взрослая вроде уже баба, а все туда же…

Ее внимание привлек шелест в кустах и какой-то писк. Чеслава тотчас насторожилась и потянулась рукой к мечу, придержав коня. Тихо она соскользнула на землю, приземлившись добротными, кожаными сапогами в пыль, и двинулась вперед. В густую траву, высотой в человеческий рост, откуда ей послышался стон и шелест.

Свирепо прорубив себе мечом тропинку, Чеслава углубилась в траву и обмерла, когда вышла к опушке леса. В нескольких шагах от нее стоял, шатаясь и держась за окровавленный бок, Вечеслав!

Тот, с кем сбежала княжна Яромира!

Сперва воительница помыслила, что Боги разгневались на нее и наслали морок. Она моргнула, осенила себя знамением Перуна, нашарила под рубахой железный амулет и сжала его. Но когда открыла глаза, Вячко по-прежнему стоял на том же самом месте. Он тоже увидал воительницу, и, к ее изумлению, из последних сил рванул в ее сторону. Чеслава отчего-то мыслила, что негодный выблядок попытается удрать.

Но нет же.

Он дохромал до нее и вцепился окровавленными ладонями в плечи, не то пытаясь устоять на ногах, не то в отчаянном, умоляющем жесте.

— Как княжна? — спросил он, облизав сухие, потрескавшиеся губы.

Чеслава от злости лишилась дара речи. Даже руку занесла, чтобы оттолкнуть эдакого бесстыжего наглеца, но потом вгляделась в лицо Вячко повнимательнее и нахмурилась, ничего не разумея. Кметь выглядел так, словно сперва кто-то хорошенько избил его, а затем бросил без сознания валяться на берегу реки, где он и провел все это время. Губы, нос, скулы у Вечеслава были разбиты. Под глазом налился краснотой синяк. Рубаха разорвана, измята, испачкана в земле и траве. На боку был кровавый потек, на рукавах — багряные пятна.

— Так ты же с ней сбежал! — Чеслава свирепо посмотрела на кметя перед собой.

Вячко медленно моргнул. На ногах он стоял нетвёрдо, и соображал небыстро.

— Как — сбежал?.. — прошептал он и, облизав разбитые, окровавленные губы, поморщился. — Меня княжич… Воидраг побил… я очнулся недавно…

— В бок тоже он? — нехорошим голосом спросила воительница.

Вечеслав поглядел на нее и медленно опустил голову. Приложил раскрытую ладонь к темно-алому пятну на рубахе и зашипел от боли. Про рану он уже успел позабыть. От слабости голова кружилась, и мысли все путались.

— Так, — веско отрезала Чеслава и взяла его локоть. — Идем к князю, все ему расскажешь. Пусть Ярослав Мстиславич судит.

Вячко кивнул и сперва послушно пошел за ней следом, но остановился, когда вышли на стезю, и потянул воительницу за рукав рубахи.

— Погоди… погоди, Чеслава, — он затряс головой, пытаясь поймать разбегавшиеся мысли. — Ты сказала… мол, я с Яромирой сбежал? Это как же?.. Она в терем не вернулась?.. А княжич Воидраг?

— Ничего не ведаю я про княжича! — сердито отозвалась воительница, которая все меньше и меньше понимала странные бормотания кметя.

И ей это не нравилось.

Одно дело: Вечеслав сбежал с княжной.

А совсем другое, коли в этом как-то замешен чужой княжич Воидраг.

— Давай, подскажу, сам не заберешься, — она подтолкнула Вячко в спину и подвела к нему лошадь, придержав норовистую кобылу за поводья. — Ох, и натворил ты дел. Кабы князь тебе голову не срубил…

— Пущай рубит… — себе под нос пробормотал кметь и утер сочившуюся из разбитых ноздрей кровь. — Сам себе отрублю… коли с Яромиркой что стряслось… из-за меня.

Чеслава покачала головой и забралась в седло позади Вечеслава. Она чуть ударила кобылу пятками в бока и натянула поводья. Следовало поскорее вернуться в ладожский терем, чтобы Вячко князю Ярославу мог толком рассказать, что приключилось да причем тут княжич Воидраг.

Князя Ярослава Мстиславича они встретили на подворье, на котором стояла страшная суета. Еще у ворот Чеслава услышала толки стражников: княжича Воидрага в горнице поутру не оказалось, и пришел уже черед его дядьки, воеводы Видогоста, поднимать на уши весь терем.

Когда они миновали ворота, и их заметили, то стало вокруг значительно тише. Даже воительница неуютно заерзала: столь пристальное внимание ей не пришлось по душе. Вячко же, втянув голову в плечи, озирался по сторонам, словно загнанный в угол зверь. На душе у Чеславы было муторно и тягостно. Силилась она прогнать, а все же накатывала на нее жалость к парнишке. Не казался он ей виноватым, как бы она ни старалась так о нем думать.

Меж тем, к ним от терема спешил князь, которому донесли о возвращении воительницы. Позади Ярослава держался воевода Будимир, постаревший на дюжину зим за одно короткое утро. Со стороны конюшни, в окружении своих людей, шагал разъяренный воевода Видогост.

— Ты! — высокий, крепко сложенный, он подоспел самым первым и вцепился в плечи соскочившего на землю Вячко, затряс его, словно тряпичную куклу. — Что сотворил ты?! Ну, признавайся!

Чеслава уже сунулась, чтобы встать между ним и ошалевшим кметем, но Ярослав ее опередил.

— Оставь моего человека, воевода, — тяжело сказал князь, не глядя на Вечеслава.

Видогост вспыхнул, словно лучина, и, разъяренный, лицом к лицу столкнулся с ладожским князем.

— Твой человек, Ярослав Мстиславич, — прошипел он, сузив глаза, — умыкнул княжну и сотворил что-то с княжичем! Его батька за такое с меня шкуру спустит! А ты… вели немедля его каленым железом жечь, пусть признается, выблядок, что сотворил!

— Ах ты, сучий потрох! — воевода Будимир нежданно-негаданно выскочил из-за спин обоих мужчин и ударом кулака свалил сына на землю.

Упав, Вячко поднял в воздух облако серой пыли. Его отец замахнулся второй раз, но Ярослав рявкнул во всю мощь глотки.

— Не смей!

Даже Чеславу пробрало до самого нутра. Будимир же опустил занесенную руку, тяжело, трудно дыша.

Вечеслав не спешил подниматься. Он лежал на спине и пережидал, пока мир перестанет вращаться у него перед глазами. Князь Ярослав, разглядывая его, делался все мрачнее и мрачнее. Он приметил, вестимо, и разорванную рубаху, и следы недавней драки, и пятна крови.

Ему хотелось рвать и метать. Он сделал глубокий вдох и спросил.

— Где Яромира?

Вечеслав поднял избитое лицо, на котором не осталось живого места.

— Не ведаю, господине.

Чеслава вздохнула и, шагнув вперед, сграбастала его за плечо и поставила на ноги. Вот уж заступаться она не намеревалась, но сердце не выдержало.

— Я его в зарослях нашла, ближе к берегу. Сказал, княжич его избил.

Воительница поспешила вмешаться и сама все обсказала, пока Вячко лишние тумаки не прилетели.

Лицо князя не разгладилось, не прояснилось. По-прежнему дергалась на виске жилка, по-прежнему он до судороги сводил челюсть. Но, совладав с собой, он все же кивнул в сторону терема.

— В клеть идем. Там поговорим.

Он хотел уйти с чужих глаз, ведь на них и так уже все подворье оборачивалось. Некоторые шеи сворачивали, лишь бы хоть глазочком поглядеть.

Когда они проходили мимо крыльца, с громким стуком распахнулась дверь, и из терема вылетела взволнованная Звенислава Вышатовна. Увидев Вячко, она приложила к груди руки и кинулась к ним. Но к князю не подошла, а вцепилась ладонями в локоть Чеславы.

— Где она?! Нашли Яромиру?!

Воительница с сожалением покачала головой. Верно, княгине сказали, что вернулся Вечеслав, вот она и помыслила, что дочка тоже с ним. Звенислава горестно вздохнула и обняла себя за плечи, отстранившись от Чеславы. Потом сгорбилась и шагнула к крыльцу, и у воительницы второй раз защемило сердце. Проводив ее взглядом, она опомнилась и поспешила в тесную клеть, куда набились уже и князь, и воеводы Будимир и Видогост, и Вечеслав, который на ногах держался лишь потому, что опирался плечом о стену.

— … за нами пошел… на меня накинулся, с обрыва слетели… — кое-как шевеля губами, Вячко рассказывал о том, что приключилось ночью. — Ножом, вот, достал… утром очнулся уже… Чеславу услыхал.

Воительница остановилась в дверях и прислонилась плечом к срубу, скрестив на груди руки. По всему выходило, бежать из терема ни княжна, ни Вечеслав на намеревались. Но что же стряслось тогда? Где Яромира? Да и куда княжич подевался?..

— Не верю! Все это поклеп! Лжу щенок на родича моего возводит! — воевода Видогост, который делался все злее и злее с каждым словом, произнесенным Вячко, под конец не выдержал и вспыхнул, словно сухое полено.

— А где твой родич, воевода? — Ярослав мазнул по нему хмурым взглядом и растер ладонью лицо.

Чеслава покачала головой. Вот бы еще знать, нашто Яромира на холм тот забралась… да еще посреди ночи, вместе с чужим мужчиной! Когда сама была почти просватана. Ведь Вячко ей не брат, ни муж, ни родич. Никто.

Ох, княжна-княжна.

Воеводе Видогосту, вестимо, те же мысли лезли в голову, потому что он выплюнул.

— А коли даже и правда… Вот и добро, что все так вышло! Хотел ты нам князь подсунуть безсоромную невесту.

Чеслава, которая не боялась ничего и никогда, зажмурилась и отпрянула, испугавшись гнева Ярослава Мстиславича. Она услышала лишь его тяжелое, рваное дыхание. А после он проскрежетал нечеловеческим, неузнаваемым голосом.

— Прикуси язык, воевода. Коли чаешь его сохранить.

У бесстрашной воительницы по хребту пробежал холодок. Видогост же, сперва крякнув, все же замолчал. Насупился, нахмурился, губы поджал. Но больше ни слова худого про Яромиру не сказал.

Князь повернулся к Чеславе.

— Разыщи Стемида, он с девками теремными беседы ведет. Возьмите… этого, — коротко кивнул на бледного Вячко и скривился, — и ступайте на место, какое он укажет. Надобно там поискать. И княжича, и дочку.

Даже не дождавшись ее ответа, он развернулся и тяжелой поступью зашагал прочь. Вечеслав не выдержал. Проскользнул мимо отца, который пытался его удержать, и бросился следом за князем.

— Господине! — позвал с отчаянной обреченностью, лишь нынче окончательно уразумев, что натворил.

Ярослав остановился, глянул на него через плечо.

— Уйди. Убью.

— Сиди тихо, княжна.

Яромира глянула на мужика, который возвышался над нею, уперев руки в толстые бока. Его слова прозвучали настоящей насмешкой, ведь они засунули ей в рот какую-то вонючую тряпку, которую никак не получалось вытолкнуть.

Разве ж могла она сидеть нетихо с кляпом во рту?!

Сердито сопя, Яромира отвернулась от мужика и принялась оглядывать. Со связанными за спиной руками она сидела на холодной земле, лишь слегка прикрытой залежавшимся, вонючим сеном. По бокам она видела стены, криво да косо сложенные из подгнивших бревен. Потолок в землянке был столь низким, что окружавшие ее мужчины — их было трое — пригибали головы, чтобы его не задеть. Единственным источником света служило небольшое оконце, прорубленное в кривой, покатой крыше. Оно было завешено бычьим пузырем и едва пропускало в холодную, стылую землянку солнечные лучи. Но Яромире все же удалось определить, что снаружи было не то утро, не то разгар полудня.

Взмокшая, выбившаяся из косы прядь лежала у нее на лице и щекотала щеку. Яромира потрясала головой, попытавшись ее стряхнуть, но ничего не вышло. Заметив это, один из мужиков шагнул к ней, но она отползла от него, словно ящерица, и забилась в самый дальний угол.

Тот, который предупредил ее сидеть тихо, вмешался и велел другому мужику.

— Оставь ее, Щука. Еще зашибет себя ненароком.

Щука крякнул, хмыкнул, но послушно сел. В отличие от княжны, опустился он на худо сколоченную, но все же лавку.

Яромира поморщилась. Когда она резко дернулась, чтобы отползти, нестерпимо заболела голова на затылке.

«Меня ударили, — вспомнила княжна. — Я рванула следом за Вячко и княжичем, а меня ударили».

Прищурившись, она повнимательнее вгляделась в лица мужиков, с которыми делила вонючую землянку. На воинов не был похож ни один из них: они носили обычные портки да рубахи, кожаных поясов на них также не было, а из оружия она заметила лишь ножи, что валялись на грязной столешнице.

Щука был бородат, а его лицо покрывали рытвины и впадины, как после болезни. Несмотря на свое уродство, он казался самым молодым. Двое других с грязно-русыми, сальными волосами по зимам были ближе к ее отцу.

«Они знают, что я княжна, — Яромира сосредоточенно закусила губу. — И не хотят причинить мне вред. Но что им тогда от меня надо?!»

Она заерзала, пытаясь поудобнее устроиться, и пошевелила связанными за спиной руками. Она едва чувствовала свои запястья. То ли слишком туго затянули на ней веревки, то ли узел получился косым. Яромира впилась пристальным, пронзительным взглядом в самого старшего мужика, который с ней говорил. Он всем распоряжался, и его слушались, значит, был главарем. От внимания княжны тот завозился на лавке, принялся неловко разглядывать свои руки. Не выдержав, в конце концов отвернулся, но Яромира не отворачивалась и продолжала буравить теперь уже спину.

— Да что ж ты за заноза такая! — в сердцах воскликнул он, но все-таки подошел к ней и опустился напротив на колени.

От мужика пахнуло чем-то кислым, и Яромира с трудом не поморщилась. Глазами она указала на повязку, стягивавшую рот, но ее похититель засомневался.

— Палец мне, поди, откусишь, — сказал он так, словно это он сидел перед княжной связанный и неподвижный.

Яромира свирепо помотала головой и поморгала, чтобы глаза важно заблестели. Она не разумела толком, что случилось, да как она тут оказалась, но одно поняла: сделать ей что-то плохое мужики не собирались.

— Ладно, — он нехотя вздохнул и потянулся в ее повязке, и Яромира от нетерпения замерла. — Но не вздумай кричать, а то... заколю тебя.

Первый глоток воздуха ртом показался ей упоительным, несмотря на сырость, затхлость и гниль, которой была буквально пропитана землянка. Она облизала сухие губы и спросила хриплым от длительного молчания голосом.

— Кто вы такие?

— Не твоего умишка печаль! — рябой Щука подал голос с лавки и гоготнул. — Сиди да помалкивай.

Яромира, страстно желая огрызнуться, себя все же сдержала. Не хотела вновь сидеть с вонючей тряпкой во рту.

— Все ладно будет, — вдруг заговорил с ней мужик, который снял повязку со рта. — Посидишь тихонечко и к батьке вернешься.

— Ведаешь, кто мой отец?

— Да кто же про славного князя Ярослава не ведает, — тот развел руками и покачал головой, словно говорил с несмышленым ребенком. — Все, молчок.

Мужик отошел и вернулся на лавку, вновь усевшись к ней спиной. Яромира прислонилась затылком к холодной стене и запрокинула голову, вглядываясь в грязный потолок. Она никак не могла постигнуть происходящее.

Ее ударили по голове и бросили в эту землянку, но намеревались вскоре вернуть отцу?.. Зачем же ее тогда похитили?.. И кто?.. И кто эти мужики?.. Совсем они за себя не страшились? Ведали ведь, чья она дочь. Неужто думали, отец их пощадит, коли вернут княжну, которую сами же и украли?..

Это если отец будет тебя искать. После всего, что ты натворила.

Зашептал Яромире мерзкий внутренний голосок, что внезапно прорезался.

И он был прав. Она очень, очень, очень виновата перед отцом. Княжна даже зажмурилась, все хорошенько припомнив. Как согласилась пойти с Вячко туда, куда не следовало — верно, напрасно она тайком глотнула на пиру хмельного меда из батюшкиной чарки. И как княжич Воидраг возник за их спинами на том клятом пригорке. И как сцепились они с Вячко, покатились по земле и упали с холма.

Оскорбления, которыми осыпал ее уязвленный княжич, жгли сердце даже теперь. И ни одно сказанное им слово не было правдой. Но как все выглядело в его глазах? Очень, очень скверно.

Отцу был нужен союз с тем княжеством, он говорил об этом с ней не единожды, всегда честно и правдиво.

А она за его спиной такое сотворила?.. Верно, сватовство теперь не состоится. И союз два княжества не заключат.

И все потому, что она — глупая девка! — натворила.

Яромира сердито застонала, мотнула головой и тотчас пожалела об этом: вновь заболел затылок. Ее сильно ударили тогда… Диво. Никак не вязалась та жестокость с отношением к ней этих мужиков. Верно, ударил ее кто-то другой. Тот, кто по-настоящему ее ненавидел.

Но кто?..

***

Маяться бездельем в ожидании — самое тягостное из дел. Время тянулась ужасно медленно, и Яромире казалось, что вечер не наступит никогда. Раз за разом она вглядывалась в небольшое оконце на крыше, но снаружи по-прежнему светило солнце, которое словно и не намеревалось клониться к горизонту. По разговорам княжна поняла, что стерегущие ее мужики ждали вечера: кто-то должен будет прийти.

Наверное, тогда-то она и увидит своего настоящего похитителя. Человека, который ударил ее и уволок подальше от пригорка. Он обещал щедро наградить мужиков: те придумывали, на что спустят полученное золото. Рассуждали о скором торге и о том, как бы им уехать подальше от Ладоги.

Чем дольше Яромира вслушивалась в их болтовню, тем беспокойнее ей делалось. Разве ж может человек, вздумавший похитить ладожскую княжну, оказаться столь беспечным? Как он отпустит трех болтливых видаков*? Которые еще и разумом обделены, коли судить по их речам. Они же разболтают все в первой же харчевне, в которую сунуться, чтобы потратить еще неполученную награду. Она уже жгла им мошны. А что будет, коли золото и впрямь у них в руках окажется? Всему белу свету разнесут весть о нем. И о том, на что ради него решились.

— Вас убьют, — Яромира попыталась заговорить со своими стражами. Попыталась их вразумить. — Кто велел вам меня охранять? Вы видели его лицо? Он не оставит вас в живых.

Шептала она горько и отчаянно, видя, что все ее разумные слова пропадали втуне. Падали в бездонную пропасть и оседали там мелкой пылью. Ни у кого из троих не блеснуло во взгляде осознание. Никто не прислушался к ней, не начал кивать в такт ее речам. Под конец она так им надоела, словно назойливая муха, что Щука сорвался с лавки и грубо запихал ей обратно в рот вонючую тряпку, и больше говорить ей уже не позволили.

Впервые за все время у Яромиры к глазам подступили слезы, но она прогнала их, сердито моргая. Вот еще. Ладожские княжны не ревут перед лапотниками!

Она отчаянно злилась, но не могла даже кулаки сжать: уже не чувствовала связанных за спиной рук. Толстую веревку перетереть у нее не получилось. Пол был земляной, а стена, на которую она опиралась, сколочена из грубых досок. Она не нашла острого края али выступа, за который смогла бы зацепиться.

Бессилие и отчаяние накатывали на Яромиру волнами. Отцовский терем вспоминался с лютой тоской. Ласковые руки матушки. Воительница Чеслава, которая всегда за нее заступалась. Гридни и кмети, готовые защитить. Они сворачивали головы вслед красивой княжне, но, страшась гнева Ярослава Мстиславича, не смели с нею заговаривать. Все, кроме одного.

Вячко не боялся ни своего отца, ни ее.

Яромире все это казалось веселой забавой. Она была любима и обласкана, и почти ни в чем не знала отказа, и никогда об этом не задумывалась. Легко быть дерзкой и своенравной, когда за твоей спиной стоит грозный батюшка и вся его рать.

Нынче же она даже тряпку грязную из своего рта достать не могла. И — как бы ни хорохорилась — уговорить али заставить мужиков ее отпустить, у нее тоже не вышло. От нее отмахнулись, словно от назойливой мошки. Не стали даже слушать.

Верно, ее искали.

Как бы зол ни был отец, он не бросил бы дочь в беде. Ее пропажу давно заметили и отправили людей на поиски.

А еще ведь был Вячко, который знал правду о случившемся.

И княжич Воидраг.

Какой же переполох она устроила в княжьем тереме…

Яромира зажмурилась и резко втянула носом воздух. Из-за ее глупости достанется и Вечеславу, и молодшему братцу Крутояру, который раньше не раз и не два подсоблял ей ускользать из терема незамеченной, чтобы встретиться с Вячко. Отец, коли начнет копать, докопается и до этого, а в гневе князь Ярослав был страшен.

И никогда прежде его гнев не был обращен на Яромиру, всегда слывшую разумной, тихой, послушной.

В тихой воде омуты глубоки.

Яромира жалела, что не могла прикоснуться к луннице, которую носила на потрепанном шнурке под рубахой. Подаренное матушкой украшение всегда придавало княжне сил и вселяло уверенность. Нынче же ей оставалось лишь возносить беззвучные молитвы Макоше. И надеяться, что не бросит великая Богиня неразумную девку в беде.

С наступлением вечера трое мужчин стали все чаще посматривать на дверь и обмениваться неясными взглядами. Они кого-то ждали, поняла Яромира. Ждали и тревожились. Она наблюдала, как они барабанили по столу руками; следила, как нарезали круги по крошечной землянке, согнувшись в три погибели. Даже дыхание у них стало иным. Громким, шумным, нетерпеливым.

Солнце давно пропало из оконца, и в землянке запалили лучины, а тот, кто должен был прийти, все не шел и не шел.

Яромира пожалела, что так много болтала прежде. Нынче ей бы пригодилось отсутствие кляпа. Может, получилось бы у нее с мужиками сторговаться? Раз им за княжну никто не заплатит, так почему бы не отпустить ее?.. А уж она не поскупилась бы на благодарность… Но все это оставалось только у нее в голове.

В настоящем же мужики крепко сердились. Пуще всех злился Щука. Он то и дело подскакивал с лавки и принимался измерять шагами землянку, мельтеша перед глазами других. От его резких движений Яромира невольно вздрагивала и ежилась. Она храбрилась, чтобы не отчаиваться, но все же она была одинокой, бессильной и безоружной девкой в тесном окружении троих здоровенных мужиков. Еще и руки были связаны, и рот заткнут. Они могли совершить с ней все, что угодно, и никто бы ей не помог.

От этой мысли внутри разливался могильный холод, и Яромира буквально цепенела от страха, и слышала лишь отчаянный стук своего сердца.

— Сядь, Щука! Не мельтеши! — прикрикнул тот, кого княжна считала главарем.

Щука же не послушался.

— Где он?! — взвизгнул он тонким, противным голосом и указал грязной пятерней на дверь. — Где он, Рысь?! Скока еще потребно ждать нам?! Пока эту, — злой взгляд на Яромиру, — батька не сыщет.

Главарь по прозвищу Рысь сердито крякнул, уперся ладонями в бедра и покачал головой.

— Закрой свой рот поганый! Велено тебе сидеть да молчать — сиди и молчи!

Наблюдая за их перепалкой, Яромира еще сильнее вжалась в стену, жалея, что не может схорониться в ней полностью. Утром, когда она только очнулась, то не успела всерьез испугаться. Но нынче княжне было по-настоящему страшно. Никогда прежде она так не боялась.

Снаружи послышался приглушенный шум, и Рысь, Щука и третий мужик насторожились. Яромира вскинула голову и впилась жадным взглядом в дверь. Шум все приближался и приближался, но, как княжна ни храбрилась, она не была готова к тому, что случилось, когда со скрипом открылась старая, дряхлая дверь в землянку.

Она не была готова увидеть на пороге его.

_______________________

* Видак - свидетель

Несколько седмиц назад

Огромное, бескрайнее море раскинулось так далеко, как хватало взора.

Еще будучи безусым мальчишкой, он все хотел вызвать: а что лежит дальше, за линией горизонта? Где конец у огромных, серых волн, таких же мрачных, как небо над страной варягов. За любопытство ему каждый раз попадало от отца: Харальду, которого тогда еще не прозвали Суровым, надлежало стать вождем и думать совсем об иных вещах. Как одолеть врага, как не запятнать свою честь, как построить драккар и наградить за службу хирд*.

Мечтания о дальних странствиях и берегах, по словам отца, следовало оставить больным и хилым. Им, ни на что негодным, самое то было пускать слюни на горизонт да глядеть вперед, глупо хлопая пустыми глазами, мечтать о несбыточном.

Харальд Суровый повзрослел и думать о том, что лежало вдали, за кромкой моря, почти перестал. Но порой, как сейчас, когда стоял он на вершине скалы да любовался раскинувшейся перед ним темной, неистовой гладью с пенными хребтами, детские мысли к нему возвращались. Быть может, однажды родиться среди норманнов муж, который доплывет до самого края. Но это будет не он.

Он узнал шаги человека, который поднимался к нему по крутому склону, и даже не повернулся к нему.

— Харальд, — его племянник Ивар, сын старшей сестры, остановился в нескольких шагах позади, не решившись подойти к конунгу вплотную. — Прибыли посланники от Рёрика*. Ждут тебя.

Мужчина мотнул головой, что могло бы сойти за кивок. Его люди разбивали внизу под скалой лагерь. Он видел, как в соседнюю гавань зашел еще один драккар — со знакомыми парусами и со щитами, вывернутыми белой стороной: символ мира. Он узнал знамена Рёрика, еще когда корабль лишь показался вдалеке.

Харальд заскрипел зубами. Он мыслил, они с ним они все обговорили на тинге*. Но нет. Ютландскому конунгу все было мало.

Развернувшись, он мазнул неприветливым взглядом по Ивару. Тот едва скрывал жадное предвкушение. Уже готов был вот-вот сорваться с места, вздеть на драккар кровавые щиты* и отправиться крушить все, что попадется по пути.

И Новый Град, разрази его Один.

Харальд поправил теплый, подбитый мехом плащ и зашагал вниз со высокой, отвесной скалы. Ивар — молодой, сопливый щенок — последовал за ним едва ли не вприпрыжку. Почему-то мальчишка думал, что Харальд изменит свое решение, которое провозгласил на тинге.

Ведь Рёрик отправил людей, чтобы попросить его во второй раз, а такого прежде никогда не случалось. Но Харальд свое слово уже сказал и отступаться от него не намеревался.

В Новый Град бить русь он не пойдет.

И хирд свой уведет как можно дальше от Гардарики*. Туда, где живут слабые люди и слабые воины.

Когда Харальд спустился на берег, его люди уже успели установить навесы и запалить небольшой костер. Сегодня они поедят горячего. Ему навстречу шагнул кормщик и правая рука: Олаф, ходивший на корабле еще с его отцом. Когда Харальд разругался с отцом и покинул родной берег, немногословный кормщик ушел вместе с ним.

— Прислал брата, — сказал он и сплюнул в сторону. К Рёрику он особой приязни не питал.

Конунг кивнул и, мимолетно коснувшись его плеча, зашагал дальше. Ивар следовал за ним по пятам, настолько восторженный, что у Харальда чесались кулаки задать ему хорошую трепку.

— Будь здрав, конунг Харальд Суровый, — Трувор, младший брат Рёрика, заговорил первым, и это было верно.

Он же пришел к Харальду, а не наоборот. Его сопровождал совсем небольшой отряд: дюжина викингов выстроилась у него за спиной. Прикажи Харальд, и его хирд смял бы их в мгновение ока.

— И ты будь здрав, Трувор, — кое-как вытолкнул из себя конунг.

Налетевший ветер подхватил его незаплетенные волосы цвета молодого меда. Когда викинг спускался с корабля и ступал на берег, он распускал прическу, которую носил на драккаре. Которую носил во время кровопролитных сражений.

За правым плечом Харальда выросла суровая фигура Олафа. Скрестив на груди руки, кормщик смотрел на Трувора, словно на коровью лепешку. Смутьянов он терпеть не мог.

— Мой брат послал меня спросить: стоишь ли ты на том, что сказал на тинге? Отчего не желаешь присоединиться к Рёрику и пойти бить русь? Новый град уже у нас в руках, — и Трувор, потрогав длинные, наполовину седые усы, резким жестом схватил кулаком воздух.

Его люди согласно загудели. Харальд же не повел и бровью. Ветер трепал полы его выцветшего от времени и задубевшего от соли плаща. Меховая опушка лежала на широких, мощных плечах. Шнурок, на котором висел оберег Одина, выглядывал из раскрытого ворота теплой, шерстяной рубахи.

— Нет, — только и сказал он. — В Гардарики я не пойду.

У него за спиной разочарованно и раздраженно зашипел сопляк Ивар, и конунг нахмурился. Сын его сестры заслужил трепку.

— Но почему?! — Трувор сжал кулаки и шагнул вперед.

В голове у него не укладывалось, как мог Харальд дважды отвергнуть столь щедрое, милостивое предложение Рёрика. Дважды! Они следовали за ним от самого тинга, убили на это добрых десять дней, напрасно морозя задницы на ветру и холоде, пока сам Рёрик и Синеус правили к берегу Нового Града.

И ради чего?!

Снова услышать «нет»?!

— Все знают, что ты водишь дружбу с Ярислейвом*, — с отвращением выплюнул Трувор имя ненавистного руса. — И ты выбираешь его, а не свою кровь?!

— С Рёриком я не связан кровью, — скривился Харальд.

«И слава Одину», — подумал он про себя, но среди его людей, прислушавшихся к разговору, раздались смешки. Видно, такая мысль пришла в голову не ему одному.

— И я волен выбирать, что мне вздумается. Уже почти четырнадцать зим, как.

Ему было тринадцать, когда он ушел из дома своего отца. С тех пор никто не приказывал ему, куда идти. Что делать. Кого слушать. И он никому не подчинялся. Кроме тех, кого выбирал сам.

Трувор клацнул зубами, но смолчал. Харальд был конунгом со своим хирдом, а он сам — правой рукой своего брата. Не полагалось ему перечить или спорить с вождем.

— Ты ошибаешься, Харальд Сигурдссон, — викинг покачал головой, и седые кончики его длинных усов затряслись. — Ты выбираешь себе не ту сторону.

— Я ничего не выбираю. Я не стану сражаться ни рядом с Рёриком, ни рядом с Ярислейвом.

Но он ошибался.

Тогда Харальд Суровый этого еще не знал, но он уже ошибался.

Трувор и его люди вскоре ушли ни с чем. Харальд, вернувшись на край скалы над морем, проводил их пристальным взглядом. Даже ночевать не стали на берегу. Сразу же снялись с места, как добрались до корабля. Видно, спешили убраться поскорее, так сильно не хотелось делить гавань с непокорным Харальдом.

Кормщик Олаф пришел к нему спустя время, когда серая хмарь разлилась по всему небу, и вдали уже нельзя было отличить его от такого же темного, мрачного моря. Олаф принес с собой бурдюк с теплым, хмельным напитком: алое, как кровь, южное вино, уваренное с клюквой, брусникой, болотным миртом и можжевельником. Последний налет на франков оказался богат на добычу.

Харальд взял потянутый кормщиком бурдюк, сделал большой глоток и довольно прищурился: вкусно. По жилам тотчас разлилось тепло, и тело, задубевшее под порывами ветра, согрелось.

— Не передумал? — Олаф на свой лад истолковал взгляд Харальда, направленный вслед ушедшему кораблю с Трувором и его людьми.

Конунг свирепо мотнул головой.

— Рёрик никогда не бывал в Гардарики. А я бывал. Он мыслит, что испугает тамошних конунгов? Он глупец, — Харальд рассмеялся.

Он повернулся к Олафу, и вдвоем они начали спускаться на берег. Склон, по которому они шли, казался совсем безжизненным: ни деревцев, ни даже невысоких кустов. Лишь мох упруго пружинил под их шагами.

— Я видел Длинный дом* Ярислейва в Альдейгьюборге*. Четыре зимы назад я посчитал, сколько у него щитов. Коли захотят, русы соберут такую рать, которую Рёрику не под силу будет одолеть.

— Не всем по нраву твоя дружба с русом, — пробурчал Олаф. — И в том числе твоему хирду!

— Они вольны уйти, коли хотят, — конунг спокойно пожал плечами.

Среди викингов вожди никого не держали насильно. Когда хирдманин* разочаровывался в вожде, он мог покинуть его и найти для себя и своего меча нового, более удачливого и достойного.

— И Ярислейв конунг мне не друг, — добавил Харальд, когда они ступили на песчано-каменистый берег. — Но между ним и Рёриком я выберу первого. Скажи мне, Олаф, что станет делать Рёрик, если удастся его объединенной рати подмять под себя русов? Какое место в его новом хирде займут те, кого сейчас называют конунгами? Те, кто отправился с ним в Гардарики?

Кормщик сердито дернул себя за длинную, полуседую бороду. Не понять, куда клонил Харальд, было сложно. В случае успеха Рёрик не захочет делиться ни добычей, ни, тем более, влиянием и властью. И он найдет способ избавиться от тех, на чьи мечи опирался. Ему придется наградить двух своих братьев, и этого уже будет много. И он не станет попусту растрачивать награбленное. В том, как размышлял Харальд, была своя правда, но не все могли увидеть ее. Жажда золота очень часто ослепляла и затмевала разум.

— Я никому не кланялся уже столько лет. Мне не нужен сапог Рёрика над головой, — сердито и раздраженно закончил Харальд, прежде чем они подошли вплотную к раскинутому под скалой лагерю.

Первым, что встретил конунг, был обиженный, недоуменный взгляд племянника Ивара. Щенок, которому едва исполнилось шестнадцать зим, грезил о звонких, славных ратях; о песнях, которые сложат в честь его бесчисленных подвигах. Он хотел себе славы и мыслил, что поход вместе с Рёриком на Гардарики мог бы эту славу ему дать.

Харальд усмехнулся и прошел мимо, подобрав полы плаща. Еще станет он считаться с тем, что думают всякие сопляки, пусть тот был ему и родичем! Он сел напротив костра и взял протянутую кем-то плошку с горячей, наваристой похлебкой.

— ... Трувор убежал, поджав хвост, — затихший с его появлением разговор между воинами вспыхнул с новой силой.

— Братец по голове не погладит.

— Гардарики богатая земля. Много славной наживы там можно было взять, — правая рука кормщика Олафа, викинг по имени Эйрик, встретил прямой взгляд Харальда. — И добираться до нее всяко ближе, чем до франков.

— Ступай же, — конунг равнодушно мотнул головой в сторону моря, где давно уже скрылся с глаз драккар Трувора. — И бери добычу с Рёриком.

Воины засмеялись, а на лице Эйрика промелькнуло досадливое выражение, и он замолчал, и за весь вечер больше не сказал ни слова.

— Я никого не держу на своем драккаре, — Харальд повысил голос, чтобы его услышал каждый. — Мы отправимся грабить теплые, южные земли франков. Кто желает себе другого — вольны уйти.

Его слова вызвали нестройный, сдержанный ропот. И лишь племянник Ивар продолжал прожигать его пламенным, несогласным взглядом.

— Мы выбрали тебя, Харальд конунг, — наконец, сразу за весь хирд заговорил Олаф. — И мы пойдем за тобой.

Когда воины улеглись на ночь под навесами, укрывшись своими плащами и положив под головы седельные сумки, Харальд единственный остался подле медленно догорающего костра. Ему не спалось, и он начертал прямо на песке карту, как ее помнил. Чтобы добраться до земель франков ему придется отправиться тем же путем, на который встал сегодня драккар Трувора. Они будут следовать за его кораблем довольно долго и возьмут в сторону лишь у самой Гардарики.

Харальду это не нравилось, и он злился, но ничего поделать не мог. Холодное северное море было не благосклонно к тем, кто пытался сходить с начертанным путей. Драккар мог угодить в водоворот, мог столкнуться с огромной ледяной глыбой, и тогда не видать ни ему, ни его хирду встречи с Одином в Вальхалле.

Скрепя сердце, конунг кивнул своим мыслям. Что же, значит, так тому и быть. Утром с рассветом они выйдут в море и отправятся следом за драккаром Трувора.

Если бы Харальд тогда знал, куда заведет его выбранный путь, быть может, он решил бы, что встреча с огромной ледяной глыбой не так уж плоха.

_________________________

* Длинный дом — дома, в которых жили викинги, получили свое название из-за вытянутой формы. Длинный дом для викинга = терем для руса.

* Альдейгьюборг — Старая Ладога

* Хирдманин — член хирда, то есть, дружинник.

* Хирд — дружина.

* Тинг — аналог веча у викингов.

* Рёрик он же Рюрик. Да-да, тот самый, которого, согласно одной из теорий, призвали на Русь.

* Кровавые щиты — если викинги плыли с мирными намерениями, на драккар выставлялись щиты внутренней стороной: белой. Если викинги нападали, щиты переворачивались внешней — красной — стороной.

* Гардарики — так викинги называли Русь. Страна городов по одной из версий.

* Ярислейв — так имя Ярослав звучит на языке викингов.

Яромира не нашлась.

Зато сыскался княжич Воидраг.

Его, пьяного в таком виде, что даже лыка не вязал, привели в терем Чеслава и Стемид. А нашли недалече от места, на которое указал Вячко: где случилась промеж ними драка. Рядом с вусмерть упившемся Воидрагом валялся пустой до последней капли бурдюк, от которого разило хмелем. Стемид и Чеслава решили, что княжич отправился заливать горе после того, как до полусмерти избил безоружного кметя.

Воительница свои мысли при себе держала, но не могла не думать, что словно сама Макошь отвела Яромиру от гнилого жениха. Жаль, что таким лютым способом…

Они вернулись в терем уже глухим вечером, когда давно стемнело, и на небе показалась луна. Среди пламени факелов и кметей, что стояли стражей на стене и подле ворот, ярко выделялось лишь одно светлое пятно: князь Ярослав дожидался их возвращения, забравшись на частокол. Он ушел, когда разглядел в фигуре, распластавшейся на коне, княжича Воидрага.

Чеслава вздохнула и отвела хмурый взгляд. Теперь вся надежда была на десятника Горазда, который по приказу князя отправился с отрядом по всем близлежащим деревням да поселениям.

— Доволен, щенок? — Стемид обернулся на Вечеслава.

Тот плелся позади них с Чеславой: пока искали княжича, воительница подсобила ему умыться да перевязала, наконец, рану на боку, но выглядел кметь скверно. А как стало ясно, что с княжной взаправду беда приключилась, то с его лица последняя краска сошла. Остались токмо синяки да ссадины.

— Оставь его, — Чеслава посмотрела на Стемида.

Хоть и воевода он, а не побоялась ему указать.

Мужчина скривился и дернул себя за рыжий чуб. Весь его вид говорил: баба, что с нее взять! Воительница не повела и бровью. И без него будет, кому мальчишку заклевать. Неизвестно, что князь решит. Это нынче он надеялся, что дочка вскоре сыщется… А коли нет?..

— Кого ты защищаешь? — Стемид с осуждением покачал головой. — Али забыла, что он натворил?

— А тебе легче станет, коли он на собственный нож упадет? — неласково огрызнулась воительница. — Что сделано, уже не воротишь. Об остальном не нам судить... Ему перед князем ответ держать. Да и перед самим собой.

Стемид после ее слов малость поостыл да горячиться перестал, но себе за спину косился все с тем же недовольством.

Он весь день так косился, хотя Вячко вел себя тише воды, ниже травы. Чуть ли не ползком по всему пригорку прошелся — тому, где в последний раз видел княжну. Каждую ямку, каждый выступ осмотрел, словно верил, что Яромира под землю провалилась, и вот-вот ему прямо в руки обратно свалится. Даже нашел что-то: кусок старой фибулы, застежки для плаща. Стемид сперва выбросить порывался. Желчно кривил губы да говорил, что, верно, в предыдущие разы сам Вячко и обронил.

Чеслава этот кусок себе забрала. Лучше князю отдать, и тот пусть рассудит. А у нее на душе спокойно будет. Мало ли что.

Ярослав встречал их у ворот. Брезгливым, презрительным взглядом окинул княжича, которого подоспевшие ратники из его дружины в три пары рук сняли с коня. На своих ногах Воидраг по-прежнему стоять не мог.

— Отыскалась пропажа, — скривился князь. — Напрасно, стало быть, воевода Видогост сам на поиски отправился.

— Пошто он сам сунулся? — переспросил Стемид.

— Нет у него к нам веры, — Ярослав желчно усмехнулся. — Обещался поутру уехать, коли княжич найдется.

— Стало быть, не будет союза… — начала было Чеслава и сама себя оборвала поспешно: нашла время, когда о таких вещах говорить!

— Стало быть, не будет, — жестко сказал князь.

Воительница за его спиной переглянулась со Стемидом. Вся гридь ведала, как Ярослав Мстиславич искал этого союза. Как важен он был для Ладоги.

— Княже, — Чеслава шагнула вперед, достав из мошны найденный Вечеславом обломок фибулы. Она протянула его на ладони Ярославу. — Вот, отыскали на пригорке том. А больше ничего...

— Хм, — князь взял вещицу и повертел в руках. — Чудно. Фибула-то золотая.

— Это Вячко нашел, — быстро сказала Чеслава и тот же пожалела о своих словах.

Мужчина потемнел лицом и смял осколок в кулаке. А затем бросил его на землю, словно тот жег ему руку.

— Собери поутру моих воев в гриднице, — Ярослав повернулся к Стемиду и заговорил совсем о другом. — Рассудим, что делать станем.

Дождавшись быстрого кивка, он развернулся и зашагал в сторону терема. Мимо дернувшегося к нему Вячко прошел, как мимо отхожего места, подобрав полы плаща, чтобы ненароком не коснуться. Кметь так и застыл, глядя прямо перед собой пустыми, полубезумными глазами. Когда Ярослав скрылся в тереме, от крыльца отделилась тень стоявшего там воина, и к сыну подошел воевода Будимир.

Чеслава поспешила уйти, чтобы не стать невольным видаком того, что для чужих ушей не предназначено, но не успела. Потому что воевода, так и не взглянув на Вячко, сказал.

— Ты мне больше не сын, — потом подошел и содрал с него, несопротивляющегося, воинский пояс.

Долго возился неверными, непослушными пальцами с застежкой, а Чеслава, словно к земле приросла. Ноги налились свинцом, она и хотела бы отвернуться, скрыться, чтобы не видеть эту невозможную, невообразимую кару, но не могла.

Наконец, воевода Будимир сладил с застежкой и, зарычав, напряг силы, чтобы отодрать Перунов оберег. Он сам приладил его к поясу сына, когда тот выдержал Посвящение и из мальчишки превратился в мужчину. Долго не поддавался тонкий шнурок, хотя, казалось, что в нем рвать?.. Но вот жалобно затрещала нить, и знак Перуна оказался в одной руке Будимира, а пояс — в другой. Оберег спрятал себе под рубаху, а пояс швырнул под ноги сыну. Вячко дёрнулся, но смолчал. Воевода, пошатнувшись, развернулся и зашагал прочь. Шел он так, что казалось, к каждой ноге его был привязан неподъемный груз.

Долго стояла тишина. Чеслава отчего-то страшилась пошевелиться. Краем глаза заметила она точно также замершего в стороне Стемида. Вот и воевода тоже стал невольным видаком суровой расправы. Наконец, Вечеслав отмер. Склонился и слепыми руками нашарил в пыли пояс. Бережно отряхнул его и, склонив голову, попытался застегнуть. Руки у него дрожали, не слушались.

Первым не сдюжил Стемид. В несколько шагов подошел к нему и взял — не выхватил — из рук воинский пояс, одним быстрым движением сладил с застежкой, пока кметь, не поднимая головы, разглядывал пыль у себя под сапогами.

— Есть, куда пойти? — спросил хмуро.

Вячко уразумел не сразу. Повел неуверенно плечами и махнул рукой.

— Под крыльцом посплю, — сказал он сорванным голосом.

Он не шутил и не пытался никого разжалобить. Просто разом сделалось ему все равно, где спать, что есть, куда идти. Может, случись все на берегу реки, он бы шагнул прямо в бурный поток, и все на этом.

— Под крыльцом токмо псы спят, а ты княжий кметь, — спокойно отозвался Стемид. Поймав взгляд Чеславы, вдруг подмигнул ей и улыбнулся, хотя было ему невесело. — Вот воительница наша княжей милостью одарена была избой! Пустишь к себе на ночлег мальца?

Невольно и губы Чеславы расползлись в слабую улыбку. Вот как бывает. Еще днем Вячко был для него щенком, что княжну погубил, а нынче уже малец. За ночлег его радеет…

— Вестимо, пущу, — она кивнула.

Вечеслав же стоял, словно глухой. Словно не о нем велась речь. Но когда Чеслава, чуть обождав, развернулась и зашагала к воротам, он последовал за ней неслышной тенью. Изба, которой ее ударил князь, стояла на окраине городище, одной стеной смотрела в сторону леса, и воительница прикипела к ней, едва впервые переступила порог. Раньше она, как и всякий кметь, у которого не было семьи, ночевала в клети, а вещи хранила под лавкой. Теперь же у нее был свой дом. Она проросла корнями так крепко, что не выкорчевать теперь и заступом.

Она и не собиралась.

Как всегда, изба дохнула на нее теплом и уютом. Шибко умелой хозяйкой Чеслава так и не стала, но кое-что стряпать, знамо дело, могла. Княгиня Звенислава с самого же первого дня присылала к ней чернавок из терема, и те приносили свежее молоко, сливки, сыры, караваи. Воительнице грозило растолстеть и превратиться в одного из тех дородных бояр, над которыми смеялась гридь, ведь в тереме их всех щедро кормили.

Неловко потоптавшись на пороге, Вячко поклонился сперва домовому и шагнул внутрь. Двигался он, словно деревянный, и лицо у него было каменное, совсем неживое. Покосившись на него, Чеслава указала рукой на лавку, что стояла в самом дальнем углу вдоль стены, напротив остывшей за долгой день печи.

— Ее занимай, — горло першило от неловкости, и она откашлялась.

Чтобы отвлечь себя и забить делами дурные мысли, она полезла по сундукам да ларям, выискивать, что постелись на жесткое дерево. Но когда вернулась из своего угла, отгороженного занавесью, то застыла посреди горницы у стола: Вячко улегся прямо на голую лавку — лицом к стене, подложил под щеку сложенные ладони и уже тихо сопел. Не то взаправду спал, не то притворялся.

Чеслава подавила вздох и все же подошла к нему, укрыла стареньким покрывалом. Остальное пристроила рядом с его головой. Проснется ночью — может, возьмет. Потом села за стол и, подперев ладонью щеку, долго смотрела на мерно вздымавшиеся плечи Вячко. Кажется, все же не притворялся.

Рано утром Чеслава проснулась от шума. Спросонья ничего не вспомнив о прошлой ночи, схватилась за меч, который всегда клала рядом с собой на постель. Вскочив с лавки, уже малость пообвыклась и в себя пришла. Воительница натянула привычные портки, оправила рубаху из плотного льна, пригладила тонкую косу и прошлепала босыми ногами в горницу.

— Я тебя разбудил? — заметив ее, покаянно спросил Вечеслав. Он принес в избу дрова, чтобы подтопить печь, и сложил их на полу. — Не серчай. У нас… — случайная оговорка про отцовскую избу обожгла губы, и он замолчал, пережидая острую, болезненную судорогу, — раньше по-другому заслонка открывалась. Непривычно мне.

Он умылся и выстирал испачканную кровью рубаху. Та нынче сохла на печи. Невольно Чеслава отметила, что на избитом теле не было живого места. Вячко ждал ответа, и потому она сказала.

— Не разбудил. К князю пора.

Пока она собиралась, Вечеслав сидел в сторонке, на той лавке, на которой спал. Вновь появившись в горнице, уже с воинским поясом и вдетым в ножны мечом, Чеслава посмотрела на него удивленно и малость раздраженно.

— Ну, чего расселся? Хочешь к князю запоздать?

Вячко ожег ее забитым, неуверенным взглядом. Еще пару дней назад воительница и представить не могла, что справный, статный, веселый кметь будет так смотреть.

— Но как же… — промямлил неуверенно, и Чеславе сделалось горько.

— Тебя из рода отец изгнал, а не из дружины князь. Собирайся, — сказала твердо, и впервые за два долгих, тяжких дня Вечеслав улыбнулся.

«Ништо, — подумала Чеслава, наблюдая за ним. Она пыталась понять, что скажет князю, коли он по-другому рассудит. — Ништо. Как-то будем жить».

— Чеслава, — Вячко поднял на нее взгляд. — Никогда не спрашивал досель… Как тебя по батюшке величать?

— Никак, — отрезала воительница, поджав сухие губы. — Нет у меня отцовского имени. И отца нет.

«С той поры, как он выколол мне глаз».

Кметь молчал. Ничего не спрашивал, ничего не говорил, и Чеславе это пришлось по нраву.

— Стало быть, мы вдвоем теперь будем, — Вячко натянуто, жестко улыбнулся. — Я ведь тоже больше не Будимирович.

По пути в терем они приметили нечто странное.

Из леса, где стояла ее изба, вышел воевода Видогост. И бочком-бочком, украдкой вдоль лесной опушки зашагал к терему. Вячко, также его заметивший, сперва замер, а потом уже открыл рот, чтобы позвать, и Чеславе пришлось пихнуть его в бок. Благо, стоял он не со стороны пореза.

— Тихо ты, — шикнула на него воительница и сузила глаза, смотря в спину воеводе. — Князю рассказать надобно.

Князя поджидать Чеслава отправилась на крыльцо терема. Вячко же в одиночестве пошел к гридницу, в которой медленно стягивались прочие кмети. Посмотрев ему в спину, воительница хмыкнула со странной смесью удовлетворения и гордости. Любо-дорого поглядеть было, как шагал. Распрямив плечи, подняв голову, смотря прямо перед собой. И только разбитое лицо да сиротливый, куцый обрывок веревки, на котором еще вчера висел оберег Перуна, выдавал, что случилось накануне.

«Надо бы новый парню справить, — подумала она по-женски домовито. — Негоже кметю без знамени Перуна на себе ходить».

Еще и кивнула сама себе. Мол, верно мыслишь, Чеслава!

Несмотря на раннее утро, подворье уже давно не спало. У слуг, как и у кметей, день начинался рано, и потому холопы уже бегали в терем и из терема, и расторопные служанки сновали туда-сюда.

Чеслава стоять без дела она не привыкла, да и подбирать собой крыльцо вскоре устала. Поймав теремную девку, вызнала, что князь и княгиня трапезничают. Стало быть, немного времени у нее было, и воительница зашагала к конюшне, проведать свою кобылу. Оттуда она как раз крыльцо будет видеть, и князя не пропустит. Может, следовало его в ином месте обождать. Но весть про воеводу Видогоста зудела внутри и просилась наружу, и Мстиславичу она хотела, как можно раньше все обсказать.

Внутри конюшни, окромя слуг, она встретила еще старшего сына князя, Крутояра. Наравне с холопами тот чистил стойла, таскал старое сено, ворошил новое, поил лошадей, подсыпал им овес. Заметив ее, мальчишка смутился. Но — делать нечего — вздохнул и подошел, утирая вспотевший лоб рукавов испачканной, заношенной рубахи.

Чеслава ведь не только княжон потихоньку учила ратной науке. Она и старшего княжича натаскивала, когда отец его да десятник Горазд заняты были. А случалось такое, ой, частенько.

— Ты пошто здесь? — спросила нахохлившегося мальчишку.

— Князь наказал, — буркнул он, смотря в сторону. — Я Мирошке подсоблял из терема сбегать. Стерег их, совой кричал.

— И в ту ночь? — подивилась Чеслава. Такого она в рассказе Вячко что-то не помнила.

— Нет, — еще сердитее отозвался Крутояр и помотал головой. — Но сперва я мыслил, все через меня случилось. Ну, раньше-то ведь я подсоблял… вот и пошел к отцу, повинился…

И, вздохнув, княжич дернул носом. Чеславе сделалось и горько, и смешно. Совсем в тереме все наперекосяк пошло, как Яромира пропала. Посыпалось, словно из-под ног почву выбило.

Крутояр вновь поднял руку, чтобы смахнуть со лба пот, и чересчур широкий ворот рубахи съехал чуть в сторону и вниз, обнажив плечо. С высота своего роста Чеслава приметила на нем вытянутую, красную полосу. След от удара. Заметив ее взгляд, княжич ступил назад и рваным движением поправил ворот, натянув его под самое горло.

— Ну, а ратную науку постигать батька не запретил? — улыбнулась воительница, смотря на насупленного мальчишку.

Тот вскинул удивленный взгляд.

— Нет! — воскликнул громко.

Как можно княжичу такое запретить? Ему надлежало стать воином, правителем. Он упражняться должен денно и нощно.

— Обожди меня тогда. Как в гриднице управимся, погоняю тебя.

Лицо Крутояра вспыхнуло ярче солнца в дождливый день. Он радостно закивал и впервые за весь разговор просиял улыбкой.

— Я тут разом управлюсь, осталось навоз разгрести, и…

— Чеслава? Пошто ты здесь?

Воительница выругала себе крепким словцом. Ну, как так можно заболтаться, что шаги князя позади себя не услышать? Тот ступал бесшумно, как и подобало воину, но ведь и она не пальцем делана. Должна была почувствовать его приближение.

Крутояра же при виде отца как ветром сдуло. Схватил зубчатые грабли, которые отставил в сторонку, пока говорил с Чеславой, и бочком-бочком скользнул обратно в конюшню. Чистить стойла. Занятие, вестимо, для княжича позорное, как и положено всякому наказанию.

— Княже, — воительница склонила голову. — Я сказать тебе хотела... С утра, еще до того, как солнце встало, я прямо из избы увидала, как воевода Видогост из леса выходил. Один. Шибко уж он таился, себе за спину все глядел. И по опушке в терем воротился.

Ярослав молчал. Какая-то мысль вертелась на самом краю сознания, но он никак не мог за нее ухватиться.

— Моя же изба с самого края стоит, — не дождавшись ответа, воительница заговорила вновь. — Я и порешила тебе рассказать. Чудно все же.

— Чудно… — эхом повторил Ярослав, мучительно что-то припоминая. В одно мгновение он изменился в лице. — Фибула! — воскликнул и поспешил на середину подворья.

Туда, где накануне выбросил в пыль находку, принесенную Чеславой с пригорка, где в последний раз Вячко видел княжну Яромиру.

Немало сапог прошлось по подворью за минувшее время.

Ярослав, не чураясь, сам разгребал пыль, и воительница, вестимо, последовала за ним. Наконец, он наткнулся пальцами и укололся до крови об острый край, но даже не почувствовал этого. Князь отряхнул об портки осколок фибулы и поднял его на вытянутой руке на солнце: так, чтобы на него попадали первые, особенно яркие лучи.

— Перуне, Отец небесный… — прошептал он ошеломленно одними губами.

Стиснул осколок в кулаке — вздулись жилы на предплечье — и, круто развернувшись, зашагал в терем. Чеслава поспешила следом. Происходило нечто невнятное и потому малость пугающее. Вихрем князь промчался мимо собственных воев и взлетел на крыльцо, а затем по всходу поднялся на женскую половину терема. Воительница старалась не отставать: грызла ее изнутри чуйка, что в таком состоянии Ярослав Мстиславич способен на непоправимое.

— Звенислава! — его громкий зов рокотом разнесся по горницам, и встревоженная княгиня показалась в дверях, держа за руку младшую дочь, Гориславу.

— Погляди! — князь приблизился к ней прыжком и показал осколок фибулы. — Погляди, такие ты на плащи нашивала? В дар дорогим гостям.

Княгиня посмотрела на мужа, словно впервые видела. Ее, как и Чеславу, потрясло то, как сильно князь был взбудоражен. Редко он давал волю чувствам, и того реже кто-то видел его волнение.

— Что приключилось? — Звенислава протянула руку и накрыла ладонью его предплечье, подивившись тому, какой горячей была кожа. — Ярослав…

— Погляди на фибулу и скажи: узнаешь ты ее? — князь старался говорить спокойнее, но голос его дрожал, разрывался от сдерживаемого гнева.

Вздохнув, Звенислава покорно всмотрелась в кусочек, который протянул ей муж. Она повертела его в руках, погладила пальцами шершавые края, покатала меж ладоней. И, чуть помедлив, кивнула.

— Таких всего две было. Для плащей к-княжича Воидрага и дядьки его, воеводы. Их купцы из Царьграда по моей просьбе привезли…

Князь не дослушал даже. Развернулся и рванул прочь, только и мелькнула беленая рубаха на ступеньках всхода. Звенислава проводила его рассеянным взглядом и посмотрела на Чеславу, но та, уразумев, куда направился Ярослав Мстиславич, побежала за ним.

Выскочила на крыльцо, когда князя уж след простыл. В отчаянии воительница отыскала знакомое лицо воеводы Стемида в толпе гридней и махнула ему рукой, чтобы следовал за ней.

Верно, лицо у нее было шибко перепуганное, раз мужчина, не задав ни одного вопроса и ничего не сказав, молча бросился ее догонять.

В отдельные хоромы, где разместили дорогих гостей, они поспели вовремя. Голыми руками схватив воеводу Видогоста за ворот рубахи, Ярослав швырнул его спиной в стену, и тот осел на пол, оглушенный и ничего не разумеющий. Князь принялся осыпать его ударами кулаков.

— Где моя дочь?! Куда подевал мою дочку?! — рычал он в коротких промежутках, переводя дыхание. Лицо его искривляла дикая, ничем не обузданная злость.

Застыв в дверях, Стемид и Чеслава глядели на это несколько мгновений, что показались вечностью, а потом воительница, не помня себя, бросилась к князю, ловя за руку. Очнувшись, с другой стороны подоспел и Стемид.

— Ты убьешь его, господине! — кричала она, хоть и ведала, что тщетно.

Опьяненный и разгоряченный, Ярослав ее просто не слышал.

— Что тут… дядька! — в горницу влетел княжич Воидраг, привлеченный звуками борьбы.

Он поднял шум, и на него сбежались кмети из обеих дружин. Насилу Ярослава оттащили от валявшегося на полу воеводы. Потребовалось пять крепких, дюжих мужиков, чтобы обуздать князя. У того в кровь были разбиты кулаки. Кровь же пятнами рассыпалась по рубахе и стенам над местом, где избивал он воеводу.

Видогост тяжело захрипел и продрал уже заплывшие под ударами глаза.

— Я… я… — заикаясь, первым заговорил княжич Воидраг.

— Покажи свой плащ, — Ярослав глянул на воеводу. — Который тебе моя княгиня подарила.

Когда Видогост не пошевелился, князь не выдержал и сам раскидал в разные стороны кучу тряпья, что лежала на лавке. Нашелся в ней и дорогой, добротный плащ — дар грядущим родичам от ладожской княгини. Именно в них воевода и княжич сидели на пиру в ту забытую Богами ночь.

Чеслава не сдержала потрясенного вздоха, когда князь, тряханув плащ, растянул его в руках и указал на сломанную застежку. А после раскрыл ладонь, на которой лежал осколок фибулы. Он подходил к той застежке как родной.

Он и был родным.

Стемид тем временем отдал короткий, рубленный приказ, и вскоре хоромы, где привечали гостей, окружила ладожская дружина, многократно превосходя числом людей, которых привел с собой княжич Воидраг. У того губы дрожали и зуб на зуб не попадал. Может, и не был с дядькой в сговоре.

А, может — был.

Видогост глядел по сторонам, полулежа на полу. Подниматься он не спешил. Медленно, но верно настигало его тяжелое осознание: он попался.

— Где моя дочь, воевода? — голос Ярослава Мстиславича разрезал тишину. — Я выколю тебе глаза и отрежу все пальцы по одному, а потом выпущу твои кишки и скормлю диким зверям, — пообещал он будничным, а потому еще более ужасающим голосом.

— Довольно! — Видогост разлепил окровавленные губы. — Довольно. Я скажу. Скажу.