Явь

История собрана из фантазий девчонки, которая провела детство в глухой деревне. Ей запомнились запустелые дворы, благоухающие сладкой пыльцой поля, создающий загадочный мрак лес, кровавые зори, бескрайнее, усыпанное звездами небо. Таинственные ночи, необъяснимые события, случайное спасение и первая влюбленность.
Подслушанные разговоры суеверных взрослых, страшные сказки, пугающие во снах. Казалось, что они не могли лгать. Почившая бабушка была ведьмой. Она точно унаследует этот дар, ведь так похожа. Сможет ли она принять свою темную сторону и ступить на тропу жутких, но будоражащих душу приключений?

На улице Солнечной в этот день очень даже тускло и серо. С небес, на крыши стоптавшихся серых пятиэтажек, на потрескавшийся асфальт и ржавые горки на детской площадке, опустился белый туман. Уже несколько лет сухие черные деревья у покосившегося подъезда странным образом покачиваются, затронутые скорее криками из окна третьего этажа, чем от веяния застоявшегося влажного воздуха.

Варвара с самого утра почувствовала жидкий застоялый тревожный тон грядущего дня. Разбитая кружка, исчезнувшая вода в кране, скандал.

«Раз» – медленно и громко звенит в голове. Темные пятна в глазах затмевают диван, обои, шкаф, разбросанные беспорядочно по полу вещи.

«Два» – заглушает звон криков матери. Собственное дыхание поглощает звуки и вызывает головокружение. Руки и ноги становятся слабыми точно вата. «Вдох-выдох-вдох-выдох».

«Три» – звон постепенно уходит из височных долей. Теперь Варвара слышит каждое слово, что издается изо рта светловолосой худой женщины напротив нее. Голос, как сверло, бьющее прямо в уши и льющее по артериям свинцовую горючую жидкость.

– …Вы посмотрите, дочь своего отца, собрала вещи и побежала! Ты думаешь, там ты нужна?! Ждут тебя там не дождутся?! Если бы ты прожила с ней хоть часть того, что с ней прожила я, ты бы не бежала! Даже представить не можешь, что она за человек! Думаешь, я один такой урод в семье, как по ее россказням?! Что-то она о себе рассказать забыла, а ты не постесняйся, спроси, как она меня растила! Хочешь меня ненавидеть, давай! Я расскажу тебе, кто и ты такая!

Мать выглядит измотанной, потасканной и вымученной за последние несколько дней. Нестираная, висящая на ней одежда, растрепанные волосы и тройные синие мешки под глазами тому доказательство. Впрочем, убранство выглядит точно так же. Варвара привыкла к старому советскому бытовому порядку в доме, другого не было. Деревянная лакированная обшарпанная мебель, обитый грубой зеленой тканью острый квадратный диван, собирающий в себе тысячелетнюю пыль, узорчатый красный ковер, старый кинескопический телевизор на трехногой железной подставке, деревянные белые окна. Просто, безвкусно, сердито. Вещи, обычно только частично валяющиеся то здесь, то там, теперь выползают из шкафов и дверей, заполоняют комнату, не давая сдвинуться с места. Варвара быстро оценивает ущерб своему нажитому имуществу. Нет, вещей ей не жалко, их мало, большая часть непригодна для носки. В них поселилось семейство потомственных молей. Да и ей эти вещи не принадлежат. Варе слишком часто приходилось носить старый вязаный свитер покойного деда, подшивать на себя его брюки, так что сейчас она и рада избавиться от подобного барахла. На грязном, давно немытом полу, под завалами старых альбомов, документов, таблеток, носков и шнуров, лежат краски. Ради них, если придется, она убьет любого, вставшего на пути. Единственное дорогое, заработанное собственным трудом имущество.

Быстрыми движениями Варвара выкапывает из груды мусора самое необходимое. Рядом нащупывает дырявый рюкзак и набивает его содержимым. В любом случае, из одежды все самое свежее и пригодное уже на ней. Мать все никак не угомонится, наступая на тряпки, давя ногами старые фарфоровые фигурки, заколки и свечки, под характерный хруст рам от фотографий, продолжает доставать с дальних полок вещи и бросает их в сидящую на полу дочь. Та отбивается и сбрасывает их с себя все более и более резкими движениями.

Квартиру продолжает съедать огромный вещевой монстр. Под рукавами и штанинами, желтыми пыльными шторами и бусами не видны старые кресла с их деревянными прямоугольными подлокотниками и танцующего от дряхлых ног стола.

Материнские тирады не закончены, она продолжает наседать, словно сама напрашивается и ждет, когда на нее голову обрушится возмездие.

«Нет, не сегодня! Она от меня ничего не добьется».

– Ты – огромная ошибка в моей жизни! Все это! Все это барахло, вся жизнь к чертям, все началось с тебя! Неблагодарная дрянь! Я пожалела тебя, чувствовала, как ты хочешь жить, а твоя бабуля, да-да! Она! Она, так рьяно верующая старая карга, отказалась от своих принципов и собиралась убить тебя! АХ-ХА-ХА! Силой тащила меня на аборт, но ты оказалась сильнее! Не знаю, откуда у меня взялась эта сила воли, но я уверена, все из-за тебя, я смогла дать ей отпор, но что я получила?! Меня выставили на улицу! Я осталась беременная, одна! В одной сорочке! А ВСЕ ИЗ-ЗА ТЕБЯ!

«Рюкзак собран, чего еще не достает? Как заглушить этот свербящий голос?! Голова взрывается! Наушники! Где наушники?!»

Варвара перепрыгивает через оставшуюся гору вещей и попадает в дверной проем, уже давно треснувший и пожелтевший от старости, бросает рюкзак к двери.

В надежде, что найдет наушники на тумбе в прихожей, летит прямо к ней. Мама беспардонно следует за Варварой по пятам, продолжая бросаться в нее всем, что попадается под руку, кричит с каждым словом все громче.

– Что уж там, ей всегда было плевать на меня, как на вещь, бестолковую собственность! И ты, если уедешь, ты ей станешь. Будешь повторять мои ошибки, станешь мной! Непременно станешь! Ты уже ее кукла, ты уже я! Так вот теперь, за твою неблагодарность, за твою жестокость, дороги обратно тебе не будет! А когда и она выставит тебя за порог, я посмеюсь над тобой!

На тумбе валяется один хлам и безделушки, подаренные ее бесчисленными ухажерами, словно она не человек, а ворона. И все это куплено на одной барахолке, на сэкономленные с сигарет деньги. Варвара скидывает их на пол. Там им и место, как и остальному мусору. Наконец в залежах проблескивают заветные провода, нашла их! Осталось только дотянуться! Еще секунда и эти звуки стихнут, и захлопнется дверь, и это место перестанет существовать.

Мамина рука, словно дикая змея, бросается на провода, как только наушники касаются Вариных ушей. От сильного резкого рывка наушник прорезает ушную раковину, теплая красная жидкость заливает ухо. Варвара одной рукой держит порез, второй вырывает провода из рук матери, отталкивает ее силой от себя. Мать безобразно падает на стул, дает о себе знать выпитое накануне. Удивительно, как в ней просыпается ярость при упоминании о бабушке. Тем временем, она даже ни на секунду не останавливается говорить то, что Варваре в этой жизни слышать не следует.

– Я ненавидела твоего отца! О, ты думаешь он нас бросил, потому что нас не любил, потому что ему было тяжело с нами жить? НЕТ! Он убежал, как последняя крыса! Он всегда был глуп как пень, как и вся его семейка, как и ты! Они так боялись, что я напишу на их Сашеньку заявление, что были готовы содержать меня всю жизнь, вместе с тобой! А как только он почуял запах свободы, так сразу и рванул!

Варвара на мгновенье останавливается.

– Только вот досада! Отец твой никчемный, толку от него никакого, и копейки заработать сам не мог! А я, благодаря тебе, недоучка! Хорошая работа мне не светила, я вообще ничего не умела, и никому не была нужна! Так что это все ты! Это все твоя вина! И матери моей передай, пусть в аду горит, со своим хозяйством, со своей гордостью! Раз она дала тебе случиться, значит пускай теперь сама и расхлебывает!

Болезненный укол в груди, непроизвольно в горле застревает ком и по щекам Варвары струятся слезы. В ее голове нескончаемо звенит, и тошнота, подкатившая к горлу, не дает собраться с мыслями, ответить матери хоть что-нибудь. Она лишь находит в себе силы надеть рюкзак и быстрым шагом добраться до балкона. В руки сама просится заползти белая пачка сигарет. Без них Варвара сегодня точно никуда не уедет. Спотыкаясь о все те же груды хлама, она пробирается к двери. На половине пути худая бледная холодная рука, с остервенением, впивается в Варино запястье, словно хочет его раздавить.

– Хватит! Отпусти меня! Я все равно не останусь с тобой! Мне плевать, кто в этом виноват! Мы все выяснили, ты не веришь мне, я не верю тебе… Раз я испортила твою жизнь, почему ты так боишься меня отпустить? Почему плачешь?! Потому что без меня ты не умеешь жить! Ты ни разу даже не попыталась как-то все это изменить, только жаловалась! Жаловалась! Жаловалась! Ты никогда не была взрослой и никогда не слушала правду, тебе важно только то, что оправдывает твою зависимость! Когда мне нужна была помощь, где ты была?! Ты знаешь, что он мог сделать со мной?! Хоть на минуту ты задумалась, насколько хорошо ты знаешь этого человека?! Если тебе настолько все равно, я, так и быть, исчезну, а ты делай все, что хочешь со своей жизнью. Все взаимно, не так ли… будь ты хорошей матерью, возможно, и у меня была бы лучшая жизнь?

Немигающие большие темные глаза Варвары зеркалом от залитых слез сверлят светлые, покрасневшие от злости или стыда голубые, почти прозрачные глаза матери. Острые бледные руки держатся за светлые ломкие, как солома, волосы. Мгновенье, тонущее в исчерпывающей тишине, руки падают, словно замертво, и вдруг снова оживают. По щеке Варвары раздается резкий хлопок. След от руки на лице пылает жаром. Сжимая пачку сигарет сильнее и пиная с размаху оставшуюся в коридоре свалку, Варвара, как молния, несется к двери.

Громкий, разрывающий пространство пополам удар двери. Тишина. В подъезде эхом отдаются воспоминания и мысли о минувшем дне, резонируют и впиваются в память навсегда. Нет, по этой старой лестнице, по этим облезлым, исписанным ручками и фломастерами, прокуренным стенам, по деревянным коричневым перилам, по этой серой прогорклой грязи, она скучать никогда не будет.

Все оказывается позади. В груди бьется чувство, что сюда ее больше не вернуть, и место это больше не ее дом.

***

Горячий песок обжигает ступни, он накален так сильно, что от его прикосновений тонкая мягкая кожа практически плавится. Маленькие пальчики в нем быстро утопают. Варвара пытается развлечь себя как может: с разбегу забегает в ледяную воду, а затем зарывается ногами в песок. Ошпаривая маленькие ручки, строит большую гору из сухого песка, затем набирает ведерко холодной воды и выливает прямо в ее середину. Воображается ей, что гора эта – вулкан далеко-далеко отсюда, он извергается, выжигая все сущее, оставляя в земле большие борозды.

Во главе стола, омываемая лучами солнца, мама смеется и хлопочет, раскладывая привезенный салат по чужим тарелкам. Сегодня мама очень добрая, счастливая и красивая. У Варвары сегодня день рожденья. Суета не прекращается ни на минуту, кто-то курит под деревом, громко зачитывая похабные шутки. Тучный дядя Валера жарит мясо, то и дело нахваливая свой личный рецепт маринада. Тетя Галя, Таня и Люда звонко верещат, обсуждая последние новости, попутно накрывая на стол. Папа разливает холодное пиво по бокалам и подначивает каждого начать пробовать купленную новинку. Тем временем, Дядя Олег, успевший выпить горючего еще задолго до начала мероприятия, пытается затащить свою жену в воду, так как добровольно охладиться она не желает. Габаритных размеров, обтянутая зеленым купальником на тонких веревочках, тетя Люда размахивает ногами, они бьются об воду, расплескивая крупные брызги вокруг. Капли дождем обрушиваются на Варю, залитую завистливым румянцем. Пластмассовое зеленое ведерко выскальзывает из пальчиков, глухим стуком падает на мокрый песок.

Варвара визжит и убегает от летящих в нее брызг. Настало время. Она быстро перебирает ножками по обжигающему песку наверх, по склону, прибегает под большое дерево, опустившее свои плачущие ветви к воде. Клубы серого дыма извиваются, готовится на мангале мясо, соки с него так и текут и шипят, пузырятся и падают на угли, отдавая округе свой отчетливый поджаристый запах. Даже дым кажется очень даже съедобным. Дядя Валера, не стесняясь наготы своего большого беременного и волосатого пуза, периодически натягивает на себя спадающие под весом грязи и мокрого песка шорты, он тоже успел искупаться. Грубыми руками машет над ржавым мангалом картонкой, как шаман над жертвенным костром. Мама оценивающе принюхивается к дыму и рассматривает результаты кропотливой работы своего большого приятеля.

Варвара дергает ее за сетчатое голубое платье, надетое поверх нежно‑розового купальника, и мама замечает ее, удивленно хлопает белыми ресницами.

– Что случилось? Потеряла ведерко? – ее голос звучит как мед, льющийся рекой, умиротворенно и сладко.

– Нет, мам, пошли купаться! Вода совсем не холодная, все уже искупались, наша очередь! Пошли!

– Люда, вода холодная?! – выкрикивает мама по направлению к берегу.

Тетя Люда поправляет части купальника под складки, игриво переплетая ноги, возвращается из поля боя. Муж ее, довольствуясь результатом, уходит в далекое плавание.

– Ледяная, Маш! – недовольно и истерично звучит и без того не мелодичная тетя Люда.

– Вот видишь! Ты и так пол лета болела, что скажет бабушка, если ты опять подхватишь ангину? – умоляющим тоном протягивает мама.

– Ничего она не узнает! Не подхвачу!

– Ну уж нет, я не хочу в ледяной воде барахтаться.

– Ну мам, ты же обещала! – почти плача, жалобно лепечет Варя.

– Я обещала, если вода будет теплой.

– Да как же она холодная, если на улице так жарко!

– В следующий раз, когда вода будет теплой.

– Лето заканчивается! Когда вода будет теплой, завтра?

– Я не знаю, может быть, – раздраженно прибавляет мама.

– Или может быть послезавтра?! Или ты врешь?! Я так никогда не научусь плавать!

Взгляд мамы вдруг ожесточается, ее глаза расширяются, а затем угрожающе сужаются.

– Все! Разговор окончен. Не раздражай меня, – холодно отчеканивает она, почти не размыкая зубы.

Варвара обиженно топает ногой и разворачивается обратно к берегу. Что за вздор?! И чей же это праздник?! Вдруг Варя чувствует, что здесь она совсем одна. Для кого же тогда все это? Для взрослых, для тех, кому нужен повод. К черту тогда эти праздники, к черту дни рождения, если все удовольствие от них получают только гости! Не праздник это, а сплошная досада!

Варвара садится у самой воды, чтобы маленькие волны омывали ее маленькие ножки. Около десяти минут она обиженно смотрит вдаль, надув щеки. Понимает, что никто на нее не смотрит. Строит замки. Обида быстро проходит, ведь замки получаются чудесные, а таким грех не похвалиться. Варя бежит к маме, зовет ее посмотреть на свои архитектурные произведения, но она так и не находит время на них посмотреть, «потом» и «чуть позже» так и не наступают, и Варя, кажется, медленно, но верно теряет надежду получить ее похвалу. От злости ломает замки своими ногами, растаптывает их с яростью и садится рядом. Постепенно в горле образуется горячий давящий ком. Какие же могут быть слезы, в ее день?

Варвара смотрит на свои ноги, играет с водичкой, она то догоняет их, то убегает. Вдруг становится совсем тихо, Варя оборачивается и убеждается в том, что праздник всего в ста метрах от нее продолжается. Как странно, пару секунд назад из распахнутой настежь машины играла музыка, ее же перекрикивали звонкие смеющиеся голоса веселящихся взрослых. Теперь же они словно все разом замолчали. Ветер. Еще секунда, две, три, пять, звуки не возвращаются. Тишина постепенно становится какой-то чужой и жуткой. Откуда-то из зарослей камыша все же слышится лягушка, а за ней с шуршанием ветра до маленьких детских ушей доносится детский мелодичный голосок, поющий незнакомую ей песенку.

Голос льется так тонко и прозрачно, что разобрать слова почти невозможно, но ее смысл впивается в воздух темной густой дымкой, и заставляет что-то внутри будоражиться. Варвара крутится во все стороны, заглядывает под каждый куст, но так и не может понять, кто же поет эту песенку. Звук точно идет не из машины, да и стали ли бы взрослые вдруг слушать детские песни. Голос звучит не из камышей и зарослей, песня начинается где-то за склоном, там, где начинается высокая желтая, высохшая трава. Варя бежит туда, не замечая горячего песка, надевает сандалики, проходит мимо распахнутой, немой машины. Трава высокая, в ней таятся мыши и змеи. Она шагает уверенным шагом, и скоро полевые цветы заканчиваются, начинается большой и могучий, накрывающий плотной тенью, лес.

Варя в последний раз оборачивается посмотреть на родителей, и во взгляде ее ничего не меняется, они все так же весело проводят время. Ее отсутствия никто не замечает, как и ее присутствия. Что ж, но если сегодня Варя найдет себе приключения, то этот день действительно будет ее днем.

Нежный прохладный голосок продолжает напевать, становится все громче и громче, влечет пересечь черту зеленого неизведанного леса. Теперь, когда Варвара так близко, она может разглядеть могучие темные стволы сосен и сплетения, похожие на паутину из мелких веток и стволов молодых деревьев. И все эти непролазные ветви громоздятся непроходимой стеной, как же кто-то может оттуда петь? Варя проходит вдоль стены вправо и влево, старается найти, где голос громче. Вдруг ее глаз касается что-то маленькое и белое, движется ближе навстречу, присматривается. Теперь очертания становятся понятными и ясными взгляду, у изогнутого старого дуба стоит девочка.

Чуть помладше Вари, заметно худее и бледнее ее. Каштановые волосы девочки распущены, слегка потрепаны ветром, лежат на худых плечах. В темных больших глазах отражается Варя, и в них она тоже кажется худее и бледнее обычного. Белое, праздничное платье, каких Варя еще нигде не видела. Она игриво улыбается Варе, а Варя, совершенно искренне улыбается ей.

– Привет! – кричит Варя.

Девочка в ответ ей машет рукой, манит за собой и бежит дальше по тропинке, в чащу.

Думается Варе, что это резвый порыв к новой дружбе. Друзей у Вари немного, и заводить новых она совсем не умеет, но когда ей удается завязать дружбу, начинается все именно с игры. До Вари доносится звонкий смех, и вот девочка совсем близко, рука почти дотягивается до белого платья, но в очередной раз она проворно прячется за деревьями и меняет направление бега, исчезает за одним деревом и появляется за другим. Варя смеется ей в ответ и не отстает, раз за разом находит ее снова. Варя даже не замечает, как далеко убегает от пляжа. Воздух совсем не хочет задерживаться в легких, в боку колит, и ноги изранены колючками. Варя останавливается на секунду, громко и глубоко дышит, осматривается. Деревья, земля под ногами, небо, все одинаковое, неприметное, и тропинка, по которой бежали девочки, давно покинута. От ветра все живое вокруг шуршит и гремит, громко хрустят дерущиеся ветки. Варины глаза пытаются зацепиться за ориентир или лучик света посреди крон. Сердце бьется быстро, кружится голова, в глазах плывут темные пятна. Над ухом вдруг раздается прозрачный нежный детский голосок. Девочка оказывается совсем рядом.

– Не бойся.

Она улыбается, тоже устала, держится за дерево, немного подрагивает.

– Меня зовут Варя, а тебя как?

Девочка в ответ лишь неохотно, почти незаметно пожимает плечиками, одаривая Варю ласковой беззаботной улыбкой. Варя всматривается в ее лицо, темные глубокие, не по возрасту задумчивые, глаза, ожидая ответа. Проходит время, но девочка так и не подает голоса, лишь с интересом обменивается неоднозначными взглядами. Чувствуя неловкость и смущение, Варя отворачивается и продолжает разговор.

– Давай еще поиграем, только там, – Варя указывает рукой куда-то за спину, – на пляже. Бабушка будет ругаться, если узнает, что я была тут.

– Не бойся, мы недолго, пойдем играть, – с улыбкой отвечает девочка, – идем, – она жестом манит Варю рукой, и та покорно идет за ней.

Нельзя ссориться сразу, как нашел друга. Наблюдая за тем, как уверенно передвигается девочка в белом платьице, Варя убеждается, что лес хорошо ей знаком. Они еще долго бегают по умудренным запутанным тропам, прячутся за деревьями, догоняют друг друга. Девочку в белом платье догонять очень сложно, и все же один раз Варе удается ее коснуться. Девочка ускользает из-под пальцев навеянным холодком, похожим на весенний сквозняк, как тонкая, неподдающаяся пальцам ткань. Может быть, она чем-то больна, может быть замерзла, от того и бледна.

– А ты знаешь дорогу обратно? – уже с опасением спрашивает Варя, прикрикивая девочке вдогонку, голос ее эхом раздается между стволами деревьев. По ощущениям, время течет так быстро, и каждая потерянная минута – это час, будто солнце уже садится. Варя сильно беспокоится, сердце ее бьется не в такт собственному дыханию.

Вдруг снова из ниоткуда, как в ответ на ее вопрос, раздается переливчатый певчий голос взрослой женщины. Все та же песенка, услышанная на берегу, продолжается, заставляя Варю покрыться тревожными мурашками. Варвара вздрагивает, оборачиваясь то туда, то сюда, в поиске источника звука.

– Мама, – вдруг пищит голос удивленной девочки, и песня сразу же умолкает. Белое платье срывается с места и бежит дальше, Варя бежит прямо за ней. Спустя сотни веток и стволов с колючками, сливающихся в одну кучу, они наконец оказываются на небольшой поляне, рядом с берегом маленького озера.

Во влажных и вьющихся, между листьями редких деревьев, лучах, слегка присев на зеленое от мха бревно, гладит свои темные волосы молодая женщина. Она так же бледна. Длинное, не подходящее к месту почти прозрачное голубое платье. Женщина оборачивается на детей и вздрагивает от удивления. Еще секунда и на лице ее отражается широкая улыбка. Белые, ровные зубы, притягивают к себе взгляд.

– Здравствуйте! – пищит Варя.

– Здравствуй… – негромко и почти прозрачно звучит ответ, – как зовут тебя? – уже чуть громче отдается в ушах.

– Варвара, – чересчур громко и неловко звучит Варя.

Женщина медленно и плавно поднимается с бревна, подходит ближе, становятся заметны ее босые ноги. Она заглядывает прямо в глаза маленькой Вари, и та чувствует глубокий и темный холод внутри себя. Голова безвольно кружится, сердце бьется еще сильнее, точно вырывается наружу. Голос проваливается куда-то глубоко в пятки и даже писк не выдавливается. Женщина плавно приближается, расстояние между ними стремительно затмевается тенью. Варвара пятится назад, стоять на ногах становится тяжело, они будто стеклянные, заплетаются и отказываются куда-либо идти.

– Не бойся, все будет хорошо, девочка, ты больше не одна, – тихо, холодно, как прозрачной вуалью, звучит женский голос, и не в ушах, а в висках, по всему телу бежит вибрацией.

Женщина садится на корточки прямо возле Вариных ног, плавно берет ее лицо в свои ладони, будто успокаивая. Ледяные хрупкие руки, крепко сжимающие детское лицо, сливаются с тем поселившимся глубоко внутри холодом. Теперь Варе грезится, что по всему лесу плетется иней и озеро покрывается коркой льда.

Варвара пытается еще что-то сказать, вырваться из беспощадно нежных и убивающих рук, но слова обрывочно вылетают из ее рта, и звучат только неразборчивые бессмысленные слоги. А женщина все не отрываясь смотрит ей в глаза, и в их тьме тающее и синеющее от холода лицо маленькой девочки. Варины веки становятся тяжелее с каждой секундой. Пронзающий холод забирает оставшиеся капли сил, мышцы в теле становятся мягкими, безвольными веревками. Становится тяжело вдыхать воздух, он обжигает легкие.

– Все хорошо, спи спокойно, – ее голос льется в самые уши, но в тоже время будто растворяется в воздухе, как соль в воде.

Варя проваливается в пустоту, в ту глубокую холодную тьму внутри себя, и в ней сердце бьется все медленнее и медленнее…

В голове бьется, как рыба об лед только одна мысль: «Мне нужно к маме! Надо обратно! Как вернуться к маме?! МАМА!», эта тревога доходит до пика, появляются силы, и она рывком отталкивается от тьмы всем своим телом, кричит во весь голос: «МАМА!» Тело перестало быть ватным, мышцы оживают, отдавая тупой болью. Она резко подымается вверх. По голове тут же бьет что-то жесткое и тяжелое. Болезненный звон. Звуки поезда. Просто сон.

***

Железная ножка раскладного стола. Сползающий полосатый матрас. Клубы пыли на сером полу. От звона в ушах помогает стук колес поезда, заглушает и успокаивает. Варя медленно и бережно кладет голову на подушку, тихо ругается в пустоту. Переворачивается на спину. Слышит голос скрипучий соседки по койке:

– Кошмары снятся что ли?

– Да, простите, что разбудила.

– Ничего, это бывает, свечку в церкви поставь, поможет, – отвечает тучная женщина, переворачивается на другой бок к стене, и через пару минут раздается режущий ухо храп.

Она неплохая соседка, неболтливая. За всю дорогу проронила всего пять слов, храп ее слышно гораздо чаще. Если бы не запах вареных яиц и копченой курицы, можно было бы представить, что ее здесь нет, а храп – это так, звуки природы, доносящиеся здесь из каждого плацкарта.

Варвара не может уснуть. Ранее утро, только светает. Прошедший кошмар отдается в теле, будто его били об асфальт. К тому же, пока она покупала билеты и ждала своего поезда, прошелся промозглый дождь, и сырость, проникшая в легкие, теперь разжигает внутренности. Пришлось звонить бабушке, просить встретить ее на перроне. Хорошо, что заначку на случай срочной дороги Варя вшила в потайной карман рюкзака, и просить милостыню на дорогу не пришлось. В глаза врезаются усталые воспоминания о том, что не удержалась и заплакала, когда пыталась что-то объяснить в телефон. Ну и что же, неважно, видел ли кто-то ее заплаканное лицо. Она больше не вернется.

Вид из окна удручает. За окном быстро мелькают одни и те же деревья, иногда сменяются полями и степями, маленькими речушками. Чем ближе поезд к родной деревне, тем темнее и гуще становится лес, он заполняется высокими елями и соснами, вытесняя березы и осины, из-за чего солнцу становится сложнее пробить свет в окно поезда.

Тревога, как огромное уродливое чудище, выжидающее за углом: его не видно, но ты знаешь, что оно вот-вот набросится. Все как-то не так в этот раз, отвратительная неправильность в происходящем.

«Она без меня долго не продержится. Дай бог приедет к бабушке и все вернется на круги своя. А если нет? Что будет, если она пустится во все тяжкие, кто будет за ней присматривать? Кто будет искать ее? Кто будет выхаживать ее и предостерегать, кто будет убирать квартиру, а готовить будет кто?! Мать, а хуже подростка. И все же, она была права, разве это не предательство, бросить ее одну. Мы ведь всегда были вместе».

Нужно думать о чем-то хорошем. Варю больше не будут тревожить бессонные ночи. Не будет постоянной ругани, посторонних людей, выпивки и проблем, с которыми ей не справиться. Бабуля у нее строгая, но все-таки она благоразумна и заботлива, с ней рядом Варя в безопасности. Безопасность… ее не хватает Варе очень давно.

Глубоко в себе, хоть и с робким сомнением, Варе хочется верить в то, что бабушка тоже ждет встречи с ней. Признаться, все это время ей страшно не хватало бабушки, не хватало ее взрослости и уверенности в завтрашнем дне. Несмотря на многие вещи, бабушка дала Варе почти единственные теплые воспоминания в жизни. Пускай ее любовь не так явно и отчетливо отражается снаружи, мысль о том, что где-то есть человек, любящий Варю просто так, даже если это глубоко внутри, успокаивает и на время дает прилив сил. Укутываясь в одеяло, она представляет, что ее обнимают теплые мягкие руки. Сон так и не хочет возвращаться обратно, так что приходится смотреть в гипнотизирующую движущуюся картинку в окне.

Вялыми руками Варя подтягивает к себе рюкзак. До Старинского еще ехать и ехать, запах успеет выветриться. Достает пачку сигарет, считает оставшиеся. Немного, но достаточно до конца пути.

В тамбуре никого нет, и это сильно радует. Обычно здесь куча здоровых потных мужиков, и курить приходится только на остановках. Место и без них холодное и мерзкое, а пол под ногами трясется так, что заставит занервничать даже циркача.

Варя достает сигарету и поджигает ее легким движением пальцев и зажигалки. Вдыхает первую тягу с наслаждением. Голова становится легче, а тело тяжелее, со временем оно расслабляется и ей становится легче в груди. Курить на голодный желудок плохо, но Варю это мало интересует. Да и еда закончилась, а оставшиеся деньги она потратит на следующей станции на последнюю пачку сигарет, в надежде, что сможет найти укромный уголок где-нибудь у спрятанного старого заброшенного дома.

Слышится противный скрежет несмазанных петлей в пластмассовой двери. Варвару охватывает чувство отвращения.

«Чего тебе не спится-то?»

Неотесанный, помятый пухлый мужчина невысокого роста смотрит на окно, делает вид серьезной скалы. Редкие сальные волосы отсвечивают первые утренние лучи солнца. Распахнутая полосатая рубаха обнажает волосатую свисающую по-женски грудь. Он разглядывает попутчицу с ног до головы. И наконец надумывает, что бы сказать в доказательство своей грозной серьезности:

– Э! Тебе сколько лет? Не рано ли еще… – скандирует хриплый крокодилий голос.

Варин взгляд из-подо лба, холодный и безразличный, такой появляется только у тех, кто видал тяжелые времена. Заинтересованный мужчина быстро теряет слова и претензии. Она молча кидает окурок в банку с водой, выдыхает последнюю струю серого дыма и расхлябанной походкой возвращается на свое место.

«Все удовольствие испортил».

Остальное время Варя сидит на своей кровати, глядя в окно, иногда засыпая, но ненадолго. Наливает себе кофе и снова смотрит в окно. Иногда ей кажется, будто картинка там начинает двигаться в другую сторону, увозя ее куда-нибудь подальше от этой жизни.

На горизонте виднеется старая знакомая железная вышка, а значит уже совсем близко. Вот и время собирать вещи, освобождать койку. Большая часть вещей Вари осталась на полу в квартире, и собирать оказывается особо и нечего. Купить новые вещи возможность представится не скоро, модницей Варя никогда не была, но такое стечение обстоятельств все же ее огорчает. Придется весь год ходить в том, что вместилось в рюкзак. Не оставляет чувство чего-то забытого, чего-то важного и упущенного. Варя не может понять, чего же не хватает. Она усаживается на кожаную твердую кушетку, с минуту смотрит в потолок на прямоугольную желтую тусклую лампу.

«Последний учебный год придется провести в аду. Можно ли пропустить одиннадцатый класс? В теории можно, только осторожно, бабушка не простит такую оплошность ни мне, ни школе. Точно, никаких документов, кроме паспорта нет. Как тогда примут? Что ж, бабушка прибегнет к шантажу или колдовству, но от учебы не отвертеться. Не стоит надеяться на поблажки».

Среди людей, выкатывающих к выходу свои большие чемоданы, Варя выглядит, словно она потеряла родителей и ждет, когда ее найдут. В маленькое окно у «Титана» машут руками счастливые встречающие. Она высматривает, есть ли там и ее человек, пускай даже не радостный и не машущий, хоть какой-нибудь.

Медленно и неуверенно останавливается вагон, Варя спускается по крутым железным ступенькам и выходит на середину платформы. Чужие обнимаются, смеются, хмурятся и жмут друг другу руки, а она стоит и чего-то жалобно ждет, рассеянно смотрит в разные стороны. Минуты на больших часах очень величественно и медленно движутся, люди быстро расходятся, разбредаются, становятся в очередь у входа в вокзальное помещение, но и она быстро заканчивается, как уходящий поезд, растаявший в застойном тумане.

Несколько нескончаемо долгих минут. И, как и всегда, при малейшем дуновении ветра, она дрожит и пугается. Бетонная серость и сырость. Лето уже наступило, так где же краски? Кажется, вокруг нее всегда летаргический сон.

За спиной слышатся размеренные и уверенные шаги. Она, средних габаритов пожилая женщина, имеющая силу не только в умелых руках, но и строгих принципах. Строго и просто одета, никаких позорных шерстяных носков, только приличные колготки на закрытые темные мокасины, бархатное платье с запахом и строго убранные наверх седые волосы. С виду благородная учительница, а внутри титановые нервы и независимость от окружающих.

Варвара нелепо улыбается ей во все зубы. Дождалась. Один бабушкин нахмуренный взгляд, и улыбка сползает с лица.

«Ну да, точно, улыбка без причины. Да какая разница, мы не виделись уже пару лет».

Между ними остается всего метр, Варя бросается в объятия. Они ей нужны. Бабушка, слегка пошатнувшаяся от ошеломления, почти невольно поднимает руки и сводит их на хрупкой спине у Вари. Касается ее лишь худыми пальцами, слегка постукивая и перебирая. Пару секунд и объятия заканчиваются, бабушка слегка отклоняется, как бы под предлогом рассмотреть Варю поближе. Касается ее ребер и тонкой талии, критически морщит лоб. И наконец говорит, обнажая свои белые безупречные зубы.

– Что же ребра так торчат, совсем есть перестала, давно надо было ехать домой! – звучит чеканный строгий голос взрослой грамотной женщины.

– Теперь я тоже так думаю, ба, – лепечет в ответ Варя и шмыгает носом, пытаясь скрыть наплыв острых соленых слез.

Бабушка все же не сдерживает маленькой миловидной улыбки. Все налажено, можно ехать домой. Они обе входят в здание вокзала, Варя радостно придерживает дверь своей бабушке, пропуская ее вперед.

Приходится долго ждать следующий автобус. По расписанию, из районного центра, он едет лишь три раза в день, и то не каждый. За недолгими разговорами, бабушка выясняет, что Варя оставила почти все вещи у матери. Внешний вид внучки, как и ожидалось, ее не устраивает. Дыры в штанах? И что это за закатанный свитер? Лето, хоть и нежаркое, подразумевает легкую обнажающую, как минимум руки, одежду. Варя лишь разводит замурованными в теплые рукава руками. На ближайшем же рынке, на свой вкус и цвет, бабушка покупает пару футболок для Вари и достаточно старомодно скроенную клетчатую юбку. Уверенная в том, что никогда эти вещи не наденет, не смотря даже на свою непривередливость, Варя вздыхает.

Полтора часа по разбитым дорогам, на расходящимся по швам синем автобусе. Непрекращающийся бесконечно длинный лес, переплетающийся с рукавами, взятой им в плен реки. Он окружает и сплетается с каждым поселением на сто километров вокруг вьется между их улочками, ожидает на каждой неосвоенной человеком обочине. Люди, живущие в этом районе, давно привыкли к такому соседству. Гордятся им, возвышают и поклоняются его величию. Лишь иногда пейзажи сменяются на вольные, отвоевавшие свои места поля и луга, сеющими в воздух пыльцу, привлекающими ведомых сладким нектаром насекомых.

Поселок сельского типа Старинский, численностью населения едва ли больше пятисот человек, давно и оправдано зовется жителями «деревней». При желании, его можно пройти вдоль не больше чем за час. Свое название получил, очевидно из-за долголетия. Среди местных поселений у него самая богатая история. Когда-то поселок был крупнейшим на ближайшие триста километров. Люди жили в достатке, ни в чем не нуждаясь, лелея уверенность в завтрашнем дне. О чем свидетельствуют забытые, брошенные, разрушенные, и все же красивые здания дома культуры, церкви и почты. После развала СССР из-за безработицы и угасающей инфраструктуры, большинство трудоспособного населения покинуло эти края, оставив дома пустовать. Из красочного разнообразия заведений выжили лишь три магазина, один буфет, школа, с трудом набирающая детей по одному классу на параллель, клуб, занимающий здание детского сада, дом культуры, просыпающийся лишь по значимым датам и старая добрая почта. Извечная история и неизбежная участь пережитков крестьянского образа жизни. Самые отчаянные отважно продолжают здесь выживать, не поддаваясь соблазнам комфорта и денег. Вспахивают огород, разводят скот, пьют самогон. Продавцы за прилавками магазинов, бухгалтеры в управлении, учителя в школе, пастухи на пастбищах – одни и те же не сменяющиеся годами лица. Самые отважные отправляются на вахты, возвращаются, чтобы сойти с ума от скуки.

Совсем недавно Варе казалось, что ее путь домой выучен ей наизусть, но как бы не так. Детская память многие вещи исказила и увеличила в размерах. Дороги, дома, заборы, все те же, но стали они маленькими, скрюченными и старыми. Несколько мертвых пустых деревянных двухэтажных построек, так и не исчезнувших до конца с лица поселка, пугают местных детей. Напоминают о том, что когда-то в них было кому жить. Старинский будто человек, которой все время стареет и никак не умирает. Дома будут бесконечно ветшать, дороги все больше превращаться в колею а трава будет заполонять дворы и улицы так, словно человечество для нее не преграда, и так год за годом до конца времен. Обилие зеленных оттенков замыливает пространство, пряча в нем призраки от покинутых жилищ. Будто сам воздух и солнце отдают газовыми загадочными испарениями, а может быть это все болотистая духота, наступившая только сегодня. Каждая улица и каждый дом несет запах своего семейства. Густая листва, темные бревна, белые окна, бледные и яркие палисадники, полысевшие в них цветы.

Крыльцо родного дома пахнет опилками, а внутри немного тянет аптекой, и тепло будто сочится из всех щелей, желтыми цветами на обоях и бурыми деревянными скрипучими полами. Радость от давно и крепко въевшегося в память пространства сменяется жалостью к изношенным плинтусам и падающей штукатурке.

– Так, иди садись за стол, сейчас суп будет. Правильная еда и труд быстро тебя поправят до нужных форм, – отрезает бабушка.

– Ладно, если ты так считаешь… – Варе показалось, что это совсем даже не обидно, и можно даже потерпеть целую тарелку жирного супа, зато эту тарелку заботливо нальют чьи-то руки.

Варя бросает свой рюкзак в прихожей и проходит по широкому коридору на кухню, садится за мягкий уголок. Ее глаз радуется солнечным, почти оранжевым стенам и васильковым занавескам, ее радует каждая красная розочка на скатерти и подвесные серые от времени кухонные шкафы. Иногда такие места, как медицинские процедуры, излечивают душу, прогревают ее и растирают травянистый бальзам.

Бабушка, кряхтя, достает из нижних шкафов железную миску, вытаскивает из дребезжащего холодильника белую кастрюлю с супом, ставит ее на черные железные прутья плиты и холодным железным половником наливает в миску целебное куриное снадобье. Отправляет кастрюлю назад и поджигает конфорку, на которой уже стоит полная миска. Все эти хлопоты вызывают у Вари смешанные чувства: например, что она все же не дома, а в гостях и ненадолго, чувство блаженной заботы, чувство собственной беспомощности, и, наконец, чувства смятения и вины за то, что бабушка делает лишние наклоны, в то время как Варя может сделать их для себя сама без труда.

– Следи за супом, я переоденусь, – цедит бабушка и исчезает в дверном проеме.

– Хорошо, – пищит в ответ Варя и встает с насиженного места, – я тогда еще чайник поставлю, сделать тебе чай?

– Сделай конечно! – слышится звук из-за прочных старых стен и дверных проемов.

Варя проверяет один из ящиков, чтобы убедиться, что вилки, ложки и ножи все еще там. Пусть место дислокации их не изменилось, но появился, а может быть и всегда там был, запах старой древесины. Резные завитушки и листочки на железных и алюминиевых вилках и ложках забавляют, кто вообще придумал рисовать на посуде? Наверное, человек старается украсить все, что его окружает, каждую мелочь. Варя помешивает суп, вызывая скрежет между ложкой и дном миски. Неприятно морщится. Откладывает ложку, ищет чай, открывает все по очереди кухонные шкафы, у одного из них отпадает дверь с петель, да так, что здорово пугает Варю. Вернулась к супу, мешает еще раз. Кричит:

– Ба, а где чай-то у тебя?

– Сейчас достану! – раздается совсем близко.

Тусклый домашний халат меняет женщину на корню, теперь она стала ниже и шире, стали видны ее опущенные плечи и усталые ноги с варикозными венами. Но разве уж это важно на собственной кухне? Главное, что глаза у нее все те же строгие, а руки все такие же сильные и шершавые от тяжелой работы. Без нее, Варвара бы была совсем одинокой.

Бабушка проходит к ящикам и с самого боку открывает одину из дверей, отодвигает упаковки со специями, банками и крупами. В руках у нее оказывается большая цветная железная коробка из-под мужского парфюма.

– Вот, смотри, я травушки-муравушки твои сохранила! – охотничий голос бабушки вещает отличную новость.

– Ты просто чудо! – искренне удивляется Варя, – я так скучала по ним в городе. В этом году точно буду собирать новые! А чай-то где?

– Так вот же он, в заварнике, у тебя под носом!

Бабушка указывает на маленький голубой чайничек, затерявшийся на фоне многочисленных перевернутых кружек и банок, упаковок с печеньями и еще бог знает с чем, выставленным на изрезанной клеенке.

– Точно, а я и забыла, что чай бывает не только в пакетиках, – тихо оправдывается Варя.

– То-то же! Суп твой бурлит уже, выключать пора, – командует бабушка.

Несмотря на то, что есть горячую и сытную еду Варя давно разучилась, суп оказывается очень вкусным, целая тарелка умещается в маленьком сухом желудке. Отставив тарелку в железную белую раковину, и заварив травяной чай, Варя уходит из кухни.

Старая узкая комната тоже уменьшилась, но не пожелтела, а скорее покраснела, а может быть это закатные лучи, бьющиеся через светлые занавески. Мелкая пыль в этих лучах летает с видом домовых фей. А может быть комната кажется красной из-за большого красно-коричневого ковра на стене. Будет что разглядывать перед сном. Варя нащупывает по памяти за ковром выключатель. Тусклая лампочка в люстре загорается, всего одна из трех. Что ж, и этого хватит. Старый темный лакированный стол напротив кровати, почти в идеальном состоянии, только шкафчики, наполненные древними учебными принадлежностями Вари, плохо открываются и провисают. Железные ручки у них слегка облупились, и ладно. За кроватью, как и раньше, стоит оторванная от давно выкинутого старого шкафа дверь с прикрученным зеркалом. Было бы хорошо его помыть и приукрасить, а то наводит тоску, нависшая над ним паутина.

Варя кладет на кровать свой рюкзак, и он проваливается в пышной набитой перине. Медленно садится на скрипучий старый стул с прутьями на спинке.

«Что теперь с нами будет? Что она там сейчас делает без меня, пьет, курит, или может быть наводит порядок? А может быть, как я, сидит и смотрит в окно, обдумывая все, что произошло».

Так ли это все важно сейчас, когда Варя наконец сыта, в тепле и уюте. Важно, потому что мама все в той же квартире, и все так же беспомощна и одинока. Варя встряхивает головой, расправляет руками свои густые спутанные волосы, убирает рюкзак с кровати и падает туда вместо него. Потолок все такой же белый, неровный и с желтыми дорожками с тех времен, когда крыша не выдерживала талой воды и дождей.

Варвара опускает глаза и видит бабушку, вставшую в дверном проеме. Ее почти полностью седые брови хмурятся и сходятся на переносице, при виде растекшегося по кровати тела.

– Ложись ко мне, тут мягко, – шутливо звучит Варя.

– Не увлекайся давай, приберись тут! Мне надо идти, если что я в коровнике, – бурчит бабушка, отворачиваясь в сторону выхода.

– Хорошо, я поняла.

После ухода бабушки Варя недолго лежит на кровати и наконец засыпает в той же позе, что и была. Пускай ночь еще не наступила, ей нужно выспаться в полную силу за все те бессонные пережитые ночи.

Утро наступает нескоро, сны идут длинные и полные зацикленных побегов и поисков чего-то крайне важного и недосягаемого. Варины глаза открываются около семи утра. Слегка подергиваются тревогой с воспоминаниями о прошедших днях. Укутанная пледом, она идет сначала в ванную. Там висит железный засов, держащийся на одном лишь шурупе, второй, к сожалению, не устоял и был утерян. Крашенные в цвет разбавленной зеленки стены, вместе с побелкой дают эффект растворимых трещин. Скромный железный умывальник, такая же чугунная старая ванная, украшенная рыжими следами и разводами. Тонкие коричневые веревки для белья, скрывающие потолок майками, юбками и трусами. Ничего, не страшно совсем, и почти даже со вкусом, достаточно для утренних процедур.

Кухня – самое светлое место дома. Здесь проходят все важные разговоры и официальные вечера семьи. В основном в этих встречах участвуют двое: Варвара и Татьяна Родионовна, крайне редко бывает кто-то кроме них. Дедушка умер, когда Марии Михайловне, маме Вари, было пятнадцать, ее старший брат в это время уже уехал со своей семьей из Старинского. Мария Михайловна и Татьяна Родионовна так и не поладили после того, как остались вдвоем, зато Варвара в свое время приспособилась к компании своей бабушки.

За овальным столом Варвара не находит бабушку, зато находит тарелку еще горячих пирожков. Утреннее солнце прохладно и приятно умывает лицо через окно. Теперь время пить травяной чай. Под окном у грядок земляники показывается седая голова, укрытая белым платком. Варвара открывает окно и смело перекидывает через него половину своего укутанного тела.

– Доброе утро! Тебе заварить чай?

– Доброе! – отвечает, слегка напуганная ранним появлением внучки, Татьяна Родионовна, – поднялась ни свет ни заря, ничего себе! Давай, заваривай свой чай! Сейчас приду.

Довольная своим подвигом, Варя залезает обратно и принимается за чай. Себе она добавляет сушеный кизил и клюкву, а бабушке чабреца и лимона. Аромат заставляет улыбаться даже угрюмо и строго настроенную Татьяну Родионовну.

Теперь за столом сидят они обе, как раньше, словно и не расставались. Все это Варе кажется сном или сказкой. Пьют чай, закусывают пирожками с картошкой. Разговор тянется размеренно и медленно, плавно и ловко, не переходя за личные границы и выяснение отношений. В основном, Татьяна Родионовна рассказывает о том, как живут родственники и соседи, и что нового произошло в старом поселке. Бабушка говорит о каких-то людях, называя все их фамилии так, словно Варвара знает их в лицо, а та в ответ просто кивает головой, иногда добавляет «ничего себе». Пусть все будет так, как хочет эта пожилая женщина, во всяком случае, ее жизнь здесь активнее и интереснее, чем та, что была у Вари все это время в городе.

– Столько детей нарожали, а кто ж за ними смотреть будет. Вот в прошлом месяце малеханька их, Галька, пропала. Почти сутки ее искали, наши еле живую, напуганную до смерти. Если бы не собака их, умная какая сучка, и не нашли бы наверняка.

– Ну да, для них одним больше, другим меньше. Сколько их уже, десять? – Варвара вспоминает эту семью с ухмылкой на лице. Таких людей захочешь, не забудешь.

– Уже двенадцатый родился! – невозмутимо вскрикивает бабуля.

– Не мать у них, а конвейер, – усмехается Варя.

– Еще и на одно лицо все, не отличишь, – добавляет в ответ Татьяна Родионовна.

– А что с девочкой-то случилось? Где нашли ее?

Варвару посещает странное предчувствие, в животе все съеживается и закручивается при мысли о том, где могла бы пропасть на целые сутки маленькая девочка.

– Да черт ее знает, живая она конечно, но пока в больнице областной лежит, – отвечает бабушка, делая вид, что занята поправкой занавесок. Так она часто делает, чтобы не смотреть в глаза собеседнику и не показывать эмоций, перевести нежелательную ей тему.

– Так, а нашли ее где? – снова уточняет свой вопрос Варвара.

Татьяна Родионовна хмурит брови и щурит глаза так, что становится понятно, «ответа не жди». И все же она отвечает, недовольным тоном:

– В лесу нашли. Отгородить его надо забором. Вечно детей туда как магнитом тянет. Медом вам там намазано.

Сердце Вари на секунду холодеет, замедляется, но бабушка быстро переводит тему к будущему сбору картошки, а потому диалог длится недолго. Чуть погодя, она уходит во двор. Время дробить зерно. Варя еще с пять минут слушает пение утренних птиц и возвращается в свою комнату.

Взору открывается нарушенный годами уклад. Нужно навести здесь порядок, освободить рюкзак и организовать свое рабочее место! Вот тебе, Варвара, список дел на сегодня.

***

Варя тягается с тяжелым пуховым одеялом в попытках сложить его и застелить постель как было, но оно не хочет сдаваться и тянет ее обратно на постель. На полчаса Варя сдается. Одеяло побеждает. Она уже почти засыпает, уже прокручиваются смутные сонные диалоги и мелькают неясные образы людей и солнечных домов, как вдруг бесцеремонный звон за окном заставляет ее резко открыть глаза.

Велосипедный звонок на улице не смолкает. Начинает раздражать.

«Кого в такую рань принесло?!»

Продолжает звенеть, как на зло. Громко топая ногами, Варвара подходит к окну, отдергивает штору и высматривает источник звука. У палисадника перед самыми воротами виден красный велосипед, но лицо и половину тела незваного посетителя закрывают ветви пышной кудрявой березы. Будь Варвара чуть более тактичнее, она бы спряталась за шторой, как это делает бабушка, когда подглядывает за соседями. Наконец звон стихает, Татьяна Родионовна открывает калитку. Варя открывает форточку. Надо впустить воздух и звуковые волны. Из окна доносится строгое «жди», и бабушка исчезает за столбами калитки. Ровно две минуты Варвара пытается всмотреться между листьями на незнакомца, пока бабушка не прибегает обратно. Татьяну Родионовну благодарит мужской холодный безразличный голос. Бабушка молча закрывает скрипучую калитку. Красный велосипед разворачивается на кочках и характерно гремит металлом, в корзинке теперь трясется белая банка молока. Наконец, велосипед отъезжает дальше от клятой березы и на секунду Варвара видит молодого светловолосого парня, беззаботно рассекающего воздух на двух колесах. Его голова небрежно поворачивается и его взгляд попадает прямо в наблюдательный пункт. На секунду, она может поклясться, он смотрел прямо ей в глаза. Варя быстро и нервно, словно ужаленная, задергивает штору обратно. Не быть ей шпионом.

Сон как рукой сняло. Тогда придется начинать новый день прямо сейчас. Варвара берется за тряпки и швабру, веник и пылесос, за мыльные моющие и спиртовые для стекол средства. Час за часом находит в своей комнате уйму новых, пыльных и запаутининых интересных предметов, что когда-то, а точнее всего пару лет назад, составляли ее быт. Заколки, куклы, карандаши, мелки и тетрадки. Некоторые наводят на Варю тоску, а какие-то радуют тем, что все еще не были выкинуты. За время генеральной уборки, чихая в двадцатый раз, Варя понимает, что причиной служит старый красный ковер на стене. Надо же, с десяток лет впитывает пыль, а рисунок на нем все еще видно. Еще около часа у нее уходит на то, чтобы самостоятельно снять его со стены, вытащить из-за кровати, свернуть в трубу и вынести во двор. Справившись с ковром на половину, она замечает, что на улице уже вовсю греет солнце, жизнь кипит, даже у цветов и пчел. Ломающая спину усталость накрывает хрупкое тело, но она привыкла справляться сама. Маленький усохший желудок где-то внутри нее поет свою грустную песню, и от бессилия руки ее совсем опускаются. Перерыв на обед и снова к делу. Что делать дальше, как извлечь из ковра грязь и печаль, скопившуюся за много дней одиночества в старой, всеми забытой комнате? А главное где? Приходится просить помощи бабушки, которая в это время орудует тяпкой на мясистых грядках посажанной капусты.

– Что ты сделала? Да что ж тебе не сидится! Теперь ковер тянуть туда-сюда под старость лет! Ладно, чистота дело доброе… а мать твоя никогда не была такой чистоплюйкой! – слушает Варя у себя за спиной, робко ведя Татьяну Родионовну к оставленному на крыльце ковру. Бабушка с минуту смотрит на большую красную трубу, потирая подбородок и упираясь кулаками в бока.

– Ну что, отнесем к запорожику. Разложишь на лобовое и три себе, но сначала вытряхнем. Хватайся за тот конец.

Татьяне Родионовне хоть и много лет, но Варя никогда не сомневалась, что в случае чего бабушка может завалить кабана или здорового мужчину голыми руками. Раз-два взяли. Развешивают на старые деревянные доски забора. Даже здесь этот ковер смотрится уютно.

– Пойди найди в сарайке хлопушку пластмассовую, красную такую, и, кажется, была еще одна металлическая.

– Без проблем! – говорит Варя, и уже разворачивается к калитке во второй двор.

Сарай с инструментами безоговорочно должен ассоциироваться с мужчиной, даже с дедом. Есть ли на свете более мужественное понятие, чем дед? Но, к сожалению, у Варфоломеевых дед давно умер, и следов его пребывания даже в сарае уже не найти. Седовласый, обитый шифером сарай открывается нелегко, большой деревянный засов сдвигается с места только если приложить достаточно усилий. У Варвары их хватает едва ли, но она справляется с задачей с четвертой попытки. У Сарая горюет и покрывается мхом старая пустая будка, кажется она так и не дождется нового хозяина. Когда-то мать рассказывала Варе о том, что последний раз у них была собака, когда был жив дед, и после смерти того пса бабушка не смогла завести другого.

Пробившийся из дверного проема свет искрит плотными пылинками, почти как занавеской, настолько обильно, что у Варвары слезятся глаза. Сквозь пелену видны столы, железные полки и деревянные стеллажи с многочисленными инструментами, сливающимся в одну ржавую массу. Не верится, что все эти банки с гвоздями, наждачки, отвертки, ключи и шестигранники, плоскогубцы, щипцы и клещи, молотки и кувалды, напильники и рубильники могут кому-то пригодиться, с виду, они так давно лежат без дела в коробках, на столе и даже на полу, что между ними образовалась диффузия, друг от друга их уж не отлепить. Взгляд Варвары падает на пыльный темно-зеленый полог, прячущий от глаз, кажется, что-то важное. Тонкой рукой она приоткрывает его, всего лишь болгарка. Страшный металлический острый диск, лучше не держать на виду. Под тем же полотном рядом прячется большой зажим. Похоже дед всем этим когда-то пользовался и был весьма рукастым, если не лишился ни одного из пальцев.

Хлопушку нужно искать среди других инструментов, более подходящих к бабушкиным рукам. Варвара по памяти находит на стене рубильник, напоминающий скорее железный сейф с несколькими синими и красными вентилями, без опасений она выкручивает каждый, и всюду зажигается свет от желтых тусклых и пыльных ламп. Напротив мастерского стола слегка развивается штора, за ней еще одна комната, наполненная паутиной и грудой железа. Голые деревянные стены бросаются в глаза из-за отсутствия высоких полок. Ухоженные и упорядоченные лопаты, грабли, секаторы, вилы и даже коса, как на выставке, стоят строем. Тут же на старом столе выставлены начищенные горшки, ведра и лейки. В одном из высоких горшков на столе торчат секаторы, ножницы, валики разных размеров и форм, шпатели и толстые спицы, среди которых прячутся искомые хлопушки. Варвара, старясь не свалить переполненный горшок, медленно вытаскивает хлопушки и уходит. Перед тем, как выйти, замечает еще одну дверь. Она приоткрывает ее, и на один из старых кроссовок высыпается струйка зерна. Варваре даже кажется, что краем глаза она улавливает мышиный хвост прямо в углу.

Бабушка ждет, сидя на лавочке у летней кухни. Кухня она, конечно, летняя, но пользуется Татьяна Родионовна ей очень редко, в основном для хранения многочисленных банок и заготовок в погребе.

– Принесла? Ну слава Богу, а то я уже думала ты там потерялась или шкаф на тебя упал! Бери пластмассовую, она полегче будет.

Варя послушно отдает металлическую хлопушку бабуле.

– Ну что, начнем выбивать? – неуверенно звучит Варя.

– Ну не гладить же его, давай размахивайся и бей как следует, только не дыши этой пылью. На вот, платком лицо себе обвяжи.

Татьяна Родионовна протягивает Варе белый хлопчато-бумажный платок, какой часто носит на своей седой голове, а сама завязывает на себе такой же красный.

Сильно замахиваясь, они вдвоем, как по команде, бьют по ковру, и клубы серой и коричневой пыли льются из него потоками, как бушующей рекой. Уже через каких-то двадцать минут усиленных стараний ковер становится заметно приятнее глазу.

– Так, ну все, уже лучше. Давай его стаскивать и за летнюю кухню понесли к запорожику, – командует бабуля, стаскивая на себя ковер. Варя мельтешит, кидает хлопушку на траву и бросается помогать. Бабушка нагружает ковер на свои широкие плечи и несет через сад. Варя очень старается не наступить на очередную клумбу или растущую ягоду. И вот уже перед ними старый скрюченный дедушкин запорожец. Где-то сто лет тому назад он должен был быть белым, но сейчас он серый, коричневый и ржавый. Тем не менее, стоит он все еще на всех своих четырех колесах, и если верить Татьяне Родионовне, то его можно починить, и он точно еще поедет, а что еще ему нужно, кроме колес.

– Значит, давай сначала помой перед, потом клади на него ковер. Потом возьмешь под раковиной в ванной «Триалон» и им три. Давай приступай, скоро уже солнце сядет, а ты по колено в воде.

– Принято!

Варвара радостным шагом идет за ведром в сарай, потом в ванной набирает воду и бодро выбирает банки с моющими средствами. К черту усталость, она уже так близка к цели!

Еще несколько часов Варвара неустанно трудится, выливает на машину ведра воды, оттирает слои налетевшей от дождей грязи и даже защищается от насекомых. Сама она теперь вся мокрая не то от воды, не то от пота. По плану после мытья машины Варвара приступает к самому главному на сегодня – ковру. И так проходит весь ее остаток дня. Можно было остановиться и отложить на завтра, дать рукам отдохнуть, но Варя стоит на своем и моет до тех пор, пока с ковра не льется чистая вода.

К концу дня она так сильно устает, что чуть не засыпает в теплой воде в ванной, а оттуда торопится скорее в постель, не поужинав. Очень быстро, еще сводящие судорогой мышцы от напряжения расслабляются, тени вокруг расширяются и вот ее освещают только появившиеся на небе звезды. Еще мгновение и она погружается в темноту, без звуков, без мыслей, без чувств.

***

Тень от листочков с дерева падает на Варины руки и лицо, защищая от испепеляющего кожу света. Водная гладь отражает солнечных зайчиков. Медленный приток воды будоражит течение почти стоячей воды. Таких озер огромное множество среди густого леса, как истоков, притоков и устьев, сетью пронизывающих его, словно сосуды живого человека. Иногда они заглядывают на территорию людских поселений, и те с радостью обустраивают их дикость на свой лад, засыпают песком, выстраивают мостики и тарзанки.

Ее двоюродная сестра с кем-то спорит возле воды. Варя не хочет сегодня купаться, как и всегда. Плавать она так и не научилась. Темная вода в чужом и холодном озере пугает ее, как бы все не кричали про «парное молоко».

К берегу из воды выплывает чье-то тело. В целом, выплывающее тело больше похоже на ужа: худое, костлявое, бледное, с черными как смоль волосами, мокрыми и плотно приклеенными к его узкой голове. Медленно выплывает лицо, щедро усыпанное прыщами.

«Если бы у меня была возможность не быть подростком, я бы не становилась подростком».

Варя вглядывается в маленькие серые залитые водой глаза, уже почти вышедшего на берег парня. Ее сестре, кажется, по вкусу все эти борозды и воспаления на впалых щеках. Ведут они себя открыто и однозначно, признак очередной попытки казаться взрослыми.

«Фу».

Высокое бледное тело подходит вплотную к округлившемуся и мягкому телу сестры. Длинные худые палки тянутся обнять соблазнительно загорелые плечи и возможно задеть незаметно что-то запретное. Лена с визгом уворачивается и фальшиво отбивается от белых щупалец. Звонкий и ломанный басистый смех двух беззаботных подростков раздается далеко за пределы пляжа и постепенно стихает, наконец они шепчутся о чем-то неприлично секретном. Вдруг взгляды обоих подростков устремляются на сидящую в тени дерева, не по погоде одетую Варвару. Лена жестом подзывает ее. Варя недоверчиво медленно встает, отряхивается и подходит к ним ближе, сохраняя дистанцию.

– Ты же не умеешь плавать? – медленно тянет Лена.

– Вроде того, – тихо и безразлично отзывается Варвара.

– А хочешь научиться? – в глазах сестры блестит что-то дьявольское.

– Нет, спасибо, не сегодня, – холодно звучит ответ Вари.

– Не бойся, не утонешь, – в разговор вмешивается черноволосый бледный уж, – я тебя просто кину, и ты поплывешь, инстинкт самосохранения возьмет свое.

От звука неприятного, почти скрипучего ломанного голоса Варя морщится.

«Как вилкой по стеклу».

– А что, если у меня нет? – совершенно спокойно отвечает Варя. Она считает, что лучший способ блефовать, это проявлять спокойствие и отрешенность.

– Ну вот сейчас и посмотрим!

Худые руки оказываются совсем не слабыми или как минимум, сильнее Вариных. Он накидывается на нее в попытках поднять и оттащить к воде, но Варвара успевает чуть отбежать, она отбивается изо всех сил, он ухватывает за ее длинные шорты, ткань рвется с треском. Варя отвлекается на мысли о том, что будет с ней, когда бабушка увидит рваную одежду, слегка останавливается и замедляется, в этот момент уж настигает ее и вот она выворачивается от противного скользкого тела. У самого берега он отсчитывает громко:

– Один… два… три!

За собственными криками и просьбами не выбрасывать ее с обрыва, Варя плохо слышит отсчет, ее сознание сужается. Полет перед тем, как оказаться в воде, кажется ей медленным и настолько страшным, что она не успевает набрать воздух в легкие. С негромким всплеском, но громким визгом Варвара падает вглубь холодной и темно-зеленой воды.

За каких-то пару секунд от холода парализует конечности. Белый шум заполняет мысли, из-за паники сердце бьется как в последний раз. Она отчаянно патается тянуться к свету, к воздуху, но раз за разом, когда она становится ближе к нему, ее словно оттягивает назад. Силы очень быстро заканчиваются. Ногу сводит судорогой от поглотившей ее ледяной воды. Слишком глубоко ко дну ее тянет вниз. Хрупкое тело теряет последние капли сил. Темно. Она чувствует, как последние пузырьки воздуха выходят из легких.

Бессилие заставляет время замедлиться, для нее идут не секунды, а недели, месяцы и годы. Так долго, так холодно и темно. Ее руки касается что-то напоминающее скользкую кожу. Плотно зажимая веки, Варвара представляет, как ее рук касается чья-то давно забытая могильно холодная плоть, еще холоднее чем то, что она ощущает сейчас во всем своем теле. Оно обхватывает ее предплечья и поднимается выше. Легкие образы и воспоминания о таких же прикосновениях мелькают в ее пока еще не погасшем сознании. Веки размыкаются от резкого рывка и животного страха. Из-за зеленого цвета мутной воды лицо этой женщины кажется еще более отталкивающим и жутким. Ровные и тонкие черты сейчас кажутся шире, их размывает и сотрясает поток воды. С каждой секундой она становится ближе и ее губы уже почти касаются живого маленького уха Вари, застывшей в ожидании смерти. До Вари доносятся звуки похожие на шепот, но разобрать в шуме воды, что именно пытается сказать белый труп, просто невозможно. Варе видятся ее бледно-белые глаза, с почти не различимыми зрачками. Она утопает в этом тумане, замораживается и врастает в него. Ноги слегка касаются илистого дна. Голубое платье сетью окутывает колени и запястья Вари. Черные волосы приближают молодое замершее тело ближе, они расплываются в разные стороны как тина, касаются маленького лица. Последний пузырик воздуха.

Внезапно что-то горячее обхватывает ее шею, нащупывает воротник футболки и тянет Варвару наверх. Толщи воды становятся светлее, и наконец порыв ветра заставляет ее сделать глоток воздуха. Прорывается голос, громкий и теперь уже взрослый.

***

Глаза распахиваются широко и испуганно. Лучи раннего солнца пляшут на белом одеяле. Пыль летает по комнате в поисках старого ковра и садится на стул, стол и подоконник. Занавеска слегка колышется на ветру от открытой форточки.

Тяжело дышать, холодный пот стекает тонкой струйкой с виска. Глаза бегают в разные стороны в надежде найти утешение. Варя откидывается на подушку и глубоко вздыхает. Она забыла накрыться одеялом, форточка открыта. Судя по всему замерзла. Мышечная память на холод заставила старые воспоминания сниться. Варя накрывается одеялом и заворачивается в него в два слоя. Так лучше. Но уснуть снова не получается, всплывает образ белых, почти пустых глаз.

Варя, не снимая с себя пышное одеяло, идет за чаем, в конце концов он должен помочь ей согреться. По дороге достает из своего рюкзака сигарету, спички, наушники и телефон. Все же сейчас рано, и бабушка в это время доит коров перед пастбищем. На кухне совсем недавно убранный разгром, ведра, мокрые кружки и кастрюльки. Чай удается сделать быстро, чайник еще не успел остыть.

Варя бросает одеяло в ванной, добегает до куртки, заворачивается в нее поглубже, надевает старые тканевые тапочки и выбегает во двор. Нервно озирается, нет ли наблюдателей поблизости. Точно нет. Быстро перебирая ногами, предусмотрительно выходит во второй двор и сворачивает за курятник, там нащупывает в заборе засов и отворяет потайную дверь.

Неровна забытая и почти заросшая тропинка отсюда ведет к развилке. Варя сворачивает с дороги на ту сторону, где из-за высоких толстых стволов амброзии ничего не видно дальше вытянутой руки. По ее смутным воспоминаниям, если ничего не снесли, там должен быть старый заброшенный соседский дом. Варе приходится пробиваться через бурьян, и все же она достигает цель.

Почерневшая, свалившаяся наземь крыша. Когда-то брошенное скромное жилище, теперь больше напоминает землянку или хижину.

Варвара садится на старый, истерзанный временем, подоконник, предварительно стряхивая с него мусор и стекла. Небрежно вставляет сигарету в рот и тонкими пальцами одной руки зажигает спичку, подносит к лицу, и оно озаряется тайным оранжевым светом, дрожащим и обволакивающим ее черты. Клубится серый дым, спичка быстро потухает в руках. Затяжка. Тело ее накрывает пьяной волной, голова кружится. Она запивает каждый ядовитый вдох фруктовым чаем из розовой кружки. Моментами воспоминания прошедшего сновидения заставляют ее поежится, вздрогнуть или поморщиться.

Покосившийся дом не навеивает уюта и спокойствия, долго здесь находиться не понравится даже брошенной собаке. С другой стороны, этот дом не виноват, что его бросили. Сигарета заканчивается спустя недолгое время, еще пару глубоких вдохов и выдохов, и Варя тушит свой маленький секрет о деревянную плесневелую стену.

Шаг за шагом Варя вырывается из тисков разросшейся дикой травы и выходит на узкую, почти полностью заросшую, но все же тропинку. Плотно сжимая кружку в руках, она на секунду останавливается оглядеться, нет ли кого поблизости. В груди вдруг наливается паника, веет холодный ветер и руки дрожат. Розовая кружка с трудом не теряет своего содержимого через край. Никого, только ветер. Еще шаг и за спиной раздается легкий детский смешок. Варя застывает на месте и только спустя несколько секунд тишины оборачивается вокруг себя. Здешних детей она не знает, но этот смех кажется ей чем-то знакомым.

«Заметили?»

Для детских игр еще совсем рано, все дети на свете сейчас спят.

Варя шагает быстрее и смех повторяется снова, а может быть, он у нее в голове. Оборачиваясь и внимательно осматривая все вокруг, Варя не находит никого рядом, даже уличной кошки. Холодный ветер поднимается с новой силой. Варя плотнее закутывается в свою поношенную куртку и идет так быстро, как только могут позволить ей ноги.

Бабушка еще не вернулась домой. Пользуясь моментом, Варя быстро набирает горячую ванну. Залетает в нее почти с разбега, и ей наконец становится легче.

Мысли о смеющемся ребенке на заброшенной тропинке рано утром, как и последний сон, заставляют ее вздрагивать от ледяного страха даже в горячей воде. Когда Варя была ребенком, она точно не гуляла так рано, но в подобных местах, пожалуй, бывала.

Нежным уколом Варя вдруг вспоминает детство, еще тогда, когда этот дом был ей единственным и родным. Она опускается поглубже в горячую воду и почти засыпает. Белая крашенная дверь в ванну распахивается со скрипом.

– Госпаде Иисусе! Ты здесь откуда в такую рань?! Закрываться же надо! – громко вскрикивает Татьяна Родионовна, от чего Варя резко просыпается и рывком подымает голову.

– Да, но там щеколды нет... Я что-то рано проснулась и не смогла уснуть. Решила в ванне погреться и чуть не уснула, – ошарашенно тараторит Варя, уставившись на такую же шокированную бабушку.

– Щеколду да, надо починить, у нас давно мужика в доме нет, вот и висит, – спокойно и отрешенно отвечает Татьяна Родионовна. Поворачивается к старой раковине, моет грязные от черноземной земли руки.

– Я согрелась, так что, пойду завтракать.

– Давай, негоже в ванной спать, утонешь, – обрывает бабушка и небрежно обтирает руки о полосатое короткое полотенце. Громко топая, уходит из ванной.

Надо же, какая неловка встреча. Варя набирается сил вылезти из теплой воды и быстрыми движениями обтирает свое угловатое тело большим банным полотенцем, почти в полный ее рост, заматывает волосы, одевается и укутывается в брошенное ей одеяло.

Завтрак проходит быстро и скомкано, парочка свежих бутербродов с котлетами и недопитый ранее еле теплый чай.

Было бы ее желание, она бы не выходила из своей комнаты как можно дольше. Краски, кисти, бумага, чай – больше ей на самом деле ничего не нужно. Рисовать она может часами, не замечая ни времени, ни усталости. Иногда, правда, нужно искать вдохновение и делать глоток свежего воздуха. Она громко выдыхает и машет сама себе рукой.

«Если понадобится – форточку открою!»

Рисовать на улице приятнее всего. Особенно на природе, там, где красиво вне зависимости от погоды и настроения, в котором она пришла. Такое место несомненно существует, но до него еще нужно добраться. Нервно подергивается правый глаз. Нет, тогда ей придется встреться с теми, кого давно пытается забыть. Встретить их все равно придется, но пусть это время наступит как можно позже.

Люди здесь особенные. За несколько долгих лет ее жизни здесь, ей многое от них приходилось терпеть. После развода родителей бабушка несколько раз забирала Варю к себе. Однажды мама бросила ее здесь сама. И так общими усилиями она прожила в деревне в сумме около пяти лет. Эти пять лет дались непросто. С другими детьми не ладилось, с двоюродными братьями и сестрами отношения были хуже, чем с проходимцами, а взрослые здесь слишком часто при виде нее вспоминали ее мать. Варя научилась развлекать себя сама, не контактируя с остальным миром. Она собирала бабушкины журналы о здоровье, вырезала оттуда статьи о разных травах и цветах, потом искала и собирала эти цветы в поле и за огородами, высушивала их, училась заваривать. Больше, чем рецепты из старых журналов, она любила рисовать читать детские книжки. С возрастом мало что изменилось.

Уборка. Двор. Окно. Потолок. Наушники. И так каждый день, почти целый месяц. Работа не утруждает, но наскучивает, от того настроение мертвое и бестолковое. Почти целый месяц на улице неистово печет солнце, и выходить дальше собственного двора Варя не решается. В не слишком жаркие дни она находит силы выйти в поле и собрать травы с цветами для чая.

Звонков новостей от матери нет, да и сама позвонить не решается. Ведь исход событий может быть лишь в двух вариантах: либо без дочери ее жизнь налаживается, либо все так плохо, что она не в состоянии набрать номер. Ночные кошмары не отступают, они участились, и теперь Варе все сложнее заставить себя уснуть. Татьяна Родионовна только и твердит об учебе. И все же, Варвара чувствует безопасность и прежнюю, когда-то потерянную, безмятежность, живя в этом доме.

Утром этого дня Варя просыпается совсем разбитой, она читала почти всю ночь, пытаясь отвлечься от кошмаров, но уставший мозг ее победил. От книги, много часов лежащей на ее лице, остаются заспанные вмятины. Она небрежно закручивает назад растрепанные вьющиеся волосы, потирает слипшиеся ото сна веки, глубоко зевает и встает с кровати. В глазах резко темнеет. Кружится голова. На ощупь Варя находит дверь и движется дальше. В дверном проеме старые пижамные клетчатые штаны с оттянутыми коленями цепляются за торчащий, плохо забитый мелкий гвоздь. Еще минуту она тратит на то, чтобы отцепить штанину, не сделав на них дыру. Не получается. И черт с ними, все равно старые, большие настолько, что спадают даже на затянутом шнурке. Шаркая ногами, проходит в ванную и там несколько раз омывает прохладной водой лицо. Посвежела, но синие мешки под глазами все еще не проснулись, продолжают отекать. Почистив зубы и в последний раз рассмотрев себя в зеркало, уходит. Кричащий от боли желудок гонит скорее к холодильнику.

Цель обнаружена, холодильник на месте. Уже раскрыт и смотрит недоеденной вчера колбасой прямо в глаза. Дребезжание старого холодильника заглушает посторонние звуки. Варя застывает взглядом на полуторалитровой банке свежей, еще совсем жидкой сметаны. Что-то идет не так, что-то она упускает. Парочка масляных блинов заставляет задуматься о чрезвычайно важном выборе. Снова это чувство. Словно за ней…наблюдают? Варя прикрывает холодильник и поднимает глаза, осматривается. Вздрагивает от резкого пронзающего испуга.

За стеной холодильника сидит такой же испуганный молодой парень. Она точно где-то видела эти глаза, светлые волосы. Расширенные от испуга зрачки беспардонно застывают на ней, ожидая ее реакции. Светло-русые волосы падают на брови, поднятые вверх. Он поднимает руку и одним движением ерошит их, заставляя беспорядочно затеваться на макушке.

Варвара быстро отводит взгляд обратно в холодильник, придавая себе обыденный безразличный и невозмутимый вид. Наклоняет голову глубже, прячась от пристального взгляда. За дверкой слышится быстрое басистое и ровное «Здравствуйте». Варвара морщится и поджимает губы от ужаса возникшей ситуации. Деваться некуда, нужно что-нибудь взять и бежать как можно быстрее и дальше отсюда.

«Притвориться глухой? Притвориться призраком?»

Она хрипло отвечает коротким «Угу», хватает старый черствый пирожок, мигом вылетает из холодильника и исчезает в дверном проеме.

Уже в своей комнате Варя швыряет пирожок на стол. Мысли о голоде от стресса отступают. Она подходит к зеркалу, разочарованно смотрит на свое отражение, приподнимает серую майку и принюхивается к себе. Не чуя запаха, она легкими хлопками бьет себя по лицу.

«Да к черту его. С вероятностью сто девяносто процентов мы больше никогда не встретимся. Наверняка, уже меня забыл. Хренов гвоздь пытался меня предостеречь, зря не послушала!»

Варя громко выдыхает, берет пресный, почти засохший пирожок и откусывает почти до половины. Не жуется. Варя еще никогда не сталкивалась с подобной ситуацией. Она никогда не пыталась понравиться мальчикам, да и окружающие ее мальчики обычно не вызывали у нее каких-либо эмоций, кроме мимолетного раздражения.

«Что с тобой такое вообще сейчас было? Ну неприятно конечно, но не стоит оно таких переживаний».

За окном гремит знакомый звоночек. Красный старый велосипед с банкой молока в корзинке. Варя молнией оказывается у окна. Заглядывает и в узкую щель между занавесками. Провожает взглядом удаляющегося гостя.

Варя возвращается на кухню, выплевывает так и непрожеванный сухой пирожок в помойное ведро, за ним летят и его остатки. Ставит чайник на огонь.

«На кой он сидел в доме, если обычно ждет на улице? И почему кажется знакомым? Вертится в памяти, а уловить не получается».

Темно-синие газа и светлые русые волосы очень ей знакомы, но никого из ее памяти с такими острыми четкими скулами, слегка горбатым носом и ровными строгими бровями и в помине нет. Может быть чей-то родственник? Или все же она где-то его видела очень давно.

В прихожей раздается кряхтение и неровные шаги Татьяны Родионовны. Варя высовывает голову через дверной проем.

– Доброе утро! Мне налить тебе чаю?

– Будь добра, и блины подогрей.

– Будет сделано! – голова Вари возвращается обратно.

Она ставит тарелку с блинами в микроволновку, заводит таймер. Чайник медленно закипает.

– С кизилом, имбирем, можно еще добавить базилик, как тебе?

Татьяна Родионовна пробирается на кухню с громкой отдышкой, присаживается на мягкий уголок.

– Ради всего святого, просто чай!

– Как хочешь, а я себя побалую. Знаю, что много прошу, но мне понадобилось бы немного места в морозилке. Если я планирую здесь зимовать, хорошо было бы заморозить ягоды.

Варвара разливает кипяток по стаканам, ставит их на стол, затем дополняет композицию блинчиками. Вздыхает и садится напротив Татьяны Родионовны.

– Что ж, я постараюсь выкроить для тебя место. Ты часто болеешь, ягоды будут не лишними.

– Благодарю, в городе я о таком и мечтать не могла.

– Принеси мне бумажку и листок со стола, я составлю тебе список, пойдешь сегодня в магазин, – отчеканивает строго Татьяна Родионовна.

Варя уходит в прихожую, находит на подоконнике среди прочего мусора старый детский блокнот с пятном от когда-то пролитой на него жидкости и синюю ручку.

Татьяна Родионовна задумчиво пишет список, на расплывшейся разлинованной клетке. Хлеб, овсяная каша, минералка, кофе, сахар…

– Бабуль, а что-то это у нас за гость приходил? Я конечно понимаю, что…что это меня не касается, но я перепугалась. Такими темпами по деревне пойдут слухи, что внучка у тебя сумасшедшая неряха. Обычно никто к нам не заходит в дом, и может быть, в таких редких случаях будешь предупреждать меня, чтобы я не выходила?

Варя старается быть как можно более деликатной, старается подбирать слова и интонацию, но чувствует себя все равно неуверенно. Бабушка человек вспыльчивый.

– Ах, да, забыла про тебя. Не успела сегодня подготовить молоко на продажу, пришлось просить его ждать, а на улице с утра парилка, не оставлять же его на жаре, – не отрываясь от списка, бубнит в ответ бабушка, но вдруг останавливается и упирается хмурыми глазами на Варю, – а ты вообще-то об учебе думай, а не о мужиках! А об этом лбе думать забудь, за версту видно, поматросит и бросит! А мне потом еще одну такую как ты выкармливать, знаем мы, плавали! – наказывая пальцем в отекшее лицо Вари, строго отчеканивает.

– У-у-у, можешь не беспокоиться, он видел меня с вмятинами на лице, такие встречи не приводят к романам, – дурашливо улыбаясь, говорит Варвара и откусывает намазанный жирной сметаной блинчик.

– Я не шучу, чтобы я не видела и не слышала, что ты близко к нему подходишь! Убью! – угрожающе цедит сквозь зубы, вдруг почерневшая в лице Татьяна Родионовна.

Варвара не спускает своих глаз с ее, и хоть внутри все перевернулось и екнуло, не подает виду.

– Предельно ясно. Ты только скажи, кто это был, чтобы я знала, к кому не подходить.

Варя, отворачивается к холодильнику за вареньем. Бабушка опускается глазами обратно в блокнот.

– Чернов, – безразлично и строго отвечает.

– Погоди, Антон так вырос? Ему сколько? Шестнадцать? Могу поклясться, что заметила у него щетину. Что за дети пошли? – бегая глазами по полкам и отодвигая банку с огурцами к стенке, говорит Варя.

– Нет, это Павел, – отрезает в ответ Татьяна Родионовна.

Варя застывает на месте на пару секунд, упирается взглядом в бездонный холодильник, потерявшись где-то в его темной бесконечности. В ее сознании мимолетно пролетает лучик старых воспоминаний, обрывки глупых детских голосов и синие глаза, которых она не узнала. Неужели прошло так много времени, что они не узнают лица друг друга.

Бабушка зачитывает список в слух, и Варя рывком вырывается из транса, потерянно бегает глазами по полкам и наконец находит малиновое варенье.

– На, собирайся, а то свежий хлеб разберут, – передвинув список к Варе, командует Татьяна Родионовна и вместе со своей кружкой уходит в зал.

Варя в ответ лишь быстро кивает, не проронив ни слова. Кислый горячий чай обжигает ее губы, но она этого не замечает.

Он действительно сильно изменился. Она бы сама ни за что его не узнала. Если у Варвары когда-то и был настоящий друг, то это был он. Только Варя помнила его еще круглолицым и ушастым. Он старше ее на пару лет, и в отличие от всех остальных встречавшихся ей детей, он не был к ней ни враждебен, ни равнодушен.

В их последнее лето, они особенно много времени проводили вместе. Он катал ее на багажнике своего велосипеда. Того самого, красного. Они рисовали на асфальте и вместе строили песочные замки. Чаще всего он присматривал за младшим братом, а не играл с мальчишками, а когда все же он встречался со сверстниками, случались драки. По сравнению с ровесниками, он был довольно маленьким и худым мальчиком, но жаловались на него постоянно, словно бы он не ребенок, а зверь, выросший лесу. Варя этим словам не верит до сих пор. Да и как в такое поверишь, когда она помнит, как он носил ей конфеты, мирно наблюдал, как она и его младший брат играют в догонялки. Он учил ее играть в карты и рассказывал детские шутки целыми сборниками.

Сердце пронзает укол от чего-то давно забытого, непонятного и почему-то вызывающего тревогу. «Нет! Прекрати! Хватит!» – пищит что-то детское и испуганное внутри. Варя слегка трясет головой и все становится на свои места. Она очень мутно и путанно помнит свое детство, да и не стоит его ворошить, все это давно забыто, а может его и вовсе не было. Теперь он другой человек, и она тоже. Все это уже совсем неважно.

Путь в магазин не столь долгий, но Варвара передвигается медленно, размеренно прогулочным непринужденным шагом. Конечно, Татьяна Родионовна просила быть расторопнее ради горячего хлеба, и ее можно понять. Горячий хлеб – одно из самых приятных удовольствий, которое может себе позволить человек, живущий в глуши. Тем не менее, удовольствие от столь редких вылазок за стены дома тоже важны. Затянутое синеватыми тучами солнце и влажный застойный воздух перед дождем делает все цвета вокруг контрастнее, а звуки чуть приглушеннее. Совсем недавняя застойная сухая жара переменилась до неузнаваемости всего за пару часов.

Мимо Варвары на большой скорости пролетает старый Москвич, и ее накрывает волной густой пыли с колеи так, что волосы разлетаются в разные стороны, и пока она их поправляет на место, пыль усаживается обратно на дорогу, ожидая следующего полета от какой-нибудь старой безобразной машины. Постепенно серая грязная пелена рассеивается и открывает вид на старые перекрашенные ста слоями краски деревянные дома, а так же неизменно красный и белый кирпич, серые шиферные и ржавые металлические крыши.

Поворот за поворотом возникают и исчезают старые воспоминания: здесь у старого забора и склоном под кручу, она разбилась на своем первом и последнем велосипеде, а здесь, около большой рыжей трубы, пролегающей через ров, она пускала воздушного змея вместе с двоюродной сестрой и братом. Они были старше нее и бегали быстрее, в попытке их догнать она споткнулась о камень и разбила колени. А здесь, на этой площадке, она ждала маму и… это она вспоминать не хочет. Поежившись, она поджимает руки под себя посильнее, скрестив их на груди.

Еще через пару улиц, посреди опустевшей, заросшей полынью и чертополохом местности, которую избегает каждая живая душа в этой деревне, устроилась старая большая церковь. Когда-то, бесконечно давно, она была центром для местных верующих. Она цвела, купалась в солнечных лучах и пахла ладаном, разнося этот запах далеко за пределы поселка. Сейчас, все ее бревна, доски и торчащие гвозди черны от сырости. Окна выбиты, изувечены, а вход завален. Как про нерадивого родственника, в Старинском дети только и делают, что травят страшные байки об этой церкви. Почему же ее не снесут? Как большинство ветхих построек, напоминающих о счастливом прошлом и навеивающих тяжелую тоску об упущенном. Загадка. Даже старые пьяницы не смеют подходить к ней близко, не стащили ни единого бревна, и в самую стужу даже бродячая собака в нее не зайдет. Тем временем, падающий деревянный купол все больше становится решетом, возможно хотя бы время победит его.

Можно было бы пойти по центральной дороге, широкому, пускай и давно растрескавшемуся, асфальту, но Варя предпочитает сдвинуться в сторону узких и извилистых троп через заросшие кустами репейника развалины. Эти забытые богом места заставляют думать ее о том, что все в этой жизни не вечно, и все проходит, увядает и перестает быть важным, даже Старинский, каким бы вечным он не казался.

Вагончик неожиданно пугает своим видом из-за кустов на горизонте. Тот, кто придумал сделать это магазином, наверное, был гением. И никто на самом деле доподлинно не знает настоящее название вагончика, зарегистрированное на документах, и черт с ним, не нужно ему никакое название. Каким словом еще можно назвать разваленный, выгоревшей под палящим солнцем, имеющий совершенно потерянный вид среди густой зелени, заржавелый ящик. Даже здесь, люди стремятся облагородить свое существование. Прямо перед вагончиком простираются яблоневые деревья, смородиновые кусты и протоптанная тропинка, ведущая к лавочке, что всегда занята неспешными пьющими зеваками.

На людной дороге приходится здороваться буквально с каждым встречным. Ты их не знаешь, но они всегда знают тебя. Этот ритуал смущает, но быстро входит в привычку. Бывало, после Старинского приезжаешь в город и давай на улице привычке «приветы» раздавать прохожим.

Внутри вагончик лучше, чем снаружи, но места в нем всегда катастрофически мало. Плотно расположенные витрины позволяют войти внутрь не больше, чем паре человек, от этого образуется заметная очередь снаружи. Несмотря на атмосферу запустения и заброшенности деревни, полки в столь маленьком магазине забиты до отказа. Кроме единственной полки с хлебом – его здесь полностью разбирают еще до десяти часов утра. Само убранство сильно смахивает на кухню. Самодельные деревянные стеллажи, обклеенные изрезанной и запятнанной клеенкой, просятся в отставку, и все же добросовестно служат этому месту. Самое непостижимое в вагончике, это подсобка. При невероятно малых размерах, не сменяемая желтая штора представляет собой дверь в «волшебный шкаф». Никто не знает какого она размера, и как она вообще умещается в столь узком пространстве. Но в ней хранятся огромные запасы колбас, шпрот, сладостей и даже канцелярских товаров. Дело тут точно в незримом расширении. Уха касается тонкое жужжание крепких прозрачных крыльев и тут же умолкает, присев на пачку с подсохшими овсяными печеньями. Прямо посреди низкого потолка, очевидно вместо шикарной люстры, здесь висит покачиваясь липкая лента для мух. Мух здесь бывает так много, и они так хитры, что порой никакая ловушка их не берет, и приходится закрывать магазин на несколько часов для вытравки дихлофосом. Вот и сейчас, одна из самых ловких сумела полакомиться и оторваться с места, оставляя раскачиваться желтую тюрьму вместе с наиболее слабыми и глупыми сородичами.

Уже час дня, горячий хлеб раскуплен, а значит очереди не предвидится. Неуверенными шагами Варвара протискивается между окном и холодильником. Ждет, пока грузная женщина в домашнем халате договорится с продавщицей о своих личных проблемах. Варя старательно не привлекает внимание, рассматривает с интересом мороженое в холодильнике.

Продавщица этого магазина всегда напоминает того самого бармена в кабаке старого вестерна. К ней приходят люди не за хлебом, колбасой или мороженым, к ней приходят излить душу. Ко всему прочему, она всегда во время чужих душеизлияний делает слегка отреченный вид, намывает прилавок или достает тетрадку с калькулятором, дабы посчитать чужие долги. Тем не менее, в этих краях не найти более внимательного и чуткого слушателя, чем она. Судя по всему, тетя Надя, являясь здесь главным консультантам по чужим проблемам, имеет досье на каждого жителя. Она могла бы возглавлять местное КГБ или, например, стать главным информатором для мафии.

Наконец, тучная фигура в халате складывает свои покупки в тканевую сумку, показывая тем самым окончание их сеанса «психотерапии». Настает очередь смущенной Варвары, нервно теребящей свой пакет. Дама в халате прищученными глазами сверху вниз одаривает бледную худую девочку крайне подозрительным взглядом. Варвара тихо кивает и добавляет пресловутое «здрасти». Получает в ответ еще более холодное и подозрительное «здрасти». Тетя Надя, напротив, явно ожидает ее очереди, не заинтересованная разговором с уходящей барышней, уже испускающей отдышку на трех маленьких ступеньках, ведущих на улицу. Как только та оказывается за сетчатой дверью, Тетя Надя бросает тряпку для натирания прилавка, и глаза ее жадно рассматривают новую гостью.

– Какими судьбами, красавица! – нетерпеливо срываются с ее губ слова, и от широкой улыбки становятся видны белоснежные, острые на вид зубы. Варвара улыбается в ответ. Она всегда считала тетю Надю удивительной женщиной. При ее однообразном существовании, в течение многих лет работы продавщицы, она имеет удивительную тягу к жизни, к событиям и новостям. Даже тело ее выглядит более жизнеутверждающе, чем у остальных жителей. Она стройна, но руки ее необычайно крепки. Одета она всегда по форме, официально, в выглаженном, кристально-чистом фартуке, а на голове всегда причудливая заколка, дополняющая ее добродушный образ.

– Здравствуйте. Да, вот приехала… – от такой заинтересованности к своей персоне Варвара чувствует себя неприлично смущенной, переминается с ноги на ногу, прячет глаза где-то в коробках с конфетами.

– Надолго ли ты в наши края? – задумчиво вдается в подробности зеленоглазая продавщица, облокачивается на прилавок, подтягивается лицом ближе к посетительнице. Теперь с виду она напоминает кошку.

– До конца учебного года, думаю.

– Экзамены здесь сдавать будешь? В городе их сдавать гораздо лучше… – не отрываясь от диалога, тетя Надя показывает жестом подать ей список, что написала бабушка. Варвара не сразу догоняет ход ее мыслей, нахмуривается, вздрагивает и лишь потом протягивает измятый листок.

– Так уж вышло… – голос Вари дрожит и даже слегка переходит на писк.

– А кем хочешь стать, когда вырастешь, определилась? – продавщица одновременно читает и задает вопросы. Отрывается от листка и невзначай охватывает взглядом прилавки и полки с товарами.

– Ну… я люблю рисовать, так что в мечтах, я, наверное, художник-иллюстратор, но денег на такое у нас нет. Да и бабушка уверена, что это выдуманная или несуществующая профессия, ей больше по вкусу технолог или бухгалтер, – отвечает Вара с кривой ухмылкой на лице, попутно удивляется, откуда в ней такая откровенность.

Тетя Надя в это время грациозно достает с верхних полок каши, делает почти балетные развороты к холодильнику за колбасой и ныряет под прилавок, доставая пакет с сахаром. Все это в точности напоминает танец.

– Ох уж эти старухи! – громко смеется в ответ она, – ну, ты не слушай ее! Не ей твою жизнь жить. Помни, деточка, что чужие советы часто до добра не доводят, – одаривая Варвару спокойной улыбкой, она укладывает все указанное на листке в пакет.

– Да уж, и это тоже совет, – бубнит себе под нос Варя, в надежде что эта фраза останется не услышанной.

– Да, и тут ты права! Ах, вот еще, чуть не забыла. Поздно ты пришла, хлеб давно разобрали, в следующий раз приходи пораньше, а пока возьми мой.

– А… нет-нет, что вы, я сама виновата, не стоит!

– Да-да, возьми, у меня еще есть! Бабушка твоя будет жутко злая, знаю я эту каргу! – подмигивая, с улыбкой тетя Надя заворачивает две буханки белого мягкого хлеба в пакет, – с вас двести сорок девять рублей! – от ее громкого голоса кажется даже стены сотрясаются.

Варя знает, что тетя Надя и Татьяна Родионовна очень даже ладят, и подобные выражения скорее безобидная шутка, вполне ожидаемая и не несущая ничего злого. И все же, к подобным выходкам доброты и заботы Варя не привыкла, и теперь думается ей, что она за это будет что-то должна. Варя перебирает деньги в кармане и наконец отсчитывает нужную сумму, кладет ее прямо в вытянутую руку зеленоглазой продавщицы.

– Спасибо большое!

Варя берет пакет за ручки и спускает с прилавка.

– Танечке ни слова, не беспокойся, – почти шепотом отвечает продавщица.

– Спасибо вам, до свидания!

Варя быстро берет пакет и бежит к выходу, скорее от неловкого общения подальше. Кажется, тетя Надя не привыкла к столь мимолетным диалогам, от чего слегка растеривается, и, наконец, когда Варя уже переступает сетчатую дверь, звонко в след раздается ее голос:

– Варя!

– Что?

– У тебя точно все в порядке? Если тебе нужна какая-то помощь… – ее голос льется нервно и участливо, словно она знает что-то, чего не знает Варвара.

Ничем не спровоцированные опасения и жалость?

– С чего вы взяли? – холодно и четко вдруг отвечает Варя.

– Нет, я ничего… просто знай, ты не одна, – чуть менее встревожено и более тепло отвечает продавщица.

– Спасибо, я знаю. До свидания, – еще раз более четко и холодно повторяет Варвара, попутно дарит тете Наде подозрительный и неуверенный взгляд. Поспешно выходит на улицу.

Первый вдох свежего воздуха дается с трудом, прерывисто. Слишком странный разговор, было в голосе этой женщины то, чего раньше Варвара никогда от нее не слышала. Тревога? И с чего ей, Варваре, нужна какая-то помощь? Может быть, бабушка ей что-то рассказала? Варвара четко убежденная в том, что жалость ей не нужна, как и чужое сочувствие или забота, покрепче сжимая ручки полного пакета с продуктами, идет дальше. Старается ни о чем не думать.

Улица за улицей пролетают в ненавязчивых мыслях. Взгляд, опущенный вниз, прикован к ногам, а ноги быстро перебирают по мертвому асфальту. Дорогой эту субстанцию, состоящую из ям, камней пыли, грязи, не назовешь.

Вдруг Вариных ушей касается чей-то звонкий смех, юные голоса, басистые и ломающиеся, но с нотками знакомых ей интонаций. Сердце трогает страх, накатывает волна адреналина. Она оглядывает все вокруг, ищет где спрятаться. Рядом никого нет, но голоса становятся все ближе. С одной стороны простирается здание местного управления, с другой – старый, пустой Дом Культуры. Скорее всего идут из парка. Не думая больше ни секунды, она ныряет за забор здания управления и заворачивает в его палисадник. Хвала разросшимся запущенным кустам, присев на корточки за которые, можно надежно спрятаться.

Голоса все громче и громче наполняют улицу. Сколько их? Точно слышно Кузьмина, Филиппова и, чей же это голос… Ваня Тарасов – точно. А с ними Ильина и Андреева.

Кучка молодых ребят проходят настолько близко, что напрягать слух для подслушивания не приходится.

– Как долго еще Зою ждать?! Задолбала она со своими походами! – пискляво и требовательно жужжит Маша Ильина.

– Ну, поступление в академию для нее важнее твоего пропущенного дня рождения! – слышится безразлично ровный ответ Андреевой Кати.

– Нашлась вояка! Боюсь, что Сашка ее с войны не дождется! – насмешливый ответ Маши не заставляет себя ждать.

«Вербина уехала? Джек Пот! Жить стало на сорок процентов проще». Мальчишки идут молча, но вот один из них ускоряет шаги и останавливается прямо напротив затаившейся в кустах Вари. Всматривается в густую листву, точно что‑то ищет. Варино сердце моментально сжимается, дыхание становится тише. Предчувствие подсказывает, что нужно делать ноги отсюда как можно скорее.

– Я вам говорю, я точно видел, как она тут шла, – продолжая обыскивать глазами местность, тараторит Кузьмин.

– Да-да, я тоже слышал, что она приехала последний год отучиться! – тут же подтверждает Тарасов.

– Что, в городе с ней не справляются? – насмешливо вырывается писклявый голос Ильиной.

– Скорее всего, мамаша ее опять начудила, – на выдохе, словно ветер, льются слова Андреевой.

– Да ушла она уже, мы ее не догоним. Бегает она быстро, – слышится разочарованный голос Филиппова.

– Да не могла она так быстро. Чую, где-то тут прячется! – с этими словами, Кузьмин резким движением садится на корточки и разглядывает девичий силуэт через листья кустарника.

Теперь точно пора бежать! Пакет с продуктами остается в кустах.

«Потом заберу».

С низкого старта Варя бежит за здание управления, точно зная, что там есть дырка в заборе, предназначенная для таких отступлений. Бегает она действительно быстро, только вот места мало для маневра. Ноги совсем не чувствуются, только бьющееся сердце и суженное сознание приказывают ей не останавливаться. Сейчас она не человек, а кролик, загнанный в угол.

За спиной слышится: «Беги за ней с той стороны!»

Значит догадались. Варя не оборачивается, но за спиной точно чувствует постороннее присутствие, слышит чужие ноги, сбивающие ритм. Варя на секунду, перед самым забором дает себе возможность оглядеться. Ошибка. Как только она поворачивает голову, бегущий за ней Кузьмин успевает схватить ее за шиворот и преградить путь ногой.

Падение. Громкое и не самое мягкое. К несчастью, бежала она по выложенной камнями дорожке. По ногам и рукам моментально расплывается звенящая боль. Конечности перестают слушаться. Варвара стискивает зубы, старается не выдать свою боль.

Одноклассники сливаются воедино со всех углов. Становятся в кучку перед пойманной жертвой. Она тоже собирает тело в одну кучу, пытается отползти подальше и встать.

– Фуф, догнал! – победно вырывается из рта Кузьмина, – ты че убегаешь? – вопросительный взгляд небрежно касается отползающей Вари.

– А зачем догоняли? – задает встречный вопрос она.

– Реально, какого хрена? – брезгливо слышится возглас Андреевой.

– Тс, молчи, дура! – прерывает ее Тарасов, указывая ей жестом замолчать.

– Да так, поговорить хотели. Как-то это неприлично, не здороваться со своими старыми друзьями и прятаться в кустах! – выцеживает из себя Ильина, присаживаясь около Вари на корточки.

– Не помню, чтобы мы были друзьями, – отряхивая свои ноги от пыли и грязи, протягивает язвительно Варя.

– Ну как же. Сколько лет, сколько зим. Мы соскучились, а ты нет? – Кузьмин обходит ее кругом, пока Варя пытается встать на ноги и у нее почти получается. Оказавшись у Вари за спиной, он вдруг хватает ее плечи и давит на них с такой силой, что она падает обратно.

– Ты сиди-сиди, не вставай. Отдышись, переведи дух, не спеши, – голос его звучит спокойно, размеренно, с издевкой.

Сейчас они кажутся страшнее, чем раньше. Объяснением этому можно считать то, что они повзрослели, обзавелись формами, ростом, некоторые даже бородой, а Варя вот осталась маленькой, угловатой и худой.

Варя в голове прикидывает следующие их действия. Во всяком случае, Кузьмин, обладая уникальной внешностью переростка, так и остался пятиклассником в душе. Остальные, может и поуспокоились, но под влиянием лидера-идиота, будут делать все, что он скажет. Маша Ильина, как истинная «звезда» класса, будет содействовать своему парню, подливая еще больше масла в огонь. Андреева молча постоит в сторонке, делая вид, что ее это не касается. А остальные – пустышки, по одному они просто пыль.

«Ну вот и настал конец Варваре».

Кузьмин в очередной раз берется за ее плечи, прижимая к земле.

Ильина раскидывает свои белые локоны во все стороны, показывая свое женское превосходство, хотя размер груди показывает его гораздо эффективнее. Присаживается ближе к маленькому бледному лицу и проводит пальцами по раскрасневшимся от бега щекам, убирая налетевшие на них кудри.

– А ты выросла хорошенькая, я бы даже сказала миленькая, – ехидная улыбка ползет по ее лицу.

За спиной Тарасова мелькает чья-то тень, слышатся посторонние шаги в саду.

«О нет, только не Вербина! Умоляю, только не Вербина!»

Внутри себя Варя съеживается до состояния изюма. Ладони потеют, тело пробивает дрожь.

Из тени садовых деревьев звучит мужской холодный и угрожающий голос.

– Эй! Чем заняты?!

Варя зажмуривает глаза, слышит недоумевающие возмущенные столпившихся одноклассников: «Э-э-э» и «Че надо».

Медленно, со страхом приоткрывая один зажмуренный глаз, она видит, что Паша Чернов с рюкзаком на перевес уже растолкал половину компании и уперся звериным злым взглядом прямо в Кузьмина, заметно ослабившего свою хватку.

Сейчас она смотрит на него как на спасителя, озаренного благодатным светом.

– Болтаем, и тебя мы в эту беседу не приглашали! – остро язвит Маша своим писком.

В ответ Чернов шпарит ее презрительным злобным взглядом из под бровей. Так быстро замолкает, прикусывает язык, прячется за спину Тарасова.

Кузьмин отпускает Варины плечи, расправляет спину и перешагивает через нее навстречу к непрошеному гостю. Чернов сбрасывает с плеча свой рюкзак и подходит к нему еще ближе.

– Что-то мне не нравятся ваши разговоры. Может со мной на равных кто-то поболтать хочет? – холодный пронзительный басистый голос раздается по всему саду.

На секунду он пугает и Варвару, ее тело с непривычки дергается, но тут же снова застывает. Они не будут лезть на рожон. На этот раз, она спасена.

Кузьмин окидывает хищным взглядом противника, но по его телодвижениям видно, как он боится. Времени думать у него нет. Кузьмин признает поражение, проходит мимо Паши, одной рукой приобнимает Ильину и демонстративно разворачивается к выходу.

– Потом, как-нибудь поговорим! – трусливо бросает поверженный, чтобы оставить последнее слово за собой.

Паша смотрит им в след не отрываясь. В нем вскипает злость, вены на шее надумаются, взгляд ужесточается, руки напряжены, и кажется вот-вот разорвутся от накопленной ярости. Еще немного и он бросится на Кузьмина, и на этот раз Кузьмин точно не уйдет от ответственности.

«Лишняя драка для Чернова хорошей славы ему не принесет, тем более со школьниками. Нужно его отвлечь».

Варя громко, почти натурально прокашливается. Чернов поворачивается к ней, и его взгляд не становится мягче. Брови нахмурены, синие глаза, кажется, темнеют с каждой секундой. Варя пытается встать, но ушибленная нога упрямо не разгибается, из разбитого колена пробегает струйка алой свежей крови.

Он молча берет Варю за предплечье и поднимает на ноги, словно она полая внутри кукла. Оказавшись так быстро на ногах, она судорожно отряхивается, пытается в голове подобрать слова, но ничего не выходит.

– У тебя все нормально? Идти сможешь? – раздается уже более спокойный уравновешенный голос, и все же холодный как лед.

– Да, все нормально. Кхм. Спасибо, – отвечает Варвара тихо, виновато.

– Придумай что-нибудь с этим. Научись стоять за себя, тебе еще с ними учиться, – грубо отрезает он, и не выжидая ни секунды, накидывает свой рюкзак обратно на плечо. Разворачивается, пропадает где-то за забором.

– Пока, – шепчет Варя в ответ.

Несколько минут Варя не сходит с места, ждет, когда боль в ноге поутихнет, и ей можно будет начать двигать. Пытается собрать мысли в единое целое. Не выходит. Аккуратно направляется к оставленному в кустах пакету. Озирается по сторонам. Вокруг тихо, никого нет. Несется домой, прихрамывая, насколько это возможно быстро. Через четверть часа проносится через крыльцо, прячется в своей комнате.

Следующие два дня из дома никто не в силах ее вытянуть. Первый вечер проходит в тряске и раздумьях. Нервы накалены, пугается каждого шороха, не находит себе места, думает о словах Чернова. Спит как убитая. Татьяна Родионовна загружает ее работой по дому. И во время долгой и тщательной уборки она приводит мысли в порядок.

Когда-нибудь ей придется выйти из дома. Паша Чернов не всегда будет случайно проходить мимо. А было бы очень удобно. Он был прав, ей нужно научиться себя защищать, причем давно.

«Носить с собой нож? Бред какой-то, даже достать вовремя не смогу, не то что поранить кого-то. Нанять кого-то для защиты? А чем платить? Учиться драться тоже бесполезно, с ее-то габаритами. Остается опять только бегать и прятаться».

При мысли о том, чтобы пройтись и проветриться, на Варю накатывает волна адреналина и возбуждения. Хотя по правде говоря, в том числе, ее посещает странное предчувствие, что шайка Кузьмина ближайшее время ее не тронет. Пусть сейчас все из них остались целы, это не значит, что они забыли тот день. В другом случае, не убежали бы, как последние трусы. Гораздо больше теперь Варвару волнует возможность снова случайно встретить Пашу Чернова и сгореть от стыда.

***

Дни ползут медленно, как стая улиток. Набор осточертевших повторяющихся дел размягчают мозг, делают руки слабыми и ломкими. Варвара смотрит на восходящее солнце за окном, внезапный прилив сил и энергии вот-вот заставят ее подняться, сделать что-то немыслимо талантливое и полезное! Так бывает со многими по утрам, а ближе к обеду эта уверенность в близких свершениях смешивается с рутиной, обязанностями и тысячами «но», чтобы к обеду обернуться в «завтра» или даже с «понедельника», а может быть и в «кому это надо». Лишь немногие хватаются за эту каплю свежего притока волшебных сил и меняют мир к лучшему, пусть даже только у себя в голове.

Сидя дома, рисовать получается не то что бы талантливо, раз за разом приходится выбрасывать страшное по финансовым отчетам количество бумаги и краски. Что-то срочно нужно менять, вдохновиться, ловить свежий поток! Это утро, этот холодок и восход созданы для того, чтобы дать что-то новое мысленному взору.

– Я отлучусь на пару часов сегодня, – поедая уже третью гренку по счету и запивая ее чаем, бубнит с набитым ртом Варвара.

– Куда это ты собралась? – напряженно спрашивает Татьяна Родионовна, отворачиваясь от плиты, и вскидывает острую бровь наверх к седым волосам.

– Хочу проветриться, соберу иван-чай, порисую на свежем воздухе, – стараясь наиболее непринужденно звучать, говорит Варя.

– Дома тебе не сидится! Во дворе рисуй, а травы у тебя и так полные шкафы, разобрала бы!

– Ладно тебе, я же здесь не пленница?

Бабушка заметно теряется и рдеет, ерзает на своем месте, и наконец выдает:

– Пленница, не пленница, какая разница, дел тут по горло, а ты шляться без дела собралась!

– Хорошо, напиши мне список моих дел, и я сделаю все сразу, как вернусь. Я ненадолго, можешь не волноваться.

– Сейчас я тебе напишу! Ох напишу, художница хренова, лучше бы алгебру с русским языком учила, к экзаменам готовилась! Школу закончишь, я тебя здесь держать не буду, чем будешь, рисунками-писюльками своими зарабатывать?

– Да, я понимаю…Оставь мне кусочек чего-то приятного, хотя бы этим летом, хорошо? Обещаю, что не заставлю тебя терпеть меня больше, чем нужно, – мило улыбаясь отвечает Варя.

Она в последний раз заглядывает своей бабушке в глаза и уходит в комнату, уныло шаркая ногами и унося за собой любимый чай. Татьяна Родионовна поджимает губы так тесно, что и тисками не разжать. И все же, она молчит и не бежит вдогонку, с претензиями на молодую глупую дерзость.

Как и вечность назад, на Варваре ее старый драгоценный рюкзак, чья-то из давно умерших родственников клетчатая теплая рубашка и любимая музыка в перемотанных изолентой наушниках. В течении получаса, двор за двором, закоулок за закоулком, она не сворачивает со своей тайной тропы. Она точно знает, как обойти школьный двор и оказаться там, где никого не будет, где никто не станет ей мешать. Ей встречаются обделенные заботой и щедро выстроенные когда-то дома. Стирая подошвы старых кроссовок, поднимается в гору извилистой тропой через пыльные проулки. Выходит у величественно разбитого временем Дома Культуры. Всматривается в его пустые широкие окна, видит в них лишь собственное отражение. Скромно выстроенный вокруг него, огороженный тротуарной плиткой, окутанный тополями, парк дремлет. Опасливо переходит дорогу. Проскальзывает меж двух невзрачных домов, еще не покинутых людьми. Одна маленькая заросшая тропинка ведет в поле на другой стороне дороги. Здесь не выкашивают траву, и она год за годом становится выше. Если с тропы не сбиваться, то можно набрести на лежащее там бревно, на нем Варвара когда-то давно проводила большую часть своего свободного времени.

Бревно так сильно погрязло во мхе, цветах и траве, что отыскать его та еще задачка. Это место почти ее забыло и за ненадобностью стало совсем зарастать.

Варя плотнее укутывается в клетчатую рубашку, скромно усаживается на край бревна, и теперь это все равно что сидеть на земле. Глубоко вдыхая воздух с кончиков ржаных колосьев и зарослей пожелтевшей от солнца травы, она закрывает глаза и считает.

«Раз… Два… Три…»

Впитывает в себя и запоминает сказочный свежий воздух, беззаботный шелест золотистых колосьев, далекие крики птиц, стрекот сверчков, жужжание ос. Постепенно робость и стеснение от внезапного возвращения оттаивают в теплых лучах солнца, и Варвара постепенно сползает на траву, ложится на нее и чувствует, как спину прокалывают стебли и ветви, как касается ее сырая земля и омывает кристальная роса. Вдох, рывком, и выдох, совсем медленный. Где-то недалеко бежит полевка, а может быть маленький еж. Перед глазами голубое чистое, нетронутое временем небо, яркое солнце слепит, и пушистые колосья ржи бросают на нее свою тень, свисают, тянутся поцеловать ее, как собственное дитя. Этот ветер самый приятный из тех, что когда-либо касался ее щек. Веки дрожат все медленнее, она поддается искушению. Яркий свет солнца затягивается красным полотном, в мысли залетают образы, давно забытые ею.

***

В глубоко спрятанных воспоминаниях Варвары за спиной снова звенит школьный звонок, и она бежит от него подальше, гремя своим рюкзаком, забегает в самую гущу, прячется от чужих глаз. Прячется туда, где людей не бывает, где можно остаться одному и чувствовать себя безопасно. Расстилает маленькое покрывало, наливает из термоса чай, раскладывает карандаши и ластики в ряд, раскрывает любимый альбом, начинает творить. А как только близится закат, и по полю начинает бродить холодный и безжалостный ветер, она аккуратно складывает свои драгоценные вещи в обратном порядке и бежит домой, чтобы поскорее согреться.

Очередной осенний день сменяется предыдущим и один из них ненароком, неуклюже хватается за ее сонное сознание, оставляя за собой след.

Это был первый учебный день шестого класса. Бабушка забрала Варю домой, в Старинский. Мама тогда совсем потеряла себя, лишилась очередной работы. Надежды на нее не было, и Татьяна Родионовна взяла все в свои руки. Варя была сильно напугана, она не знала, что делает, когда звонила бабушке и попросила ее приехать. Только потом она поняла, что мама осталась со своей болезнью одна. Жить с бабушкой вдвоем было непривычно, иногда даже страшно. Варя привыкла быть сама себе хозяйкой, но здесь приходится подчиняться строгим правилам.

Учиться в школе и раньше было не подарком. Дети жестоки. В деревне каждый знает, где ты живешь, что ты ешь, и кто твои родители. Среди особо одаренной молодежи эти сведения могут оказаться инструментом естественного отбора.

Варвара никогда не была отличницей, как никогда не была и отстающей, учителя порой ее просто не замечали, а то и с отвращением игнорировали. Она всегда старалась быть тише воды ниже травы, не высовываться, не привлекать лишнего внимания. Друзей она не заводила, и никто не проявлял желания подружится с ней. Варе было комфортно сидеть за партой у затерявшегося дальнего окна, смотреть на мир и на людей со стороны. Иногда она переключалась на пейзажи, простирающиеся из окна, словно урок ее проходит не в кабинете, а там, на улице. Вместо того, что бы учить математику вместе с одноклассниками, она училось вить гнезда вместе с сороками на высоких ветвях деревьев.

Утро выдалось несуразным до раздражения и скомканным. Она совсем не выспалась, но проспала, почти ничего не успела съесть на завтрак, и была почти уверена, что забыла расчесать голову. На улице наступили внезапные холода после знойного лета, так что ей пришлось двигаться гораздо быстрее обычного, чтобы окончательно не замерзнуть.

Перепрыгивая через две ступени, она залетела в холл. В тот момент он напомнил ей место тюремного заключения. Толпа отбывающих срок в одинаковой форме собирается у вешалок и скамеек, кто-то дерется, кто-то разбрасывается чужими вещами. Вакханалия заканчивается только тогда, когда звенит ненавистный звонок.

Варя сельскую школу не любила еще потому, что по сравнению с городской эта была жухлая, холодная и мерзко пахнущая. Все стены здесь были выкрашены в голубую и белую краску советского производства. Мало того, что сочетания цветов порой напоминали психбольницу, она растрескивалась и местами облезала, напоминая о тщетности бытия. Еда в столовой не имела вкуса. Зато запах оттуда доносился всегда один и тот же: тушеной капусты и Вариных тефтелей. Учителя здесь всегда сливались с интерьером и атмосферой, иногда гармонично издавая запах перегара или нафталина. В остальном все как всегда, скрипучие деревянные двери, стулья и парты, пережившие дедов и доставшиеся этим детям по наследству.

Варя дождалась, когда большинство учащихся разойдутся к своим кабинетам, и затем как можно скорее переобулась в чистую обувь. Она замечала, что иногда кто-то ронял на нее косой взгляд, смутившись, виду не подавала. Скорей поспешила в кабинет, села за свою парту. Захотелось сжаться до размеров изюма в стул поглубже, чтобы забыть это утро.

Вокруг царил шум и гам. Кто-то дрался около доски, потому что один писал, а другой стирал, кто-то кидался бумажками, кто-то громко рассказывал свою историю. Казалось бы, раньше в таком шуме она чувствовала себя незаметно, но теперь ощущает себя запертой в клетке с ястребами. Несколько девочек, сгруппировавшихся у окна, часто кидали на нее прямые взгляды, роняли насмешки. Варвара настойчиво не выражала ничего, медленно раскладывая школьные принадлежности. К девочкам вальяжно подошел очень крупный высокий мальчик, со светлыми, даже рыжеватыми, жидкими волосами. Кивнул в сторону Варвары и что-то громко спросил.

Данил Кузьмин не отличался большим умом, но это не мешало ему иметь очень длинный и грязный язык. Он служил сборником и рассадой сплетен и слухов со всей деревни. Не мудрено, что брал он их от матери, работницы местного управления. Более того, иногда он выдумывал свои, нелепые и гадкие истории, если уж совсем было скучно жить. Ростом, весом, и слабо пробивающимися пушистыми усами он был похож на восьмиклассника, и от того, все старались с ним подружиться. Врагом этому переростку не хотелось быть никому.

Прозвенел звонок, и когда полуживая старая учительница скрипела мелом по доске, Варе в затылок прилетела записка. И хорошо, что сейчас она уже не помнит, что там было написано, помнит только, как охватил стыдливый животный страх, как закружилась голова и бросило в пот, как дрожали онемевшие руки. Здесь все обо всем знают. Ее словно достали из кроличьей норы, стали тыкать в нее острыми деревянными палками, держа подвешенной за уши. Комок подкатил к горлу, но она сглотнула его поглубже, закатила глаза от слез и спрятала их подальше.

К пятому уроку, пока она выходила в туалет, кто-то успел накидать ей в рюкзак мусор. Она поняла это не сразу, только когда полезла за тетрадью. Нашла кучу бумажек, фантиков, кожуру от банана, опилки от карандашей и еще черт знает что. Снова не подавала виду. Попросилась выйти во время урока. Пошла выбрасывать все в туалет. Она хотела бы ответить одноклассникам за все, но ей страшно, потому что их много, а она одна, и жаловаться ей некому. На самом деле, в голову лезли разные мысли, но ни одна из них не задевала по-настоящему. Она не выбирала родителей, но и они не выбирали ее. Будь она смелее, за свои слова и поступки здесь ответил бы каждый. Будь она хоть чуточку сильнее, она бы смогла защитить маму, смогла бы ее вылечить, смогла бы помочь. Она бы смогла все изменить, но она такая слабая. Ничего не получится.

Закончился последний урок. Наконец-то! Спина гудела от усталости. Желудок сводило от голода. Так хотелось спать, что прямо сейчас, на месте, ее глаза закроются и она уснет. Все вещи с парты молниеносно полетели в рюкзак. Стройная, в строгом брючном костюме, слегка постаревшая, учительница Наталья Ивановна громко провозгласила: «Все остаются на своих местах, я оглашаю списки дежурных на эту неделю». Варя предчувствовала неудачу.

После объявления учителя все, кроме Варвары, быстро собрались и ушли из класса. Она была сильно огорчена, но не такая уж это неудача, по сравнению с остальными. Оставила рюкзак на месте. Взяла ведро и спустилась вниз за водой. Обратно она несла тяжелое ведро, как могла, двумя руками, надрываясь на последнем издыхании. Поставила его около доски. За спиной послышался хлопок. Варя резко выпрямилась и обернулась. Дверь захлопнулась.

Данил и еще пара одноклассников за дверью, двое за учительским шкафом и под партами. Еще один щелчок. Кто-то закрыл дверь ключом снаружи. Дети перекидывались дурацкими шутками и громко смеялись. Подходили ближе. Варя не знала, чего они от нее хотели, чего ждать, и что в этой ситуации делать. Ловушка захлопнулась.

Данил держал ее сильными ручищами, прижимая к полу, а остальные писали черным маркером разные непотребства на руках, на шее, лице. «Не кричи, тварь, а то еще больнее будет!» – запомнилось на всю оставшуюся. Она не смогла ничем ответить и молча ждала, когда все закончится. Веселье продолжалось не так долго. Поглумившись вдоволь дети, неспешно и обыденно ушли домой, по своим делам. Варя запомнила самое довольное и счастливое лицо из всех, принадлежащее медно-рыжей Зое Вербиной. Она не смогла уйти не попрощавшись. От нее напоследок Варя получила первый пинок, скорее унизительный, чем болезненный. В последующем будет гораздо больнее.

Первые десять минут она сидела на стуле и обдумывала происходящие. Ждала, когда прозвенит звонок, и все разбредутся по кабинетам или уйдут из школы.

Накрыла себя ветровкой и вышла из кабинета. Дверь в туалет была сломана и не закрывалась. Варя старалась тереть бранные слова на руках как можно быстрее, чтобы никто не увидел. Через немалый промежуток времени поняла, что маркер не смываемый. Не сдержалась, заплакала. Она плакала даже не от того, как выглядит, а от того, что поняла, так теперь будет всегда. На секунду ей показалось, что ее клеймили, надписи не сойдут с нее никогда. Она плакала и терла руки с такой силой, что кожа не выдержала и начала рваться, наружу показались капли крови, а потом и вовсе залили тонкую, еще совсем детскую руку. В рану попало мыло и противно защипало.

Возле двери туалета послышался звук шагов, и глухой стук. Варя хотела спрятаться в кабинке, но когда подняла голову, то поняла, что уже поздно. Светловолосый синеглазый мальчик от увиденного уронил свой рюкзак. Она быстро вытерла слезы и забежала в кабинку, оставляя за собой след из капель крови. Она была уверена, что он нападет на нее, и все повторится. Сглотнула слезы, постаралась взять себя в руки. Нет, никто здесь ее не тронет. Когда услышала отдаляющийся звук шагов, то аккуратно вышла обратно. Смирившись наконец с тем, что стирать эти надписи водой и мылом бесполезно, Варя натянула куртку с капюшоном так, чтобы лица и рук в ней было не видно. Поспешила домой. Она бежала, опустив голову в пол, словно искала что-то у себя в ногах, миновала коридор и дальше спустилась по черному ходу. Ступени вылетали из-под ее ног. Школьный двор почти уже был позади.

Около стадиона, она почувствовала что-то странное, но знакомое. Похожее, на зов. Ноги сами пронесли ее метров сто, в противоположную от дома сторону. Затем послышались чьи-то жалобные стоны, и тогда Варя зашагала быстрее. Она точно знала, что там происходит что-то, на что она может повлиять.

За синим железным забором она увидела знакомый портфель, валяющийся на земле. Звуки почти стихли, но любопытство взяло верх. Аккуратно и беззвучно, словно кошка, она дошла до поворота. Заглянула за него. Увиденное вызвало у Вари странные смешанные чувства восторга и ужаса. Белобрысый мальчик с темно-синими глазами сидел на огромном рыжем однокласснике и бил его по лицу. Варе казалось, она слышит, как отбивается мясо, в то время как глаза второго наливались яростью, кровью, он словно упивался и не мог остановиться. У Данила уже не было сил кричать, его большая беспомощная туша только тряслась и позвякивала.

Вот-вот Данил потерял бы сознание. Варвара всей душой ненавидела огромного придурка, но это ее не остановило. Она громко выкрикнула: «Хватит!» – так, чтобы яростный мальчик услышал и испугался быть пойманным. От раздавшегося звука мальчишка вдруг замер и медленно повернул голову. Пару секунд неотрывно смотрел своими глазами в ее. Она покачала головой неодобрительно и отступила назад. Он медленно опустил руку. Варя поняла, что ей больше не стоит здесь находиться и кому-либо говорить об увиденном. Накрывшись капюшоном, она побежала домой.

Следующий вечер до глубокой ночи Варя оттирала себя спиртом, бабушка успела увидеть только маленькую часть того, что было на теле внучки. Она сильно возмущалась и собиралась идти в школу, но Варя убедила ее, что виновник уже наказан, и авторитета ее приход туда никому не прибавит. На следующий день Данил не пришел на уроки, остальная компания обходила Варвару стороной. Кое‑кто еще из мальчиков тоже был побит, но не так сильно. Она чувствовала себя гораздо лучше.

Еще долго об этом помнили. Ее игнорировали, шептались, разводили слухи, но к этому Варя быстро привыкла. В любом случае, она не собиралась заводить друзей. Уж лучше без них, чем с такими. Бабушка всегда говорила ей, что одному быть полезнее, чем водиться с кем попало.

***

Грезы взрослой, окрепшей Вари, уснувшей посреди живущего своей жизнью поля, тревожит странное чувство, будто кто-то пристально наблюдает за ее сном. Очень тихо подкрался и изучает ее из-за длинных прутьев ржаных колосьев. Варя открывает глаза. Поднимает голову, садится, оглядывает благоухающее поле, на предмет слежки. Замечает странное движение с правой стороны. Рыжие проблески медленно скользят почти не задевая тенкие вольные стволы ржи.

Становится страшно, дыхание учащается, сердце бьется, ускоряя свой темп. Мысленно Варя уже собирается бежать со своего места, но тело отказывается подчиняться такому порыву.

Вдруг из-за травы выглядывает ораньжевый длинный нос с черным влажным кончиком и изящными длинными усами. Через секунду, навстречу ей, выныривает рыжая, очень выразительная дикая морда. Не втретив сопротивления и угрозы, медленно и вольяжно лесная бестия демонсттрирует все свое утонченное тело, покрытое благородной, сверкающей на солнце шерстью. Внимательный взгляд затуманенных белой пеленой глаз, и уверенная походка, она будто точно знает зачем идет. Варя заглядывает ей в глаза и осознает, что время в дымке звериных глазах тянется очень медленно. Лиса не моргает и не скалится, не произносит ни звука.

"Слепая лиса? Поэтому не боится? Не видит меня?"

Варю отпускает страх и окутывает внезапно взявшаяся волна безмятежного спокойствия, словно это не дикий зверь вовсе, а ее личный домашний питомец. Лиса садится напротив и однозначно кивает головой. Зрачки удивленной Вари расширяются до предела, она готова поклясться, что только лиса поздоровалась с ней.

Стараясь не спугнуть друг друга, обе застывают, стараются не дышать. Лиса изящно разбрасывается хвостом с черной кисточкой. Тонкие грациозные лапы сложены, как руки самой аритократичной светской дамы. Они смотрят друг на друга еще несколько секунд совсем молча, пока со стороны дороги не раздается громкий треск. Варя неосознанно оборачивается на звук. Дети на дороге, проходящие мимо, совсем расшумелись. Доля секунды на поворот головы, но там, где сидела лиса, ничего нет. Грудь сжимает беспокойное чувство.

«Может причудилось…»

Варвара еще какое-то время принюхивается к воздуху и прислушивается к шелесту ржи, но признаков кого-либо, кроме нее вокруг, нет. В конце-концов, отчаянно вдохновленная Варя из рюкзака выкладывает пастельные мелки и альбом. Ее руки оживленно играют по бумаге, изображая рыжие, коричневые и желтые линии. С каждой минутой лисица все отчетливее переносится на бумагу. Сотни мыслей скрупулезно проносятся в голове, за тщательной работой, и вот, ближе к закату, перед ней изображен дух природы, грациозный, осознанный и непостижимый.

Свершилось, теперь можно и отдохнуть. Варя собирает все свои принадлежности и неспешно возвращается тайной тропой к дому.

***

Всю ночь донимают невыносимо тревожные сны, проходящие по голове тянущейся болью, от чего Варя неоднократно просыпается и долго пытается уснуть снова. Позднее утро выдается тяжелым. Опухшие веки больно режут глаза, а лобные доли наливаются свинцом от любого звука и даже слабого света.

Громкими шагами в комнату вбегает Татьяна Родионовна, распахивает шторы. Свет безжалостно поражает глаза, добирается режущей болью до самого затылка. И без того глубокие морщины на лице становятся еще глубже и темнее. Раздраженные и озадаченные глаза, от чего-то особенно беспощадно разглядывают спящую жертву.

– Вставай давай, мне сегодня нужна твоя помощь!

– Сейчас? – сонно и лениво отвечает Варя, держась из последних сил за одеяло.

– Вставай сказала! Дело срочное!

– А что, у тебя другие дела есть?

Татьяна Родионовна, не ответив, хватается за одеяло и с силой стягивает его с Варвары, оставляя ее совсем беззащитной на холодном утреннем, еще не прогретом воздухе. Варвара сопротивляется, не открывая глаз, но сильные руки пожилой женщины побеждают в нечестном бою.

– Хорошо-хорошо, встаю! – Варя отдает ей угол одеяла, бабушка сворачивает его в трубу и победоносно уходит на кухню.

Еще пять минут Варя нежится в кровати, упорядочивая в голове остатки утреннего сна. К сожалению, звуки и запахи из кухни не дают ей как следует прийти в себя, восстановить силы от столь жестокого пробуждения.

– Ну так что за дело ты собираешься мне поручить? – спрашивает Варя, выходя из ванной и присаживаясь за стол.

Татьяна Родионовна резким и громким движением кидает тарелку с кашей на стол.

«Какая забота».

– Позвонили из налоговой. Документов не достает, говорят нужны еще копии. Я, дура старая, забыла их заверить в нотариуса в Белозерном. Время поджимает, они нужны еще вчера! Пень этот трухлявый, еще половину бумажек забыл отдать! Я сейчас в управление побегу за справками, а у меня давление скачет, голова раскалывается…

– Так, я поняла, ты хочешь чтобы в Белозерный поехала я?

– А кто еще? В обед должны зерно привезти, я везде не успею.

– А во сколько автобус?

– Автобусы сегодня не ходят! Всех соседей обошла, никто, сволочи такие, ехать не хотят, как сговорились! Тут этот, Чернов, на велосипеде за молоком приехал, пришлось его просить. Тот-то, конечно, согласился, да не доверяю я ему.

Варя давится кашей от неожиданности, прокашливается и выдавливает рваные от неуверенности слова.

– Ну и не доверяй!

– Ты слушаешь, что я тебе говорю?! Документы срочно нужны, сегодня‑завтра последний срок сдачи! Выбора нет, поедешь на его машине. И без глупостей!

– Может я пешком или на велосипеде?

– И дня через четыре вернешься, если не помрешь! Давай жуй быстрее и собирайся!

Вместе со словами раздается звон посуды, которую Татьяна Родионовна безжалостно разбрасывает по местам, то и дело забывается и путает что‑куда. От нервного напряжения, кажется сжимаются даже стены и полок.

Оставив недоеденным половину завтрака, Варя идет одеваться. Напряженное молчание заставляет ее двигаться бодрее и вместе с тем скованнее. Джинсы, майка, рубашка. А больше ничего и нет. Несколько рваных движений расческой, и волнистые волосы пушатся как ранний одуванчик.

Татьяна Родионовна в поисках нужных ей документов по всем залу утраивает разгром. Открывает все шкафы, старые секретеры и серванты. Выброшенное на пол барахло невольно вызывает приступ свежих будоражащих воспоминаний. Варя нервно приглаживает волосы на голове. Растерянно подбирает с пола случайные вещицы, шарф, бусы, альбом, прижимает их к груди. Через несколько секунд приходит в себя, откладывает лишнее в строну и берется за что-то более важное. На глаза попадается обувная коробка, заполненная белой бумагой, исполосованной напечатанными буквами и синими круглыми печатями. Тонкие пальцы перебирают листы, неловко режутся, длинные строгчки слов тянутся друг за другом, но ничего из прочитанного не усваивается в еще сонной голове.

– Нет их тут! Все у него оставила, чтоб его!

– Так, это понятно, а убирать это все, кто будет? – холодно закатывает глаза Варвара.

– Не волнуйся, приедешь – уберешь.

Из кухни доносится знакомая надоедливая мелодия старого искалеченного жизнью телефона. Татьяна Родионовна вылетает из комнаты, постанывая о своих проблемах с давлением.

Варя прибирает стопку бумаг на место в картонную коробку. С усилием поднимает ее, переступает босыми ногами через хрупкие вещи, подбирается к высокому широко раскрытому шкафу. Поднимается на хлипкую табуретку, не имеющую одинаковых ножек. Предсказуемо одолеваемая несчастным предчувствием, Варя закидывает коробку на верхнюю полку, и как только тяжелый груз покидает ладони, старое дерево ломается с громким треском. Варя летит вниз, на дно раскрытого шкафа, словно со скалы, и думает о том, почему же эту рухлядь не выкинули вместе с динозаврами. Затылок врезается в острый угол деревянного короба. Короткий отчаянный стон боли. Копчик впечатывается в старую книгу. Правый локоть разбит, тонкий слой белой кожи снят пыльным ковром. Сдерживая слезы, Варя шипит, трет затылок целой левой рукой, упирается головой в согнутые колени, пытаясь спрятаться от стыда за собственную неаккуратность. Оборачивается назад, намериваясь дать сдачи злополучной коробке. Но от чего-то приготовленная к атаке рука, становится медленнее на пол пути к цели, а затем и вовсе опускается на деревянную крышку, изучая ее.

В темном забытом углу, словно скелет, прячется темный короб. Странная древесина, пожелтевшая и местами разбухшая. В доме таких больше нет. Варя придвигается ближе и ногтем среднего пальца поддевает тонкую крышку. Внутренности старой коробки пахнут сыростью и опилками, с виду в ней практически нет свободного места. Дно выстроено в плотно уложенные ряды из альбомов, фотографий, открыток, детских тлеющих рисунков, выжженных по дереву картинок. Варя слегка пробегается тонкими пальцами по их верхушкам. Один из альбомов, темный, до тленного почернения, красный, свободнее всех расположенный. Она высвобождает его наружу и с трепетом раскрывает. Черно‑белые, желтые и уже почти пустые фотографии завораживают темные глаза, увлекая далеко за собой на долгие минуты. За очередной из страниц что-то остро проходится по ее пальцу и колко впивается. Из вздрогнувших рук выпадает древняя фото книга, и вместе с тем вылетает бумажный конверт. Палец больно щиплет, но крови почти нет, всего лишь капелька. Варя складывает найденные сокровища обратно, постепенно ее рука дотягивается и до бумажного широкого конверта. Она медленно разворачивает уголок и смотрит на фотографию, которая кажется чудом преодолела столько времени существования в темном углу шкафа. Фотография, как историческая реликвия сделанная первым фотоаппаратом, но и разглядеть кое-что на ней вполне возможно. Большой двухэтажный дом, пять человек: трое мужчин, женщина и маленький ребенок, сидящий у нее на руках.

В комнату штурмом залетает Татьяна Родионовна и размахивает руками.

– Ты че расселась, иди давай обувайся!

– Ба, а что это за коробка? – завороженно спрашивает Варвара, не отрывая от конверта глаз.

На миг раскрывшийся для очередных слов рот бабушки замораживается. Выражение ее лица выдает гримассу печального ужаса, ударившего в самое сердце. Словно по щелчку пальцев она возвращает свое возмущение, беспристрастие и строготь. Брови сходятся на переносице, образуя больную морщину на лбу.

– Брось этот хлам! Иди я сказала! – резко отвечает Татьяна Родионовна и бегая глазами, отнимает конверт, бросает его в коробку и грубо закрывает крышкой.

– Да, уже выхожу, – рывком отвечает Варя и выходит из комнаты, словно оторвавшись ото сна.

***

Строго выделяющиеся кости на молодых бледных щиколотках и местами рваные, давно небелые кроссовки, растоптанные невыносимо долгой, небрежной ноской, спускаются с маленьких ступенек крыльца и возвращаются обратно, чуть не забыв папку с документами.

– Куда без папки-то собралась? Далече?! Ничего доверить нельзя! – вдогонку прикрикивает бабуля. Раздраженно хлопает дверью и выходит во двор.

За калиткой ожидает черный автомобиль. Как только и могло быть в Старинском, пожилой российский автопром, такой чистый и блестящий, словно сошедший с выставки раритетных автомобилей.

Облокотившись на капот, в не по размеру широкой футболке, ожидает светловолосый высокий водитель. Варя открывает калитку и движется навстречу, пряча глаза как можно дальше, старается сделать так, чтобы ее ноги не заплетались в пути. Внезапно из-за калитки выпрыгивает насупившаяся Татьяна Родионовна, обгоняет Варю и направляется дальше. Чернов, безмятежно ожидающий попутчика, оборачивается к пожилой женщине, уже угрожающей ему повышенными тонами.

– Смотри без глупостей! Туда и обратно, чтобы в целости и сохранности!

– Как скажете, – лишь слегка ухмыляясь, отвечает спокойный, холодно безэмоциональный парень. Он успевает подарить им обеим высокомерный взгляд из-под опущенных век, задрав острый подбородок.

Варя безмолвно наблюдает за сложившейся ситуацией. Ничего, можно же просто молчать всю дорогу, а потом пойти домой пешком или поймать попутку. В конце концов, Татьяна Родионовна хлопает парня по плечу, да с такой силой, что он от неожиданности даже сдвигается с места, а затем раздраженно садится в машину, громко захлопнув дверь. Варя же на прощание бросает бабушке осуждающий взгляд.

Павел, дождавшись своего пассажира, поворачивает ключ зажигания, трогается с места. Обыденно и бесцветно непринужденно звучит выроненное им «привет». Варя ощущает себя в кабинете у стоматолога. Потеют ладони, спина и плечи мерзнут, в горле пересыхает, желудок выворачивается наружу. Не поворачиваясь лицом к водителю, Варя сдавленно отвечает на приветствие. Смущение окутывает тисками, и она сдается ему.

– Мне сначала нужно заехать домой, – тихо звучит холодный мужской голос.

Дом Черновых сейчас выглядит так, словно пробудился от долголетнего глубокого сна. Раньше он был серым и почти заброшенным, но сейчас вокруг яркого нового красного забора простираются целые клумбы пышных сочных пионов, декабристов, лилий и дельфиниумов, а большая ива у окна загораживает фасад немаленького кирпичного чистого дома.

Как только Паша открывает железную калитку, из нее вылетает маленькая курчавая черная собачка и радостно бросается к нему прямо в руки. Он ловит ее и тут же ставит на землю, придерживая ошейник, заводит ее обратно. Через пару минут возвращается с чемоданчиком в руке.

Они минуют Старинский, едут по неширокой трассе, ведущей в дальний рабочий поселок. За окном пролетают поля, лес, мосты и пруды, однообразие и естественность. Вдруг гробовое молчание прерывается молодым разливающимся голоском, перебивая звуки страдающего на кочках пожилого автомобиля.

– Прости за бабушку, она иногда перегибает.

Чернов в ответ хищно ухмыляется.

– Сначала просите о помощи, потом угрожаете. Интересные вы люди, – острым басом отрезает Чернов.

– Да, с ней непросто, иногда как по лезвию ножа.

– Буду знать.

Руки Вари покрываются гусиной кожей от ветра, обдувающего ее из опущенного окна. Она неконтролируемо содрогается, то ли от того, что вспомнила о забытой куртке, то ли от холода, то ли от волнения. Рукава рубашки натягиваются по самые кончики пальцев. В этот же миг водитель закручивает ручку своего окна, поднимая его до упора вверх.

– Закрой свое, там ручка черная крутится.

Варвара послушно крутит наполированную круглую ручку, не сразу разобравшись в какую сторону ее надо крутить. Длинные пальцы Чернова тянутся к створкам кондиционера, выкручивая его на обогрев.

– Зачем? Ты замерз? – на этот раз гораздо увереннее с нажимом прорывается голос Варвары.

– Нет, ты, – бесцветно отвечает Паша.

– Тебе показалось, – Варя прячется глубже в воротник рубашки.

Павел ехидно улыбается в ответ, не отворачиваясь от дороги.

– На заднем сиденье есть куртка. Можешь взять, если нужна.

– Нет, с чего ты взял что мне холодно?

– Просто знаю.

Странное смещение в груди колит Варю. Про свою болезнь она не говорила уже много лет буквально ни с кем. Мама об этом кажется в целом забыла, а бабушка настоятельно отрицает существование любых проказ. Очень странно сейчас догадываться, что чужой человек, не видевший ее в глаза целую вечность, об этом помнит и даже проявляет заботу. Что же теперь говорить? Кажется, в его присутствии каждое ее слово глупо, а каждая выходка постыдна. Она оборачивается к заднему сидению и глазами находит коричневую рабочую мужскую куртку, дотягивается до нее, слегка приподнимаясь со своего места. Одним движением накрывает ей свои плечи.

***

Старая машина ловко пролетает поля и трещины, залитые смолой в асфальте. Беспросветный лес с обеих сторон пути, маленькие речушки и мостики, деревушки. Варя теперь ощущает, как долго здесь не была, и насколько тут ничего не меняется, лишь стареет и пустеет. Она помнит каждое дерево, растущее на этом пути, помнит каждую остановку и порой узнает даже подсолнухи на полях. Теперь каждая засохшая ветка, упавшая на дорогу, отвалившись от очередного тополя, чужая, холодная, наводящая ужас, напоминает о смерти. Даже если залить здесь каждый сантиметр радугой, свет солнца все равно не будет доставать до этих мест, холодная тень и тягучий воздух никуда не исчезнут, они лишь сольются воедино.

Пункт назначения – поселок Белозерный. Твердо устоявшийся по численности проживающих, в пару тысяч человек, поселок. На сотню деревянных домишек, населенных пожилыми людьми, высятся три хрущевки. Маленькое подобие города. Варя зовет его «почти цивилизация». В отличие от Старинского, здесь присутствуют в единичных экземплярах пара сетевых магазинов и даже два супермаркета. Порой этого достаточно, чтобы не сойти сума, если ты приезжий, но если ты местный, то ты яростно продолжаешь посещать рынок, неважно покупать или продавать. Люди бегут и отсюда, брошенные запустелые дома, то здесь, то там выглядывают из-за углов, и даже рядом с самыми оживленными облагороженными местами. Все, что здесь функционирует: магазины, кафе, сервисы, две школы и детский сад, – все это благодаря тому, что ничего подобного нет на ближайшие десять деревень.

– Спасибо, можешь выключить обогреватель, – выдавливает из себя Варя.

Площадь, где Чернов филигранно паркуется, весьма облагорожена, выложена плиткой и заставлена клумбами. В самой середине, как полагается, возвышается «Мордер», или, как его официально называют, здание управления. Парочка аккуратных лавочек выцветают на свежем воздухе. Пусто. Рынок работает лишь по четвергам, значит старшему поколению выходить сегодня не за чем, а молодняк, либо еще спит, либо занят домашними делами, чтобы к вечеру сбиться в стаю у видавшего лучшие времена клуба.

– Получаса тебе хватит? – разливается холодный бархатистый голос, но теперь не теряется среди постороннего шума.

– Я, честно говоря, не знаю, но постараюсь, как можно скорее закончить с этим, – скомкано и прыгуче гремит Варя в ответ.

– Ладно, запиши мой номер, позвони, как освободишься.

Он смотрит только в лобовое стекло и не встречается с Варей взглядом, как будто что-то утаивает.

– Хорошо.

Варя торопливо записывает новый номер. Теперь в ее телефонной книге их три.

– Проверь правильно ли записала. Сделай дозвон.

Варя нажимает на зеленую кнопку, его телефон глухо вибрирует в руке. Чернов деловито кладет его в карман джинс.

На улице все тот же тягучий влажный воздух. Легкие не получают нужного количества кислорода, из-за чего приходится чаще и глубже вдыхать.

Куда идти дальше? Татьяна Родионовна около десяти минут пыталась ей объяснить в какую идти сторону и за какой угол поворачивать, но память ей изменяет. Варя делает неуверенные шаги в сторону большой дороги.

Вариного плеча касается что-то горячее. Она оборачивается. Расправив плечи, в нескольких метрах от нее высится Чернов. Протягивая ей куртку, оставленную в машине.

– Тучи собираются, – его взгляд не касается Вари, он смотрит куда-то вдаль, высоко над ее головой. Туч с каждой секундой становится больше, и в его глазах они отражаются так четко, словно в небо смотреть нет никакой необходимости. Он делает несколько шагов ближе к ней.

– Пригодится.

Варя медленно и недоверчиво принимает куртку.

– Хорошо, если ты покажешь мне дорогу, – ровно и холодно отвечает Варвара.

– Я не знаю дороги.

Его взгляд опускается и встречается с большими и жалобными темными глазами. Они заставляют его в очередной раз почувствовать раздражение. Он прикрывает веки и недовольно вздыхает.

– Ладно, пойдем поищем.

– Бабушка говорила мне, что это по той стороне улицы и в дворах где-то. Я плохо ориентируюсь.

Паша в ответ только хмурится, ищет глазами куда сворачивать дальше, прячет руки в карманах.

Широкая центральная улица заканчивается, и теперь они шастают по узким улочкам и дворам. Варвара постоянно осматривается по сторонам в надежде найти вывеску, но тщетно. Время в этих местах остановилось лет пятьдесят назад. Каждый дом похож на предыдущий. Деревянные двухэтажные ветхие постройки рядами заполняют пространство. Протоптанные тропинки ведут в основном к заброшенным призракам детских площадок и большому количеству скамеек самостроек. Ржавые гаражи словно звери, выглядывающие из леса, торчат своими крышами из кустов, зарослей ив и берез. Очередной двор, заполненный тонкими желтыми трубами, давно облезшими от кислотных дождей. Внимание привлекает летящий из стороны в сторону пакет. Дворники здесь не водятся, потому на глаза попадаются то скелеты от старых кукол, то недоеденный обед какой-нибудь бродячей собаки. Тем не менее архитектура и внешнее убранство следующих нескольких улиц выглядят более жизнеутверждающими. Невысокие хрущевки смотрят своими грустными окнами прямо в душу. Варвара отводит взгляд, слишком больно на них смотреть. Зато, отсутствует черное истлевшее дерево, и на том спасибо. Благодаря естественному течению времени все вокруг превращается в сепию, в старый советский фильм или фотографию. Практически каждый сантиметр стен домов покрыт глубокими морщинами из потрескавшейся краски и отпавшей штукатурки. Местами зияют их открытые раны, из которых как плоть и кровь песком сочится кирпич. Когда-то и здесь была жизнь, но сейчас только ветер со свистом гуляет по этим улицам.

Нужная вывеска блекнет на фоне желтой кривой стены, очередного выгоревшего на солнце трехэтажного советского дома. Какие-то ее куски уже давно стерлись или оторвались вовсе, а оставшиеся части надписи скрылись под ржавчиной и грязью. Железное крыльцо. Серая дверь. Ничего лишнего. Варвара подходит ближе на несколько шагов к дому, оборачивается, смело заглядывает в синие глаза напротив.

– А ты теперь найдешь дорогу обратно?

– А ты найдешь? – отвечает он тем же.

– Я тебе позвоню, если потеряюсь.

Паша небрежно кивает и уходит быстрым, твердым шагом, не оборачиваясь и не прощаясь. Варя вздыхает ему в след. От чего-то на душе она чувствует привкус разочарования или разбитых детских надежд.

«Это всего лишь вежливость».

Железная холодная дверь отворяется. Коридор. Темный, чистый, скрипучий. Еще дверь, в темноте ее сложно найти и рассмотреть. Варя с трудом вглядывается во мрак, пока глаза не привыкают и не разглядывают очертания металлической ручки. Стучит в нее несколько раз, затем еще несколько раз, и только на третий раз слышит за дверью «входите».

Маленький кабинет, скромно заставленный полками, бумагами, старыми деревянными стульями. В щелях между шкафами и железными сейфами виднеются серо-желтые стены. У деревянного крашенного окна за широким столом сидит мужчина лет пятидесяти, с седой бородой и хмурыми густыми бровями. Если бы не обстоятельства, она бы приняла его за деда мороза. Одет он максимально строго, под стать застрявшему во времени человеку. Коричневый строгий костюм, плотно сходящийся на пузе. Белая идеально выглаженная рубашка и черный длинный галстук. Острее всего из комнаты выделяются его молодые лучезарные глаза цвета самого голубого неба. В его возрасте глаза у людей должны быть тусклыми, белки серыми, а края радужки размытыми. Эти же глаза должны принадлежать ребенку, при том необыкновенному.

Попав в плен небесных глаз, Варвара теряется, впадает в ступор, слабеет. Пожилой человек при виде нее резким движением вскакивает из-за стола, демонстрируя свой необычайно высокий рост. Быстро оказывается за спиной Вари. Ее окатывает волной дрожи от ощущения слишком узкого помещения для двух человек, один из которых хорошо и крупно сложенный бородатый мужчина. Дверь за Варей захлопывается, и сильные горячие руки подталкивают ее к стулу, слегка касаясь узких плеч. Вдруг, он начинает говорить, и его голос заполняет, обволакивает все пространство вокруг, гипнотизирует и усыпляет его. Как только ушей касается этот звук, уже неважно, что говорит этот человек, он словно рассказывает старинные сказки. Варя старается сосредоточиться на его речи, а не на звучании, но собраться чрезвычайно трудно.

– Как же сильно вы опаздываете, милочка! Мы вас заждались, уже давно, представляете себе такое? – он своим телом загораживает ярко сияющее солнце в окне так, что отражает весь его свет. Лучи бьют в глаза и Варе становится сложно разглядеть грубые черты его лица, лишь глаза не перестают светиться ясно и глубоко.

– Что? Бабушка не говорила мне про время… – совершенно растерянно мямлит под нос она.

– Вы поймите, ваше время, оно скоро может прийти к концу. Я здесь, скажу вам по секрету, лишь потому, что переживаю за вас больше, чем следовало бы. Убежал, даже не предупредил, меня ведь тоже ищут!

– М-м-мне приехать в другой день? Если я вас чем-то задерживаю…

– Ой! – он демонстративно делает всплеск руками, – да если бы ты меня задерживала! Ты весь мир так можешь задержать!

– Тогда давайте к делу приступим, – четко выговаривает Варя и кладет синюю папку на стол.

– Давайте уж, беритесь скорее за дело! – он грациозно отодвигает стул, присаживается на него с видом самого важного человека в стране, – так вот, дорогуша, вам следует меня послушать. Уж я стар, но мудр, – старик складывает руки перед собой и переплетает пальцы, затем вдруг расплетает их и указательным пальцем тычет прямо в направлении Вариной головы, – твой выбор важнее, чем просто путь молодой девицы. На твои плечи многое ложится, и только твое право решать, что будет со многими из нас, – на пару секунд он прерывается, перестает смотреть ей в глаза, слегка почесывает бороду и теперь уже тихо, задумчиво проговаривает, – лишь я знаю, каким будет течение времени, лишь мне известно, что будет таить твое сердце, но я сохраню это в тайне, – снова переводит взгляд на темные глаза Вари и продолжает со всей серьезностью, – ты должна пообещать, что вспомнишь мои слова! Так слушай: нет в этой вселенной существа свободнее человека, и каким бы беспомощным он ни был, сильнее воли его нет ничего в трех мирах. Знай, все однозначное сложно, нет на свете ничего, где бы ни было переменной, и она может дать тебе спасение. Даже густая тьма порой таит в себе буйство красок, запомни это и продолжай путь.

Свет сильно бьет в Варины глаза, режущая боль доводит, и она невольно трет их так сильно, что кажется они вот-вот лопнут. Вокруг становится мало воздуха, пахнет сладкой цветущей сиренью, все тело пьянеет от этого запаха и последние слова этого удивительного мужчины звучат сквозь воду. Наконец глаза перестает щипать, она открывает их и поражается. Кабинет абсолютно пуст. Стул стоит на месте, за своим столом. Из окна практически не видно солнца. В воздухе веет только старой влажной пылью, и она хватает его ртом в порыве паники.

«Может быть вышел? Потеряла сознание и проснулась? Галлюцинации?»

Варя резкими движениями шарит глазами по кабинету и ничего необычного не находит. Все выглядит так, словно она все это время была в нем одна.

Резкий скрип двери выводит ее из размышлений, в дверном проеме стоит скрюченный худой человек с кружкой чая в руке. На лице его очки, спадающие на нос, которые при виде клиентки вздрагивают и падают еще ниже.

– Вы кто? – нервно срывается с губ Вари.

– Николай Сергеевич, нотариус! Я здесь работаю. А вы, простите, какими судьбами?! – словно скрипучая дверь претенциозно протягивает он, не скрывая надменное морщинистое недовольство с лица. Напыщенно серьезно поправляет очки обратно на переносицу.

«Розыгрыш? Или может быть все-таки мистика?»

Варя молча оставив папку на столе, проскакивает мимо настоящего нотариуса.

– Что вы делаете, у меня же чай! Куда вы собрались?! – вскрикивает он вдогонку.

Коридор совершенно пуст. Варя выбегает за дверь, на улицу, но и там никого не находит. Пусто и грустно. Собирается дождь, солнца не предвидится. Она возвращается назад.

«Неужели уснула? Может к врачу сходить?»

Нотариус уже обосновался на своем месте, и теперь становится ясно, что именно он идет в комплекте с кабинетом.

«В самом деле, какой-то сюр».

И действительно с каждой минутой вспомнить седовласого мужчину становится все сложнее. Хотя где-то внутри она все же расстраивается от того, что на секунду поверила в сказку.

Варя присаживается обратно на свое место и просит себя извинить. Надменное лицо чуть подрагивает и все же продолжает свою работу.

Варвара торопливо объясняет, зачем пришла. Он вспоминает, что ему нужно сделать, важно поднимая палец вверх, затем смотрит в свои бумажки и словно страус закапывается в землю, зарывается в бабушкиных квитанциях и ксерокопиях с головой. Варя в это время вглядывается в окно за ним, стараясь все же углядеть того седобородого сумасшедшего человека.

Время тянется в этой обстановке очень медленно, и безотрывное наблюдение за стрелками часов не помогают его скоротать. Спина на хлипком стуле уже изрядно затекла, а за окном уже начинают падать первые капли дождя. И вот наконец на столе вырисовывается ровно сложенная стопка бумаг. Нотариус неохотно извиняется за забытые им в прошлый раз копии. Варвара складывает их обратно в папку. Вежливо попрощается и уходит.

На улице темнеет за счет надвигающихся густых черных туч. Солнце окончательно сдалось. Дождя уже не избежать. Варя морщится от недовольства и запахивает широкую куртку плотнее. Идет как можно быстрее, но так или иначе, дождь начинается раньше, чем она успевает вернуться. Волосы под натиском ледяных капель теряют пушистый объем, привращяют темные пряди в реки. Мокрая шея отдается болью в горле. Дышать сквозь водопад выходит дурно, и она старается делать это ртом, жадно выхватывая воздух. Мокрые джинсы липнут к ногам, и крассовки больше походят на размокшие чавкающие ведра воды. Куртка уже не спасает от гнета стихии.

Варвара вспоминает, что должна позвонить, когда находит глазами черный, уже не такой чистый, пустой автомобиль. Достает намокший телефон из кармана джинс, но он не поддается манипуляциям, требует сушки. Варя, в надежде добиться от него хоть какой-то реакции, дрожащими руками пытается его реанимировать, и пока эта электронная коробка приходит в себя, промокает до нитки. Телефон наконец отзывается на тонкие мокрые пальцы, и Варе удается набрать свежий номер. Гудки раздаются так медленно, как длится вечность. Чернов берет трубку не сразу, но в итоге она слышит от него только одно слово «Иду». Синие губы дрожат и отвечают отрывисто уже раздающимся гудкам.

«Быстрее».

На улице в придачу к ливню бушует сильный ветер. Варе так холодно, что дрожит все ее тело, зубы отбивают дурную чечетку. Еще немного и она подумывает залезть под машину от холодного дождя подальше, притвориться уличной кошкой. Мокрые волосы стекают как вода по щекам и подбородку.

Вдруг со спины кто-то хватает ее за плечо. Сердце взрывается и замирает, она подпрыгивает как испуганное животное, вздымая шерсть и хвост вверх. Паша ищет ключи по своим карманам. Наконец находит их и открывает машину.

Варя окунается в тепло, падая на сиденье.

Водитель тут же заводит машину.

– Напугал? – он переводит взгляд на попутчицу.

С обоих ручьями льется вода, но Чернов этого будто не замечает.

– В-вовс-се н-нет, – заикаясь на каждом слове, процеживает Варя в ответ.

На несколько секунд, запуская пальцы в светлые волосы и отбрасывая их назад, Паша разглядывает ее, то, как она трясется, пытаясь укутаться в большой и мокрой на сквозь куртке.

– Так ты не согреешься, снимай с себя куртку и рубашку, – в приказном тоне диктует он, выкручивая обогрев на максимум.

Варя дарит ему возмущенный недоумевающий взгляд. Тем не менее, его широкую куртку с себя снимает и кладет туда, откуда взяла. В машине постепенно согревается воздух, запотевают окна, в них в любом случае не разглядеть ничего, кроме потоков воды.

– Сиди здесь.

Павел забирает с заднего сиденья куртку, накрывает ей свою голову и бежит куда-то в непроглядные потоки воды. От его ухода в машине веет промозглым могильным холодом. Варя остается одна и машина прогревается так сильно, что она позволяет себе снять с себя рубашку, чтобы подставить ее под обогреватель. Через пятнадцать минут в ручьях, стекающих с неба, появляется высокая фигура и присаживается на водительское сиденье. Мимолетный холод заставляет Варю инстинктивно снова накрыться мокрой рубашкой. Паша кладет на ее колени подставку с двумя стаканами горячего кофе.

– Я не знал, что ты пьешь, поэтому взял какао, – отправляя куртку на свое место, проговаривает Чернов.

– Я почти счастлива, – слегка смущенно отвечает Варя.

– Правый стакан мой, – отрезает он.

– Держи, – передавая стаканчик проговаривает Варя, – но вообще-то, не надо было, у меня нет денег, чтобы заплатить.

– Значит, я угощаю.

Варя опускает свою рубашку под обогреватель и теперь прячет румянец на щеках. Когда рубашка становится в разы теплее и суше, она накидывает ее на себя. Делает пару глотков какао. Обжигающий напиток согревает ее глубоко в животе, а пальцы становятся от него подвижными и горячими.

Дождь не смолкает, интуитивно Варя все еще там, на улице, под ним. Капли разбиваются о стекло и тонкими струйками стекают вниз, оставляя за собой следы. В одном из попавшихся Варе на глаза облаке отражается маленький уцелевший от тьмы кусочек голубого неба. Сумбурные воспоминания о недавней странной встрече гуляют по уставшему, только что отогревшемуся разуму. Варя не прячет от себя чувство страха, она лишь старается не поддаваться ему до конца. Вдруг это был маньяк или сумасшедший, но хуже может быть только то, что скорее всего, сумасшедшая здесь только она. Что он говорил? Был ли в его словах хоть малейший смысл? Теперь она уже не помнит практически ни единого слова из того, что он сказал, да и образ его все быстрее ускользает из памяти. Может действительно сон? Чаще всего со снами у Вари так и бывает. Пока он снится все кажется абсолютно реальным: цвета, запахи, вкусы, прикосновения. В адекватности происходящего во время сновидений нет никаких сомнений, но сразу после пробуждения, осознается причудливость идей, посетивших ее сознание. Постепенно с каждой секундой четкие образы в голове расплываются, становятся неуловимыми и, наконец, навсегда забываются. Возможно, к концу дня она больше и не сможет вспомнить ни глаз, ни роста, ни густой бороды, ни его голоса. Что-то внутри Вариного сердца слегка утихает, тем не менее неуловимая легкая тревожность остается.

«Что делать теперь? Рассказать бабушке о случившимся? Лучше подождать. Да, точно! Лучше подождать, если больше таких видений не будет, значит случившееся странная правда, а если подобное будет повторяться, значит пойду к врачу».

Только представив себя в психиатрической клинике, Варя ежится и нервно потирает нос. Нет, если даже у нее шизофрения, там ей легче не станет.

Дождь продолжает лить, ветер только усиливается, деревья вокруг машины изгибаются в одну сторону, все, что неровно лежало на земле, постепенно куда-то двигается, летит, ползет. Пыль с дорог поднимается и окрашивает воздух в серо‑коричневый. На Варю вдруг набрасывается усталость. Голова ее сама собой падает на подголовник сиденья, глаза зажмуриваются, и она делает глубокий вдох.

– Как прошло? Все уладила? – раздается тихий глухой вопрос.

– Уф-ф-ф… – Варя не успевает сообразить, что ответить.

– Чего вздыхаешь, тебя пытали?

– Работа у него такая людей пытать, разве нет? – слегка улыбаясь, вспоминая сползающие по длинному носу очки, проговаривает Варя.

Ну вот он тот час, когда нужно проявить взаимность или очередной разговор сойдет на нет, вновь оставляя за собой маленькое разочарование.

– Ты задержался. Что-то случилось?

– По дороге мне нужно будет заехать еще кое-куда, – игнорируя Варин вопрос, скандирует Чернов, всматривается в окно.

Варя в ответ лишь утвердительно кивает.

– Бабушка просила меня до пяти вечера вернуться, мы успеем?

– Да.

Немного помедлив и украдкой затронув Варино лицо взглядом, Паша говорит снова.

– Вкусно?

– Вкусно, но такое я пью очень редко. В хорошую погоду я люблю травяные чаи со всякими добавками, в плохую, кофе. Правда, растворимый кофе – это игрушка дьявола. А какао я в последний раз пила, наверное, в детском саду.

– Чем провинился растворимый кофе?

– От него нет чувства насыщения. Растворимый кофе – это дешевая имитация вкуса.

– Что лучше: какао из детского сада или растворимый кофе? – внимательно рассматривая попутчицу сверху вниз, холодно, словно от скуки, спрашивает Чернов.

– Конечно какао, если нет выбора. Я считаю, в любой дыре найдется место с хорошей кофе-машиной. Его трудно найти и легко потерять, но уверяю оно существует.

Паша пускает легкий смешок и делает глоток из бумажного стаканчика.

– Я купил этот кофе в единственной кофейне, которую знаю, – протягивая Варе свой стакан, проговаривает он.

Варя настороженно пробует содержимое его стакана. На вкус кофе оказывается совершенно бесстыдно разбавленным и уже почти холодным. Варя издает недовольное истошное шипение.

– Отстой? – сверкая хищной улыбкой, спрашивает Паша.

– Абсолютный.

Он лишь кивает головой, явно не удивленный ответом.

Минуты тянутся под шум понемногу смолкающего дождя. Ветер постепенно слабеет и нежно поглаживает листья деревьев. Тучи равномерно распределяются в разные стороны, сквозь серую пелену проглядывает уставшее солнце. На улице нет ни души. Сыро и пасмурно. Серые старые умирающие дома вокруг. Центральное здание управления выглядит как цитадель зла. Из-за единственного ярко-зеленого магазина выглядывает радуга, ее цвета смешаны с грязевыми облаками пыли, что напоминает больного депрессией курильщика. Варвара видит в ней свое отражение.

– Поехали?

– Да, поехали.

И они плавно трогаются с места, отправляясь домой.

Главная улица быстро заканчивается, вот уже их окружают ветхие дома и заросшие бурьяном дворы.

***

Обычный дом, обычный двор, каких здесь сотни. Чернов скрылся в нем почти сразу, как они остановились, прихватив с собой чемоданчик.

Варя остается одна, и в борьбе с сонливостью и скукой засматривается на мальчика, играющего у большой лужи. Смуглую кожу не отличить от чумазых пятен. На нем только майка, шорты и шлепки, несмотря на то, что на улице сейчас ужасно холодно, а буквально меньше пятнадцати минут назад был ураган и ливень. Он набирает воду в ведерко, а потом выливает то обратно, то в другое ведро побольше, и сам себе бубнит под нос. Вдруг его внимание что-то привлекает. Он замирает, потом встает, смеется и уходит, словно его приманивают.

Сердце Вари пропускает пару ударов. Оно чувствует, что-то очень знакомое и далекое. В ее голове вдруг бушуют образы, голоса, становится тяжело дышать – это словно наваждение или предчувствие. Она выскакивает из машины на всех порах и бежит к мальчику. Варе приходится пробежаться, чтобы догнать мальчишку. Она смотрит вниз, почти не поднимая глаз, не выпуская из поля зрения ребенка, и вот наконец догоняет его. Варя нагибается и еще на бегу берет его за маленькое плечико. Мальчик вдруг останавливается, вздрагивает от испуга, словно попытается очнуться, смотрит на Варю большими карими глазами, очень часто моргает. Варя недоумевает, что ему сказать. Только сейчас, она осматривается. Они оказываются посреди пустыря, рядом с которыми простираются ряды рыжих гаражей, кусты, тропинки, грязь и лес, которого не избежать. Это не он пронизывает каждый закоулок, это люди поселились в нем, нарушая законы природы, утонули в его гуще, осваивая самые тихие места, в море хвойных иголок и лисьих нор.

– Привет! Знаешь, здесь опасно играть. Пойдем обратно?

– Там тевоська, – лепечет он своим тихим писклявым голосом и показывает пальцем в лес.

– Нет, там нет никого, – дрожащим голосом отвечает Варя.

– Я паиту икарать, – убедительно вскрикивает малыш.

– Нет, тебе показалось, пойдем, я провожу тебя домой, – как можно нежнее говорит Варя, подбирая интонацию. Берет его за ручку, – покажи мне, где ты живешь? Я видела, ты оставил в луже ведерко. Давай заберем его и отнесем домой, чтобы не украли?

Мальчик кивает, сжимает ее руку сильнее и уверенно поворачивается в строну ржавых заброшенных гаражей. Он ведет ее по скользящей размытой дождем дороге, по узкому переулку, где дома больше походят на собачьи будки. Он не говорит ни слова, присутствие взрослого рядом уже неслыханная радость. Он не один, и кажется хочет что-то сказать, заглядывает в глаза, рассматривает незнакомку с ног до головы, теряется в эмоциях и снова молчит, пытается придумать, какой вопрос задать первым. И когда все же слова его восторга вырываются наружу, он так быстро и неразборчиво говорит, что Варе приходится угадывать смысл его слов. Выражение лица мальчика светится так, словно бы он только что обрел голос и нашел себе лучшего в мире собеседника.

Наконец, он приводит ее к своему дому. Постройка чудом держится на старых балках, все поросло чертополохом и деревянный серый забор разлагается на глазах. Ей совершенно не хочется пускать его туда, но выбора нет.

«Не могу же я его украсть, и выкормить, как своего сына?»

Его тоненькая горячая ручка выскальзывает из ее холодной руки и он бежит к брошенной луже. Неловко, точно гном пьяница, поднимает треснувшее пластмассовое синее ведро и несет его к Варе. Она ласково заводит его за калитку и прощается с ним, вежливо и серьезно просит его больше не уходить так далеко от дома. Как только калитка закрывается, и лицо мальчика скрывается за ней, она чувствует, что он не сдвинулся с места, сверлит глазами старое дерево, ждет, что она войдет обратно и проведет с ним еще хоть немного времени. Внутри Вари застревает огромный жгучий ком, наливаются болью глаза.

Варя возвращается разбитой. В недолгой дороге ее сопровождает свора бродячих собак, и взгляды диких облезлых кошек, сидящих на наполовину облысевших деревьях.

Практически у самой машины она поднимает взгляд. Слегка нервный Чернов ходит кругами, попутно копаясь в своем телефоне. Он замечает ее, и теперь по его лицу мелькает грозовая молния. Наверняка он хотел бы, чтобы Варя позвонила перед тем, как куда-то уходить. Она молча садится в машину, он, чуть погодя, садится тоже. Она бы и хотела сказать что-нибудь в свое оправдание, но ком в горле все еще жжется, и любые слова спровоцируют налитые глаза выпустить слезы из плена. Недолгое молчание под звуки бьющихся ветвей деревьев друг об друга прерывается раздраженным, холодным, но непринужденным голосом.

– Решила пойти домой пешком, без телефона? – Павел не отводит взгляд от лобового стекла, притворно всматривается в дерущиеся между собой деревья.

– Нет. Поехали домой, – тихо и тяжело произносит в ответ Варя.

– Что-то случилось?

– Нет. Просто вышла воздухом подышать.

Варя проглатывает тяжелый ком, прячет, как можно дальше, в желудок. Он еще даст о себе знать и не раз.

– Ясно.

После этих слов Чернов не произносит почти ничего. Они едут размеренно, никуда не торопясь.

Глаза бедного мальчишки, который возможно все еще стоит там, за калиткой и ждет, когда она ее откроет, не выходят из головы, впитываясь так глубоко, что ничто не смогло бы больше выдрать их из памяти. Варе становится холодно. Веки с каждым взмахом все тяжелее, а тело ломит страшная усталость. Она все больше погружается в сон. Мрачный и совсем чужой.

***

В глаза светит яркий свет из окна, постепенно рассеиваясь черными пятнами. Светлая тюль разлетается от теплого ветерка и задевает большой шкаф и детскую кроватку. Свежий свободный воздух с легкостью, какой Варя никогда не чувствовала в жизни, влетает и вылетает из легких. Это ее место, здесь безопасно и тепло.

На голове чувствуются чьи-то руки, они проворно перебирают волосы. Это мама заплетает ей косы, а потом аккуратно сворачивает их наверх. Она не любит, когда трогают ее волосы, но мама всегда настойчиво просит потерпеть, и она соглашается. Когда мама заканчивает, она поворачивается к ней. Мама еще немного поправляет прическу дочери, а потом берет ее лицо своими нежными тонкими руками и целует в лоб. Быстро поправляет маленькое голубое платьице, как на кукле.

Вдруг в голову приходит что-то, что она давно хотела рассказать маме. Она срывается с места и переворачивает свои шкафы с игрушками. Наконец вспоминает, куда дела нужную ей вещицу, бежит к своему маленькому сундучку. Достает маленькие танцевальные пинетки.

– Мам, смотри, что мне подарил дядя!

Она быстро надевает их и танцует перед мамой, как балерина, очень старается. Маме нравится, она хлопает в ладоши, смеется, хвалит за каждое выверенное дочерью движение.

– Ниночка, я уверена, когда ты вырастешь, ты станешь танцовщицей!

Она подбегает к маме и утыкается в подол ее зеленого платья, мама гладит ее по голове ласково и нежно. Свет закатного солнца из окна греет маленькое пухлое личико, он заполняет ее желтыми и розовыми цветами. Мама сидит на маленьком пуфике, который был предназначен для туалетного столика. Нина забирается на мягкую кровать с большим балдахином.

В комнату вбегает Аня, у нее белые, почти все седые волосы и черно-белая одежда. Нина не очень любит Аню, она заставляет ее есть кашу и рассказывает маме обо всех ее хулиганских проказах.

– Пора ужинать, все готово!

Нина смотрит на мамино круглое и чистое лицо. Мама берет ее на руки и вместе они выходят из комнаты.

– Мам, я сама пойду, пусти меня, я взрослая уже! – кричит Нина, такая же круглолицая, как ее мама.

– Нет, я тебя понесу, как маленькую девочку! – отвечает мама, рассмеявшись, и прижимает дочь теснее к своей груди. Нина обнимает ее за шею, касается маминых длинных вьющихся темных волос и вдыхает их цветочный аромат.

В зале как всегда темно, только свечи в канделябрах освещают обеденный длинный стол. Нине не нравятся стулья, уж больно они высокие и неудобные. Постепенно комната заполняется членами семьи, они неловко обмениваются фразами, мостятся на деревянных стульях, скалятся и притворно улыбаются друг другу.

Нине скучно слушать взрослые разговоры. За столом только ей и запрещают разговаривать. Вся семья, словно сговорившись, делает вид, что Нины и ее мамы среди них нет, но и мама делает не меньший вид, что ее ничего из этого не касается. Мама увлеченно уговаривает маленькую Нину взять в рот еще хоть ложку каши или кусочек мяса.

– Мам, я наелась, не хочу больше! – тихо восклицает Нина. И тут же испуганно поджимает плечи, ловит нахмуренные злые глаза отца.

– Ты еще совсем ничего не съела, не притворяйся! – шепчет ласково мама.

– Нет, не буду больше есть, – мотая головой, еще тише противится Нина.

– Ну, милая, пожалуйста, съешь еще хотя бы три ложки, – мягко просит мама, старается не обращать внимание на то, что все за столом замолкли и смотрят теперь лишь на них двоих.

Дядя Федор, сидящий недалеко от них, возмущается:

– Что ты сюсюкаешь и балуешь ее! Не хочет есть, пускай голодает!

– Да уж, разбаловала ты ее. Вырастет, будет нам подарок! – добавляет тетя Татьяна с другой стороны стола.

Нина лишь смотрит на них и не понимает, с чего они вдруг решили, что она избалована, она считает себя очень даже послушной.

– Она всего лишь ребенок, и я не хочу, чтобы она не смогла уснуть, потому что недоедает, – мама переводит взгляд на Нину и ласково протягивает ложку, – чтобы расти, нужно есть, а то совсем не будет сил завтра.

Нина послушно берет ложку в рот и медленно встревожено жует.

– Да уж, нас не так воспитывали, – возмущается на этот раз дедушка.

Никто в доме не хочет провоцировать деда на нескончаемый монолог, так что все замолкают, оставляя за собой гробовую тишину. Нина послушно съедает три ложки и мама выпускает ее из-за стола.

После ужина Аня ведет Нину спать, но Нина не хочет спать, поэтому много балуется и дергает няню за платье. Нина знает, как сильно Аня этого не любит. На полу среди многих своих игрушек, она находит любимого деревянного коня. Играть одной совсем скучно, поэтому Нина отдает Ане второго и заставляет ее играть. Нине приходится давать обещание, что после игры она ляжет спать без сказки на ночь. Мир вокруг кружится яркими цветами, несмотря на тусклое свечение огня в свечах. Нина громко смеется, а Аня все время шикает в ответ. Они скачут по комнате, Нина устраивает сражение между конями, но из-за того, что Аня не хочет играть, она очень быстро проигрывает. Так играть совсем неинтересно. Нину снова обманули взрослые.

Через пару часов сон все-таки берет свое. Раз за разом рот зевает сам по себе. Аня кладет Ниночку спать в кровать и укрывает тяжелым одеялом. Голова погружается в подушку и мягко обволакивает ее. Окутывающий запах свежего постельного белья. Только Нина прикрывает глаза, как Аня встает с края кровати и уходит по своим делам.

Темно и тихо. За окном сверчки поют свои серенады и в маленькую голову постепенно приходят яркие образы, цвета и запахи. Зеленая трава, лучи солнца, маленькая собачка и мама, сидящая на скамье.

Тишину в комнате разрезает скрип деревянной двери. Широкие темные глаза Нины моментально распахиваются, сон улетает куда-то далеко, и вот перед ее взором стоит улыбающаяся мама в спальной сорочке. С лампой в руках она тихо‑тихо подкрадывается к детской кровати. Мама прикладывает длинные тонкие пальцы к губам, жестом показывая Нине быть тише.

– Мама! – срывается писклявый шепот.

Мамино лицо освещает тусклая лампа. Она садится около маленьких ножек, мило улыбается, чуть приподняв уголки губ:

– Твой день рожденья еще не скоро, но я хочу сделать тебе подарок сейчас, – доносится шепот.

Мама протягивает свою худую бледную руку, а на ладони лежит маленькая красная коробочка. Нина тут же, как змея, выскальзывает из-под одеяла к ней навстречу. Мама усаживает ее к себе на колени. Коробочка помещается в две светлые девичьи ладони. Коробочка теплая и слегка шершавая. От нее веет запахом дерева и ореха. Мама накрывает своими ладонями детские ручки, и они вместе открывают подарок. Свеча горит очень близко, поэтому все камни на этой великолепной броши переливаются желто-красными и голубыми оттенками. На постельное белье и на мамино лицо попадают блики, как солнечные зайчики, и слегка подрагивают в воздухе. Брошь, в виде балерины, занимает целую ладошку. Она очень красивая, каждый ее изгиб выглядит так, словно она настоящая и прямо сейчас будет поворачиваться вокруг себя в пируэте.

Нину переполняет восторг и удивление. Она никогда не видела чего-то более красивого. Нина разворачивается к маме лицом и обнимает ее так сильно, как только может. Мама целует ее и укладывает обратно в кровать, затем так же тихо уходит. Нина долго не может уснуть, разглядывает балерину, уже мечтает ее надеть. Но поздний час берет свое, и наконец она засыпает.

Вязкая ночь густым покрывалом застилает небо, скрытая под хмурыми облаками луна безжалостно пробивает свои лучи через непроглядную пелену, но проигрывает ей. На пустых и пыльных улицах большой деревни воцаряется зловещая тьма. Время, в которое все сторонящиеся света выползают наружу и творят свои никому неведомые дела.

Ветки безжалостно царапают замершее окно. Душная летняя ночь вдруг изощренно превращает капли влаги в лед, сбивается с ритма, впуская в себя внезапно взявшиеся из ниоткуда пары ледяного воздуха. Съеденные и растерзанные тьмой фонари на широкой центральной улице давно перестали биться, сохранив свой свет лишь глубоко внутри, до начала следующей ночи. Лишь самый бессонный и бесстрашный человек сегодня подойдет к окну и будет всматриваться в сливающиеся и образующие друг друга силуэты кромешной тьмы, воображаемых или существующих на самом деле. Каждый куст оживает в страждущее чудовище, лукавого мстителя, самый жуткий кошмар. Хорошо иметь привычку засыпать до того, как на землю опустится полночь, во имя своего спасения от жадных глаз живущих в темноте.

Пугающая тишина и застывшая во времени ночь, заставляют маленькую рыжую голову морочиться тяжелыми мыслями. Она раз за разом проворачивает вспять события прошедшего дня. Маленькие стеклянные горячие слезки не успевают коснуться подушки, она растирает их тонкими ручками по щекам, и они мгновенно испаряются, делая кожу соленой. Зеленые глаза никак не находят покоя в холодном потолке, в застойной влаге и безупречном порядке комнаты. Она научилась не всхлипывать, не сбивать дыхание. Лицо застывшее, как у безжизненной фарфоровой куклы, не являет собой ни капли слабости. Слезы давно стали чем-то отдельным, даже чужим. Они появляются сами собой в минуты полной тишины, темноты и одиночества. Она знает, когда они выйдут все до последней, сжавшийся в сердце камень исчезнет, и она, наконец, уснет. Ее горькие слезы большой секрет. Слабости нужно стыдиться, как и страха, кроме одного единственного страха перед собственной матерью.

В полуоткрытую форточку врывается холодный воздух, и ранее запотевшие стекла вдруг покрываются инеем. Ветви сухого мертвого дерева пляшут, как длинные пальцы в жутком танце, переплетаются и взбираются в оконную раму. Рыжая голова держит ухо востро. Зеленые, широко распахнутые глаза отсвечивают от стекол призрачные блики. В углу, на строго заправленном кресле что-то издает противный скрежет. Мерзкий звук тает в холодных стенах. Рыжая голова замирает, притворяется мертвой, но глаз не сомкнет. Бесшумно луна вырывается из пленительных объятий туч, серебряные лучи пробиваются внутрь маленькой комнаты. Сидящий в кресле, пожирает собой лучи ледяного света, он бросает тень на пол и игрушки, ровными рядами выстроенные на нижней полке шкафа. Тем временем ветви бьются в окно, словно тленные высушенные кости. С улицы раздается ветреный свист, как зов, призывающий нечисть к действию. Зеленые глаза сверкают в темноте. Не в силах сдержаться от собственного рвущего грудь страхом сердца, пытается рассмотреть ночного гостя. Боковым зрением она замечает движение все в том же углу. Оно кровожадно ерзает по покрывалу. Высокое, худое и мокрое. Колени торчат выше головы, а та, в свою очередь, сильно склоняется в бок.

Веки ребенка крепко зажмуриваются, желая найти убежище хотя бы внутри себя самой. Она перестает дышать. Главное, чтобы мать не узнала о том, что она закрыла глаза, о том, что холодное оцепенение завладело еще хрупким телом и рассудком.

Существо, заполняющее кресло, вздрагивает, неестественно извиваясь, переворачивает голову на другой бок. Пустые затуманенные глаза впиваются в жертву, изучая ее издалека своей мертвой хваткой. Под тонким одеялом раздается мелкая дрожь. Воздух становится твердым, застывая в тяжелых легких. Существо медленно сползает с кресла, передвигая свои длинные конечности по направлению к детской кровати. Теперь мерзкое влажное худое тело блестит и переливается в лунном свете, обрамляется тенью, от все еще скребущих окно веток. Существо становится быстрее и заинтересованнее в сегодняшней добыче. Настенные часы раскалываются надвое с громким треском, в несчастных попытках продолжить свой текучий порядок. Существо переставляет по очереди свои длинные костлявые лапы, с одинаково длинными пальцами на ногах и руках. Издает стрекот и запрыгивает на детскую кровать.

Потеряв оставшийся кислород, стараясь вернуть затуманенное сознание, ребенок открывает глаза, и вместе со вздохом леденящий ужас непроизвольно выдавливает из нее жгучий писк. На лбу проступают капли пота. Она не может пошевелить и бровью, парализованная и вынужденная наблюдать за тем, как чудовище накрывает ее своим отвратительным смердящим телом. У ее ног прогибается матрац, и кровать издает такой же сдавленный последний писк. Медленно, но верно существо оказывается совсем близко, и разглядеть хищное перекошенное лицо не составляет труда. С длинных черных волос капает слизь на белое одеяло. Тошнота подступает к самому горлу, но тело не дает ей пошевелиться. Судорожно и отчаянно зеленые глазки рыщут по комнате, в надежде найти там хоть что-то, способное ее спасти. Существо расставляет свои ноги по сторонам так, чтобы дитя не смогло сопротивляться. Затем, хватает маленькие белые ручки и поднимает их над рыжей головой. Холодные мерзкие и мокрые, как щупальца, руки существа больно сдавливают ставшими безжизненными запястья. Вода с чернеющих и пахнущих мокрой жирной землей волос капает на розовые щеки и шею. Мурашки и отвращение прокатываются волной по всему телу, словно удар током. От такого толчка наконец тело оживает, но существо сжимает свои ноги и руки сильнее, приговаривает тошнотным стрекочущим шипением «ТШШШШШШШШ». Голова с черными волосами опускается на уровень лица малышки, по щекам которой струятся растворяющиеся в тишине слезы. Девочка не дышит уже целую вечность и готова бы уже погрузиться в бесконечный сон, но их глаза встречаются. В этих глазах нет ничего кроме туманной пустой дымки, вытягивающей наружу весь свет и душу. Этот туман кажется необъятным, как долины космоса, в которых теряются безвозвратно, стоит лишь на секунду забыть о собственном теле. У существа нет ни носа, ни бровей, ни морщин. Белая пелена покрывает оголенный череп, проеденный бороздами, но гримаса его изображает отвращение и ужас тысяч маленьких детей. Искривленный искусанный до черной крови безгубый рот, усыпан острыми желтыми вонючими клыками. Волосяные лозы делают постель совершенно ледяной и мокрой, как вязкое болото.

Существо раскрывает свою пасть, комнату заполняет гниющий смрад. Оно опускает одну свою тонкую кость и резво хватает маленькое бледное личико, заставляя ее открыть рот. Маленькая теплая красная полупрозрачная струя протекает из розового рта дитя в пасть грязного мерзкого ужаса. Остатки оцепеневших мыслей покидают рыжую голову. Сначала исчезает страх, затем теряются воспоминания, лишь теперь слабость в теле увеличивается, высвобождает сведенные до судороги мышцы, оставляя бледную телесную оболочку пустой.

Отрешенные от этого мира уши где-то далеко от себя улавливают громкий удар о деревянную дверь. В дверном проеме срывается с места фигура разгневанной матери. Останавливается посреди комнаты, оценивая исход. В лунных лучах ее лицо можно разглядеть слабеющими уходящими во тьму глазами лишь с одной стороны. Оно бесстрастно и непроницаемо, не выражает ни удивления, ни страха, ни малейшего волнения. Миг и блеснувший в крепких руках металл оказывается под ребрами существа. Длинные пальцы судорожно отпускают опустошенное лицо и белесые ручки. Мерзкое тело падает навзничь, придавливая собой детское тельце. Ему больно, оно громко визжит, так что из ушей у всех находящихся рядом идет кровь. Существо изворачивается и умудряется вытащить из себя клинок. С шипением и дымом оно летит в дальний угол. Детское тело вздрагивает, очнувшись, рывком возвращается в свою комнату из туманного вечного небытия.

Медленно и изящно, как истинная охотница, взрослая строго одетая женщина наступает на кончики мерзких волос, не давая бьющемуся существу вырваться наружу, раствориться во тьме. Лишь раз на лице холодной, сливающейся с серебром матери, искривляются тонкие презрительные губы. Клинок сам собой возвращается в руку хозяйки, притягиваясь к ней как к магниту. Существо, истекающее вязкой черной жидкостью по-звериному визжит от боли, бьется всеми конечности о деревянный пол, скребет когтями. Мать, как кобра, вскидывает жестокие руки, хватается за самую макушку существа, оттягивает грязные черные и бесконечно длинные волосы назад и одним молниеносным движением перерезает костлявое стрекочущее горло. Комнату заливает черная гниющая смесь. Существо булькает, захлебываясь своим же содержимым, предсмертно дергается, словно курица с отрубленной головой. Твердая рука с отвращением откидывает мокрые лозы волос и черная голова со стуком бьется о пол. Мать беззаботно обтирает клинок о штанину и возвращает его за пояс. Сверлит неумолимым, таким же холодным, как воздух, взглядом до конца не ожившее тело дочери.

Из коридора доносятся быстрые встревоженные шаги, девочка оборачивается на них, желая спастись в их объятьях сильнее, чем когда-либо. Ни один ужас в ее глазах не стоит так, как стоит сейчас большая и всемогущая мать.

***

Рыжая копна длинных прямых волос скользит по жесткой белой подушке. Руки сами тянутся открыть глаза, вытереть лицо от холодного пота. Темная ночь дает шанс ее слабости пробиться на поверхность ее лица. Сослуживцы громко сопят на своих постелях, снизу, сверху, рядами вкруг нее. Зоя умеет быть тихой и незаметной лучше всех спящих, и даже бодрствующих дозорных. В помещении как всегда веет прохладой, грязный от сапог пол отдается ее голым ступням как ледяные колья. Беззвучными как ветер ногами Зоя скользит мимо светящихся окон поста. Старый телевизор за окнами не умолкает, и дозорный на посту застывший в привычной позе, не проворачивает взглядом. Зоя проскальзывает за его спиной, окутанная мраком, сливается с тьмой, пригнувшись за ряды одинаковых железных столов. Решающий грациозный шаг, и теперь, она бредет по темному широкому коридору на ощупь. Спустя сто пятнадцать квадратов кафеля она нащупывает проход в умывальник.

Света от фонарных столбов под окном хватает, чтобы разглядеть себя в зеркале, чего Зоя конечно не хочет. Незамедлительно и легко она скользит под большие тяжелые раковины. На холодном, остужающем ее кожу кафеле, утраивается по удобнее. Так, что проходящий в окне ее не увидит, да и вошедший внезапно, не удосужится присмотреться в эту заколдованную темноту. В маленькой норке, обхватив свои ноги руками, откинув голову на стену, обжитую пауками, она наконец обретает покой. Тишина, спокойствие и тьма, не связанная с ночью, она разливается из самого ее сердца.

На кукольном, миловидном лице застывает бледная маска. Мокрые от пота волосы липнут ко лбу образуя понятный только им хаотичный узор. Она не замечает их, не чувствует. Одна за одной из раскрытых зеленых глаз выползают слезы. Проливаются до самой ее шеи, путешествуют по ключицам, затрагивают открытую расслабленную грудь, а затем скрываются под тонкой белой майкой. Через бесчисленное количество минут, безобразно не жалеющих ее сердца, боль, что щемила и сдавливала ее ребра, выкручивала легкие и замедляла биение сердца, наконец покидает тело, теряется среди труб водостока. Иногда Зоя представляет себе, что это боль живая, что она раз за разом возвращается в это тело, чтобы провести время в укромном месте, чтобы восстановиться и разжечься, набраться сил и продолжить путешествовать по другим телам, яро выгоняющих ее из себя. Впрочем, без боли, Зоя не нашла бы этого чудного места под раковиной.

“Боль делает тело сильнее. Если ее нет, значит ты недостаточно стараешься!”.

За светом старых фонарных столбов нет ничего живого. Уверенно и нерасторопно, Зоя выползает из логова, стягивает с волос паутину, оборачивает рыжий хвост вокруг ладони, сжимает их туго. Наклоняется над раковиной, и пускает тонкой струйкой холодную воду. Топорно, не проявляя к себе нежности, омывает этой водой лицо, смывает лишнюю соль, свидетельство ее греха. Волосы уходят со лба и занимают положенное им место в строю. Обтирает мокрое лицо о тонкую майку. Лишь украдкой, с долей презрения окидывает взглядом отражение.

Пять шагов к выходу, в черный коридор. Внезапно что-то твердое врезается в грудь и живот, грубо путается под ногами, не успела она раствориться в тьме. Приняв твердую боевую стойку, в отличие от налетевшего на нее человека, она остается на ногах. Сердце не успевает ускориться, она разглядывает в лунном рассеянном свете знакомую форму, такую же, какую носит и она, на протяжении нескольких месяцев каждый день.

Высокий худой и, судя по всему, неуклюжий парень. Растерянно нервно озирается. Необдуманно, хватает Зою за руку, затаскивает, обратно в умывальник. Она могла бы одернуть руку, могла прихлопнуть его так, чтобы очнулся он только утром. Никто бы не заметил, не доказал бы ее ночного присутствия в умывальнике, но замедленная реакция, пустота внутри от ушедшей боли, и мертвенное безразличие, делают свое дело. Она входит в дверной проем за ним.

Черные взъерошенные волосы, очумелый взгляд. Охваченный лихорадкой он бросается к двери и медленно, беззвучно прикрывает ее. Зоя не произносит ни звука. Скептично складывает руки на груди, и пускает надменный взгляд.

– Дозорный! Чего стоишь?! Прячься! – взбудораженным шепотом хрипит парень.

– Какого хрена, спрашивается, ты приводишь в женский блок дозорного?! – возмущенно глухо спрашивает Зоя.

– Это женский умывальник?! Я и не заметил…Сюда! – парень нашаривает в темноте укромное место под умывальниками.

Лишь рыжая охотница успевает закатить глаза, как с неожиданной силой беглец сталкивает ее со своего места и запихивает обратно, в укромное и только ее интимное для слез место. Теперь она по-настоящему зла. Он оскорбил это святое место, лишил девственной скрывающей от глаз силы. Такой бурый гнев всегда отзывался невыносимой болью в ребрах, но сейчас боли нет. Заметив это, Зоя впадает в ступор, не успевает сказать ни слова больше, перед тем как незнакомец успевает приложить свою ладонь к ее лицу, сжимая ее рот и нос.

Вот же, вот она должна вернуться с тройной силой, ведь Зоя обманула ее, испортила равновесие, нарушила договор между ними. Может быть, боль за такой проступок просто отвергала ее, и наконец бросила, не желая сказать даже последних обидных слов на прощание.

Тьму холодного квадратного коридора режет белый свет от фонаря дозорного. Шаги раздаются быстро и раздраженно. Торопится найти беглеца. Проходится резкими шагами по умывальнику, успевает лишь рассеянно провести лучом света по поверхности, и продолжает свой путь дальше, в сторону поста женской казармы. На долю секунды даже рыжая голова успевает задержать дыхание и зажмурить глаза. Ну вот снова, поддается страху. С желанием срочно себя наказать, за такой проступок, она ждет очевидной приступ боли, но та не приходит. Теперь все ее тело охватывает какая-то странная пьяная взбалмошная тревога. Рука отлипает от ее лица. Беглец глубоко выдыхает влажный воздух.

– Кажется пронесло… – хрипло шепчет куда-то в уходящую темноту.

– Не умеешь передвигаться незаметно, не суй свой нос в ночную жизнь! – железно цедит сквозь зубы Зоя. Встает со своего насиженного места, собираясь уходить.

– Куда ты, дура?! Рано еще, он же к вам пошел!

Прямо сейчас ей хочется разбить эту тупую голову об раковину, а все потому что он прав. Идти обратно сейчас будет опасно, нужно дождаться, когда дозорный пойдет обратно, и только тогда выдвигаться в путь. В сердце что-то екает! Ну вот, вот оно сейчас схватит болью! Но…нет, ничего.

– Сиди тут, жди пока обратно пойдет! А мне пора. Приятно было посидеть, спасибо за компанию. Адьес! – проворачивает веселым тоном беглец, и в два широких шага выходит в коридор, оставив рыжую голову одну среди раковин и кранов.

Зоя не успевает придумать язвительный ответ. Рука не поднимается приложить ублюдка, испортившего ей ночь. Нервно выдохнув, она представляет, как завтра же находит его в укромном месте и вершит месть, за столь неуважительное обращение. И все же, терзает ее не это, а проносящаяся по всему телу со свистом легкая пустота, какой не было никогда раньше, даже после долгих одиноких тихих ночей.

Варвара спит, но сна нет, нет мыслей, нет чувств. Есть звуки, источник их неизвестен и сравнить их не с чем. Нет, кажется это голос, кто-то говорит, даже кричит. Очень знакомый голос, но вспомнить Варвара его никак не может. Становится холодно.

«Почему тьма не рассеивается? Нужно открыть глаза и посмотреть, что происходит снаружи. Открыть глаза? Как это сделать?»

Струйки белого света просачиваются сквозь пятна тьмы. Тонкие веки Варвары трепещут и постепенно приоткрываются. Ресницы медленно, почти с хрустом, отлепляются друг от друга. Свет врезается в сетчатку так больно, что Варя очень быстро и плотно зажмуривает глаза обратно. Еще пару секунд приходит в себя.

Татьяна Родионовна стоит над ее головой и гневно что-то выкрикивает, размахивает руками. Варя вдруг чувствует тяжесть нескольких накинутых на нее шерстяных одеял. Специфический резкий запах уже успел прилипнуть к коже, и от него Варя чувствует себя более чем тошнотворно. Резкая острая боль в затылке и лобных долях выдавливает из нее стон.

Сон был слишком реалистичный. Варя только начинает вспоминать саму себя. Неужели такое возможно? С очередной попыткой открыть глаза и приподнять голову к горлу, подкатывает новая волна тошноты, в височные доли с напором приливает кровь. Свинцово звонкий дикторский голос все никак не успокаивается. Глаза, наконец, открываются и привыкают к желтому свету лампы.

Варя лежит в коридоре на старом диване. Ноги бесцеремонно устраиваются прямо поверх кипы старых бумажных журналов ЗОЖ, которые Татьяна Родионовна копила долгие годы и отказывалась от них избавляться. Несколько старых одеял накрывают ее, и часть из них просто сползает на пол, плотно набитая жесткая подушка из гусиного пера способствует болям в затылочных долях. Более всего ее удивляет не то, почему так громко визжит бабушка, и не то, что она очнулась в коридоре, а то, что в противоположном углу, на скрипучем хлипком стуле сидит Чернов, держась руками за голову, плотно сомкнув глаза.

– НУ ПРИЗНАВАЙСЯ ИРОД, ЧЕМ НАПОИЛ?! Я ПРЕДУПРЕЖДАЛА ТЕБЯ?! ПРЕДУПРЕЖДАЛА?! ЕСЛИ ОНА СЕЙЧАС В СЕБЯ НЕ ПРИДЕТ, ТЕБЕ, ДРУГ, ТЯЖЕЛО ПРИДЕТСЯ!

– Бабушка, прекрати, я в порядке! Ты с ума сошла?! Что случилось?

Слабый взволнованный девичий голос заставляет ее наконец замолчать.

Паша вдруг размыкает глаза, встречается взглядом с больной и с облегчением выдыхает, откинувшись на спинку стула.

– Я же говорил, что она просто уснула по дороге.

Татьяна Родионовна переводит яростный взгляд на Варвару, та в ответ пожимает плечами.

– Да, я уснула, а до того сильно промокла и замерзла. Ничего удивительного, ты же знаешь. Мне просто нужно согреться. Он здесь ни при чем, отпусти его.

– Напоил!

– Нет, ничего я не пила, ни ела, и по голове меня никто не бил. Успокойся же ты наконец! У меня переохлаждение, вот и все. Хочешь, врача вызови, экспертизу, нанимай детективов, ты этим ничего не докажешь! Паша, иди домой, я разберусь, – Варя вдруг проявляет в голосе напор и серьезность, с какой, кажется, никогда еще не говорила с бабушкой.

Чернов молча встает со стула и уходит прочь, не обронив ни единого взгляда на прощание. Холодно и безразлично. Татьяна Родионовна сверлит злым взглядом Варвару еще с минуту и с тем же мрачным видом уходит в свою комнату.

– Отлично, – подрагивая всем телом, шепчет Варя себе под нос.

Она долго лежит одна, привыкает к текущему состоянию. Пытается встать. Полностью заворачивается в одно из одеял, оставляя снаружи только холодный нос и глаза. Тело слушается не сразу, конечности отдают тупой грубой болью. Страшнейшее похмелье по сравнению с этим – ничто. Попытка встать и дойти до кухни номер три выходит удачной. В глазах часто темнеет и потолок путается с полом, но Варя нащупывает дорогу к столу. Сдерживая стоны и дрожь, Варя ставит на плиту чайник, зажигает огонь. На улице уже давно гаснет заря, и начинают зажигаться звезды. Который час? Поднимает глаза на большие круглые часы, висящие на стене над дверным проемом. Большая стрелка уверенно держится на шести часах.

«Долгий же был сон. И документы нужны были до пяти, понятно, почему бабушка в такой злости. Что же теперь делать? Врачу позвонить? А может и правда что-то было в кофе? И что это вообще за сон такой?»

Варя сжимается в комочек на мягком уголке. Чайник со свистом выпускает струю белого пара. Она находит силы в себе снова встать и наливает горячий чай. Медленно потягивая его, снова начинает засыпать. Почувствовав, что совсем теряет контроль над собственным разумом, уходит в свою комнату. Переодевается и как можно скорее возвращается на свою кровать.

Просыпается Варя предсказуемо очень рано, в плохом расположении духа. Татьяна Родионовна все еще злится, хлопает дверьми и громко топает, наводит ужас молчанием и многозначительными взглядами.

Варя находит любимую кружку, наливает в нее заварку. Сегодня чай будет с остатками мелиссы. Чайник испускает потоки пара, они попадают ей на лицо и оставляют на нем капельки воды. Почти что умылась. Она льет кипяток и отставляет кружку на стол.

«Если в кофе действительно было что-то подсыпано, то инцидент у нотариуса с исчезнувшим бородатым мужчиной это никак не объясняет. Если бы Чернов хотел сделать что-то подобное, то мог бы поступить проще. Обмороки у меня бывали и раньше. Все очевидно, просто замерзла».

– Доброе утро, ба, – тихо произносит Варя, столкнувшись с бабушкой в дверях кухни и чуть не пролив на нее горячий чай.

Татьяна Родионовна нахмуривается, оставляет на лице отпечаток злобы и идет дальше к раковине. Варя разворачивается в обратном направлении, смотрит ей в след и чувствует слабость. Рука тянется за опорой, нащупывает твердый стол.

– Что я должна сделать, чтобы ты перестала злиться?

– Скажи правду! Чем ты занималась с этим чудилой?! Почему приехала домой без сознания и без документов?! – вулканом извергается Татьяна Родионовна.

– Что? Так если бы он был чудилой, то оставил бы меня спящую на обочине, а не привез бы меня к тебе и не ждал бы, пока я проснусь. Ничего не было, это все твои фантазии. Если бы все было так, как ты себе это представляешь, я бы первым делом сама лично побежала в полицию. А где документы? Они были у меня…

– А вот не знаю где, ты должна знать! Он их не принес, только тебя!

– Хорошо, я поняла тебя. Я найду их – это поможет? Прости, что вчера так вышло, такого больше не повториться, договорились?

– Посмотрим на твое поведение, – грозно отрезает Татьяна Родионовна.

– Значит, договорились.

«Кажется, пронесло, если бы она серьезно заметила что-то неладное, давно бы уже из дома вышвырнула. Как обидно…неужели совсем меня не знает. Больше у меня никого нет… Надо ценить и это».

Освещенные холодным белым светом стены комнаты стали напоминать не убежище, как это было раньше, а тюрьму.

«А может быть мама была права…»

Сумбурные мысли и воспоминания затмевают ее и без того изнеможенное сознание. Варя отрешенно разглядывает муху, ползущую по обоям, а в голове перед ее взором квартира, нож, кухня, громкий хлопок. Тяжелой дрожащей рукой она трет свой холодный лоб.

«Надо заняться уборкой».

Глубокой громкий вдох. Раз… два, три…, четыре, пять. Бабушка уже унеслась из дома, послышался гром захлопнутой входной двери. Варя остается одна. Одиночество безопасный и верный друг.

Уборка помогает размять мышцы и прогнать навязчивые мысли. Когда Варя чувствует себя жижей без костей и характера, она всегда прибегает к уборке. Когда хорошенько наведешь порядок, есть за что себя похвалить, побаловать. Может быть поэтому она с каждым годом становится все более педантичной. Каждый раз, когда происходит что-то противное, она старается сделать две вещи: отмыть помещение так, чтобы скрыть следы произошедшего, и отмыться самой. Не всегда приходит удовлетворение, иногда это вообще не имеет смыла, но привычка сама по себе полезная.

Прошло всего каких-то пару часов, а комнату почти не узнать. Весь собранный хлам постепенно рассасывается по углам, и комната выглядит стерильно-пустой. О том, что Варя здесь когда-то жила, говорят лишь старые плакаты, развешенные по стенам и висящие там до сих пор лишь для того, чтобы скрыть желтизну ненавистных ей обоев.

В ванной Варя проводит не меньше времени. Она трет мочалкой свои и без того белые руки, продолжает думать о вчерашнем.

«Бабушка перенесла меня? Чушь. Надорвалась бы. Чернов брал меня на руки? Как же бабушка такое допустила? Понятно, почему она не перестает накручивать себя».

Вариных губ касается легкая мимолетная улыбка.

***

Варя почти никогда не выходит на улицу без наушников. Пускай звук в них неидеальный, он все же приятнее, чем звуки выхлопа машин и голоса прохожих. С музыкой она представляет себя героиней выдуманных ею историй, а иногда представляет, как рисует картины. Музыка отвлекает от окружающей реальности.

С каждым шагом удаляясь от дома, Варя все реже встречает прохожих, а те, кто встречаются, практически ее не замечают, чаще намеренно не обращают внимания.

Дыхание сбивается от быстрого шага, колит в боку. Она замедляется, делает несколько глубоких вдохов и выдохов. Что-то вдруг заставляет ее мысленный взор выйти на пределы собственной вселенной. Она сокращала путь и оказалась у заброшенной церкви. С чего-то ее начинает преследовать странное ощущение, словно кто-то пристально за ней наблюдает. Варя отгоняет от себя тяжелые бредовые мысли, и тем не менее, чувство не проходит.

Чей-то тяжелый взгляд продолжает за ней следить. Она оборачивается резкими движениями, чтобы поймать наблюдателя, никого не находит. Холодный ветер бьет ей в лицо. Несмотря на то, что она надела куртку, чем дальше она идет, тем холоднее ей становится. На небе нет ни облака, один порыв ветра проносится сквозь нее. С каждым шагом все четче ощущает, как немеют пальцы рук. Страх берет свое. Что за заморозок посреди лета. Тишина. Музыка в наушниках обрывается. Варя судорожно пытается понять, что с телефоном, но он не включается. Бьет бездушную коробку несколько раз, но и это не помогает, черный экран телефона так и не загорается.

Еще несколько метров. Голова ее сильно кружится, она нервно дышит, сердце безудержно бьется. Варя оборачивается еще несколько раз, по близости ни единой души. Она пробегает еще пару улиц и уходит с дороги, садится на скамейку у вагончика. В глазах темнеет, руки и ноги становятся стеклянными и тяжелыми. Варя обхватывает ноги руками и зажмуривает глаза, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Слишком тихо. Даже листья на деревьях не шуршат. Все так же безлюдно. Варя, не открывая глаз, старается глубоко спокойно дышать. Что-то щекочет правую ногу под штаниной. Варя касается левой ногой правую, слышится мерзкий раздавленный отзвук и по голени что-то растекается. Открывает глаза. Задирает штанину рукой и видит, что вся ее нога в крови, грязи, слизи и раздавленном панцире, напоминающем огромного червя. По кроссовку левой ноги ползет такой же, только живой. Варя с ужасом стряхивает его, старается не кричать. Ее взгляд падает на землю и поднимается выше. Дорога покрыта мерзкими белыми личинками, они расплываются, как огромная зараженная чумой река. Варя пытается кричать, но сразившая ее паника сдавливает горло, застрявший огромный ком не дает произнести ни звука. Руки и ноги трясутся, словно в треморе. С каждой секундой червей становится все больше, они плывут по направлению к Варе, сносят все на своем пути, в том числе и несчастную лавочку, на которой она сидит. Варя пытается сбежать от нее, добраться до двери магазина, за которой должны быть люди, но ноги вязнут в этой гуще червей, каждый шаг дается так, будто она идет по болоту. Наконец, дверь уже совсем близко, рядом. Варя хватается за ее ручку, дергает со всех сил, но та не поддается. Черви уже подплывают к вагончику, их становится так много, что ноги Вари глубоко проваливаются в эту кашу и с хрустом давят уродливых личинок, они ползут по ее ногам. Она ощущает, как убивает их, и они сотнями превращаются в мерзкую субстанцию. Кажется, что этот поток остановить уже невозможно. Теперь они у нее в волосах, их шевеление прямо у нее на голове. В панике Варя ищет взглядом место, где могла бы спрятаться. На глаза попадается ветвистое сухое дерево. На него можно залезть повыше. Из глаз льются безмолвные слезы.

Варя уже почти подплывает к дереву, берется за ветку. Вдруг чье-то дыхание сзади, обжигающее и страшное. Затхлый смрад заставляет задыхаться. Варя медленно выходит из оцепенения и оборачивается, не своевольно, одной рукой держась за дерево. Огромная тень нависает над ее головой. Тень, напоминающая очень большого человека, покрытая личиками, подающими на голову Вари. Она не может разглядеть его, словно у него совсем нет лица, только размазанная гниющая тень. Это не человек, это – тьма, поглощающая и глубокая. Тень поднимает одну конечность, похожую на руку и в ней блестит что-то, что ослепляет ее глаза. Она больше не может дышать, сердце разрывает грудь на части. Улица заливается тусклым и красным светом, только черная тень не уходит из глаз. Еще немного, и кажется, оно убьет Варю этим блестящим предметом. Она не может пошевелиться, не может убежать, даже моргнуть. Все темнеет и темнеет. Варя перестает чувствовать свое тело и плывет вниз по стволу дерева. Судорожно стиснутая рука на ветке дерева слабеет. С каждым сантиметром все больше погружается в месиво из червей и тьмы.

Воздух с пронзительной болью резко врывается в легкие. Варя не дышала целую вечность. Ветер обдувает ее взмокшее тело, трава колит спину. Она открывает сдавленные ужасом глаза. Свет. Обычное, безмятежное, голубое небо. По рукам и ногам циркулирует ожившая заново кровь. В воздухе чувствуется запах лилий. Рядом сидит тетя Надя в фартуке и машет перед Варей газетой. Возле нее стоят еще несколько человек. Варя смущена, но страх еще не выветрился из ее головы и остатки паники заставляют глаза бегать по углам в поисках опасности. Руки и колени все еще трясутся. Во рту сухо настолько, что кажется она не пила больше недели.

– Воды, можно мне, пожалуйста, – голос Вари звучит слишком жалостливо и тихо, но она рада его снова слышать.

Продавщица тут же достает из-за спины бутылку. Варя поднимает тело с травы, делает несколько глотков. Горло наконец-то приходит в норму. Отдышка никуда не пропала, голова отдает свинцовыми ударами в височные доли, подташнивает, чуть хуже, чем утром. В голову не приходит ни одно объяснение происходящего. Остальные люди точно не видели реку червей, они спокойны и безмятежны, пугает их только Варя.

«Что теперь делать? Куда мне идти?»

В глазах окружающих ответа нет.

– Простите, что со мной случилось, вы не видели?

Трое пожилых людей убеждаются в том, что Варя очнулась и может разговаривать, махнув рукой расходятся по домам. Зато зеленые глаза продавщицы никуда не уходят.

–Да! Чую в дверь кто-то ломится, а открыть не может, гляжу в окно, а это ты! Ну так я пока руки освободила, пока открыла дверь, да ты уже под деревом лежишь, – взволновано перебирает слова тетя Надя.

– Кроме меня здесь никого не было? Никакого мужчины вы здесь не видели?

– Нет, остальные пришли после меня. Может врача вызовем?

Тетя Надя говорит в таком тоне, будто начинает что-то подозревать. Хотя Варя и сама себя уже в чем угодно может подозревать.

Продавщица помогает Варе встать. Оставшейся женщине она машет рукой со словами:

– Ну все, здесь не на что смотреть! Я за ней пригляжу, позвоню Татьяне. Пойдем, Варя, я тебе чай налью. А ты иди, Галечка, не задерживайся!

Женщина ворчит, но все-таки разворачивается и уходит. Варю все еще пробивает дрожь, но на ногах она держится почти уверенно. Тетя Надя держит Варю крепко под локоть и ведет в магазин.

– Все хорошо, мне нужно забрать вещи, – Варя указывает на скамью.

– Конечно-конечно.

Она пытается идти сама, но продавщица упорно не отпускает ее руки. Варя поднимает с земли телефон и слышит, как в нем играет музыка, совершенно исправно работает. Она удивленно листает в телефоне песни одну за другой.

– Можно я здесь посижу немного? Я в порядке, можете меня так не держать.

Тетя Надя отпускает руку и садится рядом с Варей.

– А теперь расскажи, что случилось? – требовательно звучит ее заинтересованный голос.

– Я... я… – Варя пытается придумать убедительную ложь, но в голову толком ничего не приходит.

– Что ты видела? – тетя Надя все никак не может успокоиться, будто и она напугана.

– А вы что видели?

– Я уже все рассказала!

– А я что-то другое должна была увидеть? Мне просто стало плохо.

– Как знаешь, милочка, как знаешь, – лукаво цедит тетя Надя.

– Я вам благодарна, большое спасибо. Мне просто стало плохо и… вы наверное знаете, что со здоровьем у меня не очень.

– Да-да, но это-то тут не при чем, я права? – ехидные узкие зеленые глазки скользят по Варинным дрожащим рукам.

– Простите, может, вы хотите рассказать мне что-то? – Варя задает вопрос и тут же винит себя за его дерзость. Тетя Надя задумывается и засматривается куда-то далеко в небо.

– Я надеюсь, что ты не забыла, что я говорила тебе в прошлый раз. Если что, ты можешь прийти ко мне в магазин. Я буду ждать тебя.

Продавщица медленно поднимается со скамьи и возвращается в магазин.

«Вот и вся ее помощь. Она и раньше казалась странной, но сейчас…»

Столько мыслей в голове. Варя не может сосредоточиться. Не может сдвинуться с места.

«Ну что, вот и пора ложиться в психушку. В любом случае, сейчас уже никто мне не поможет, лучше продолжать делать свои дела. Лучше сделать вид, что ничего не было, и тогда, может быть никто не заметит, и все обойдется. Все пройдет, если на этом не зацикливаться».

Несколько успокаивающих вдохов и выдохов. Силы постепенно возвращаются. Она встает со скамьи и продолжает путь.

***

Сейчас, в свете ярких лучей солнца и правящего на этих территориях настроения спящего спокойствия, дом Черновых не сильно отличается от большинства. Он блистает чистотой и уютом, цветов и зелени так много, что кажется, будто он одет в широкую цветастую шубу. Татьяна Родионовна достаточно фанатична к растительности в палисаднике, но даже ей далеко до хозяйки этого дома. Новая резная калитка выглядывает из-за листьев плакучей ивы, длинными тонкими ветками, падающими на нее.

Маленький квадратный звонок, прикрученный прямо к столбу у калитки. Варя собирается смелостью, звонит один раз, ждет несколько минут, и еще раз, и еще ждет, звонит в третий раз. За калиткой шевелится только собака, бегающая по кругу, перетаскивая за собой железную цепь, и неубедительно полаивает на гостя. Хозяев не видно, Варя разочарованно запрокидывает голову назад, глубоко выдыхает. Надо было сначала позвонить. Придется подождать. Она разворачивается назад.

Вдруг позади себя боковым зрением она видит тень. Моментально страх обездвиживает ее. Громкий крик раздается на всю деревню. Глаза зажмурены, она вжимается плотно в калитку. Она чувствует жар, слышит, как дует ветер и шевелятся листья. В голову вдруг поступают сигналы об ошибке. Она медленно открывает глаза. Чернов стоит перед ней, чуть-чуть склонившись, и подозрительно разглядывает гостью. Еще несколько секунд они неловко молчат и пристально переглядываются.

– Да что с тобой такое? Это ты меня так сильно напугалась? – ухмыляется Паша.

– Нет. В смысле да, ты подошел со спины очень тихо… – отряхиваясь и отлипая от калитки, цедит сквозь зубы Варя.

– Пугать тебя, становится интересной привычкой.

Чернов подходит ближе. Варя лишь растерянно топчется на месте, уходит в сторону, почти упав на цветочный куст. Он открывает калитку, засунув руку в щель между воротами и столбом, на котором держится калитка, отодвигает трубу. Язвительно ухмыляется, случайно зацепив взглядом краснеющее девичье лицо. Раздается металлический скрип.

Еще несколько секунд молчания.

– Ты, кстати, к кому? Дома никого нет, – вдруг подмечает он.

– Ты только что прошел.

Паша ухмыляется снова, смотрит куда-то наверх.

– Ну, проходи.

Чернов раскрывает калитку настежь и приглашает жестом зайти. Варе открывается вид на выложенную камнем тропинку к узкому крыльцу, описывающую круги на месте собаку и еще несколько молодых яблонь.

– Нет, спасибо, я пришла только за документами. Я думаю, они остались в машине.

Синие глаза расширяются, лицо распрямляется, становится проще.

– Да, вчера я про них и не вспомнил! Сейчас посмотрю.

Паша заводит во двор красный велосипед, прислоняет его к воротам. Возвращается, идет прямиком к черной машине, припаркованной у дороги. Открывает дверь ключом, нашаренным в кармане, и обыскивает салон. С минуту Варя наблюдает за его действиями, и вот он победно вытягивает синюю папку из‑под переднего сиденья, на котором Варя вчера и уснула.

– Вот, держи. Видимо, когда вытаскивал тебя, за сиденье завалилась.

– Спасибо. Кстати… – Варя вдруг хочет что-то возразить по этому поводу, но встречается со своей неловкостью и решает не выражать возмущений, – спасибо, и извини за бабушку, она слегка…

– Жаждет моей смерти.

– Не без этого, конечно, но я хотела сказать, тревожная.

– Меня старушками не напугаешь, а вот то, что ты вчера не приходила в себя и почти не дышала, действительно было страшно. Я собирался вызвать скорую, но твоя бабушка чуть не порвала меня за эту идею, что странно.

– Да, хорошо, что со мной все хорошо. Она наверное перенервничала или типа того… – Варя вдруг встречается с синими глазами, и смущенно вздрагивает, – ладно, я пошла домой.

– Подвезти? Не похоже, что ты здорова, после вчерашнего.

– Нет, я же как-то пришла сюда сама.

Она отвечает спокойно, но тут же в ее глазах застревает образ человеческой тени и поток белых мерзких личинок.

– Ты же не хочешь умереть. Не трать время.

Губы Чернова вновь озаряет ехидная улыбка и он уверенным шагом направляется обратно во двор. Варя оцепенело разворачивается и шагает к дороге. Всего десять шагов, и за спиной раздается железный стрекот старого велосипеда. Чернов обгоняет ее и преграждает путь колесами. Солнце беспощадно бьет ему прямо в глаза, и он жмурится, как только может, сопротивляясь ему. Теперь он похож на маленького ушастого мальчика из детства, каким Варя его и запомнила. Обаятельный хулиган.

– Я же сказала, пойду сама. Если бабушка узнает, убьет нас обоих.

– Определенно, это риск, но ты же не трусиха? – с вызовом спрашивает Чернов.

– Нет.

– Тогда прошу, как в старые добрые!

Он кивает на багажник, не отрывая от нее глаз.

– Ты серьезно? Мы его раздавим, сколько ему уже лет?

– Не смей его оскорблять. Я могу передумать.

– Хорошо, как в старые добрые.

Где-то внутри она чувствует то, как повелась на манипуляцию, как легко выдала себя, как наверняка покраснела. Чтобы поскорее скрыть свое лицо, садится на пассажирское железное сиденье. Чернов удовлетворенно улыбается, слегка обнажая белые зубы.

Под сдавленный скрип старого железа они выдвигаются в путь.

Они едут быстро, но Варя не чувствует холода, ей приходится держаться за спину Чернова, и он не пропускает до нее холодный ветер. Варя чувствует, что даже смущение ее не так задевает, как желание прижаться к нему еще сильнее, не только потому, что об него можно согреться, а потому что ближе, чем сейчас, они были только когда-то в детстве, словно, ей снова пять, а ему семь, и ничего не изменилось.

Меньше чем через пол часа, за улицу до Вариного дома, Паша останавливается, она, погруженная в свои мысли и воспоминания, приходит в себя.

– Ну все, дальше территория всевидящего ока.

– Спасибо, – вставая с железного коня и ощущая всем телом отдающуюся боль в отсиженном месте, говорит Варя, – я тогда пошла…

– Иди, – коротко отвечает Паша и кивает головой в сторону дороги.

Варя ждет, что он первый развернется и поедет домой, но он стоит и ждет того же от Вари. Тогда смущенно и неуверенно Варя идет по тропинке домой. Всю дорогу она старается не оборачиваться, но ее не покидает чувство, что чьи-то внимательные глаза следят за ней.

Варя заходит в дом, и какая-то детская беззаботная радость захватывает ее настроение. Сама она до конца не понимает, откуда в ней эта легкость, откуда тепло где-то внутри? Всего час назад она была напугана до потери сознания, и вот уже, это ее почти не волнует.

Варя заходит на кухню, где заканчивает свой обед Татьяна Родионовна, и кладет синюю папку на стол.

– Ну, неужели? – ворчливо бубнит Татьяна Родионовна, – их уже не примут.

– Могу пойти в управление, постоять на коленях, чтобы приняли.

– Еще раз ты что-то подобное вытворишь, и даю тебе слово, жить будешь в будке на улице! – повышая свой дикторский голос, чеканит Татьяна Родионовна.

– Так точно! – отвечает Варя.

Невольно, даже угрозы строгой бабушки, ее не пугают и не расстраивают, тепло еще расплывается где-то у нее под легкими и задевает улыбку.

Татьяна Родионовна, в одну секунду раздраженная таким жестом, ехидной улыбкой внучки, замахивается рукой над ее головой, целится в затылок. Варя успевает отойти от нее, и морщинистая рука разрезает воздух. Варе вдруг становится тяжело дышать, в ушах раздается звон. Она смотрит на бабушку новыми широко раскрытыми недоумевающими глазами и резко выходит из кухни. Громкими шагами врывается в свою комнату и запирает дверь. Сползает спиной по стене вниз. Ничто не проходит бесследно, и последний разговор с матерью не стал исключением. Он часто вспылает на затворках подсозания, как сейчас. Дать волю эмоциям не преступление, но менять их так часто уже незаконно. Варя злится на себя еще какое-то время, но в конце концов берет себя в руки, встает и раскрывает шторы в своей комнате, чтобы теплый свет лился прямо в ее совсем недавно согретое сердце.

Варя падает на мягкую перину, и смотря в потолок, выпускает из глаз пару соленых слезинок. Могла бы не плакать, но что-то не дает ей успокоиться. Может быть мысли о том, что она впервые за столько лет действительно провела время хорошо, пускай и совсем недолго. Может быть потому, что у нее появилась надежда иметь хоть одного друга и не умереть в полном одиночестве. Может быть потому, что чувствует, как внутри нее что-то сломалось, изменилось и дает о себе знать.

***

Несколько часов проходят тихо. Татьяна Родионовна, судя по всему, собрав все документы, все же направилась в управление.

Варя доедает свой скромный ужин, моет посуду и садится рисовать то, что совсем недавно увидела у вагончика. Каким бы устрашающим оно ни было, важно запечатлевать такие моменты. Варя располагается на кровати, во время творческих проделок все вокруг нее находится в беспорядке: бумага, кисти, краски, стаканы с чаем, карандаши и ластики, все это не только дает черпать вдохновение, но и позволяет среди привычной обстановки иногда находить что-то новое. На этот раз, после трех часов усердной работы, Варя устало потягивается, зевает и решает на сегодня закончить. Встает с кровати и поочередно раскладывает по местам все свои принадлежности. Одна из кистей падает под кровать, и взгляд Вари падает в угол между кроватью и старым комодом. Коробка. Та самая, которую она нашла в зале, когда бабушка искала документы.

«Что она здесь делает? Бабушка сама ее сюда принесла? Не похоже на нее».

За окном становится совсем темно, в комнате светит одна лишь слабая лапочка, свисающая с ободранного провода на потолке. На коробку падает легкая тень, свет на ней преломляется сепией. В сердечке екает, неясно, из-за предчувствия чего-то важного или из-за всепоглощающей пугающей тишины в доме.

Варя аккуратно, почти беззвучно, присаживается на колени перед коробкой. Раскрывает ее и рассматривает старые альбомы, конверты, картины, даже письма. Фотографий много, некоторые из них цветные, сделанные не так давно, некоторые ужасно старые, приходится разбирать их по кучкам на эпохи. На некоторых из фотографий мелькают лица отдаленно знакомых ей людей, дальних родственников или друзей семьи, но есть и совершенно оторванные от ее воспоминаний люди. Часть фотографий похожи на вырванные куски какого-то архива или досье. Где-то люди веселятся, где-то одинокая женщина позирует на фоне огромного дуба, где-то семейная фотография на фоне ковра. Часто мелькают серые, терракоторые, красные и синие цвета, некоторые фотографии от старости почти прозрачные, некоторые сильно потемнели, и люди на них от того становятся жуткими тенями с белыми пятнами вместо глаз.

В руки попадается самый древний экземпляр, и кажется он тот самый, что Варя держала в руках перед поездкой. Конверт настолько старый, что вот-вот превратится в пыль. Изображения можно разобрать не на всех снимках. У большинства обугленные и обгрызенные края, практически уже больше пыль, чем фотографии. На одном из уцелевших изображений лицо женщины кого-то смутно напоминает. Подобные чувства вызывают у Вари только страх. На остальных фотографиях в основном мужчины и женщины, которых она тоже где-то видела, но странным образом, совершенно не может понять где и когда. Где-то на заднем плане виднеются седая женщина и крепкий пожилой мужчина. Наконец, ей попадается то, от чего ее руки дрожат сильнее, а сердце бьется чаще с каждой секундой.

С небольшого квадрата в лицо Вари смотрит девочка, в маленьком белом платье, на маленьких худеньких ногах. Легкие туфельки, на груди приколота брошь, похожая на балерину. За ее спиной стоит мама и нежно держит ее за плечи.

Вспышкой перед глазами Вари вспоминается сон.

«Нет! Этого не может быть, с чего бы мне видеть ее во сне?!»

Фотографии вылетают из ее рук и летят как перышки на пол.

Варя не прекращает смотреть в лицо девочки. Она видела его во сне, видела в зеркале, как свое собственное. Видела его в лесу. Круглолицая красивая молодая мама с темными волосами. Варя хлопает себя по лицу, снова и снова вглядывается в снимок, обхватывает себя руками. Руки все еще трясутся и в горле совсем пересыхает. Нужно скорее выпить воды. Она бежит на кухню. Голова кружится, она слишком быстро дышит. Дергано наливает в стакан теплой воды из чайника. Выпивает залпом половину стакана.

«Нет, стоп. Что, если я где-нибудь, когда-нибудь, в детстве уже видела эти фотографии? И мое больное воображение стало логично совмещать фотографии и пережитый стресс? Мой больной мозг вполне мог записать на подкорку что-то подобное. Да успокойся ты, это просто дальние родственники, поэтому и брошь эта у нас завалялась! Брошь!»

Варя застывает на месте, зрачки расширяются, и ноги слабеют. Воспоминания затуманивают ее память, складывают картинку воедино. Она бежит в свою комнату, переворачивает все, все свои старые сундуки, детские игрушки и вещи. В комнате наступает хаос: старые тетради и рисунки, коробки и одежда. Никакой броши нет.

«Может быть я себе придумала? Где еще может храниться такая вещь? Она очень старая, а все старые и странные вещи бабушка хранит в своем сундуке».

Быстрыми шагами она направляется в комнату Татьяны Родионовны. Остановившись прямо перед загадочным сундуком, Варя испытывает вдруг смятение и страх, она медлит, пилит взглядом деревянную желтую крышку сундука. На крышке висит чересчур большой ржавый и круглый замок, но красивый, за такими и прячут скелеты. Варю все еще бьет дрожь, она могла бы остановиться, постараться забыть о сне и о фотографиях тоже, но выяснить рано или поздно придется, любопытство будет съедать ее изнутри. В конце концов, скорее всего, все это ее больная фантазия и никакой броши у нее не было. Варя бросается на сундук. С его открытием в нос тут же проникает запах старых тряпок и вещей, которые десятилетия уже никто не доставал. Цветное тряпье один за другим отправляются на пол, оставляет за собой целую тучу моли. Она добирается до дна и находит лежащий кулек со своими детскими вещами.

Варя неуверенно вытаскивает его из сундука и кладет к себе на колени. Медленно разворачивает узел. Сначала ей попадаются старые пеленки, распашонки, розовый комбинезон и чепчик, внутри которого лежит что-то тяжелое и твердое. Вспышка воспоминаний заставляет Варю бросить кулек в другой угол комнаты и убежать подальше в свою. Ее тошнит от головокружения, ей становится холодно. Руки и ноги коченеют, и даже кажется изо рта идет белый пар.

«Неужели доказательство моего здорового рассудка? Почему она лежит именно там? Это драгоценная вещь. Ее могли бы продать уже очень давно».

Несколько раз Варя пытается себя успокоить и дышать ровнее, так, чтобы сердце не разорвалось, но получается у нее только с четвертого раза. Идет обратно к злополучной комнате, к тому углу, в котором теперь лежит драгоценная балерина. Варя опускается на корточки и берет в руки брошь. Точно такую же, как на фотографии и в ее снах. Она потемнела от старости, и между некоторыми камнями затясалась грязь, но даже так балерина не утратила своей грациозности и перелива металла с чудесным светом драгоценных вкраплений.

Скрип открывшейся на улице двери разносится по всему дому. Татьяна Родионовна только возвращается домой, уж больно поздно.

Варя не встает с места, ей все еще холодно до окоченения, и кажется даже на лице волосы стоят дыбом. Варя раздумывает, как объяснить бабушке все происходящее, но даже в голове не может двух слов связать. Дыхание прерывается. Бабушка входит в комнату, и ее лицо застывает в неестественном для нее выражении удивления.

– Ты что здесь устроила?!!!

По лицу Вари неконтролируемо текут слезы, она смотрит на бабушку снизу вверх, и кажется ей, что Татьяна Родионовна недосягаемо большая, сильная, если бы она встала на сторону Вари, то могла бы ее защитить.

– Бабушка, откуда у меня это? – шепчет, почти переходит на писк Варя, протягивает ей брошь, дрожащей рукой.

Бабушка аккуратно перехватывает сверток и хмурится так сильно, что морщин на ее лице становится в двое больше.

– Зачем ты разворотила все вещи, бестолочь?!

– Ответь, пожалуйста, на мой вопрос! – Варя могла бы быть и спокойнее, но сейчас она не хочет слушать нотации о беспорядке.

– Просто игрушка, какая к черту разница, откуда она!

– Важно! Мне Важно! Не слишком ли дорогая игрушка?!

Варе вдруг становится жарко, она переходит на крик, чего почти никогда себе не позволяла.

– Да, ты притащила ее из леса, и что теперь?! Это просто хлам!

– Если это хлам, то почему ты его до сих пор не выбросила?!

– Тебя это не касается, выйди отсюда! Кто вообще тебе разрешал сюда заходить?! Еще раз увижу тебя здесь, и ты пожалеешь. Я ясно выражаюсь? – туго сжимая напряженные тонкие губы, цедит Татьяна Родионовна через хищные злые зубы.

Варя, сжимая балерину в руке и попутно вытирая слезы, выходит из комнаты, поспешно прячется в своей. Бабушка, немного погодя, выходит на кухню.

Варя кладет брошь на стол и судорожно обдумывает все произошедшее, наматывая круги по комнате. Если она притащила брошь из леса, значит присутствию этих фотографий в доме тоже есть объяснение. Бабушка наверняка в курсе, что это за люди, и Варе нужно сейчас знать, что с ней происходит. Найти ответ хотя бы на один вопрос. Варя находит два самых удачно сохранившихся снимка и несет их на кухню. Падает небрежно на мягкий уголок и кладет на стол фотографии, с которыми надо сказать, надо быть поосторожнее.

– Ты знаешь, кто эти люди? – уверенно и резко спрашивает она.

– Понятия не имею, о чем ты! – даже не глядя на фотографии, копаясь в кухонных верхних ящиках, отвечает бабушка, – Прекрати сходить с ума!

– Ты даже не посмотрела! Прошу тебя… мне нужно это знать…

Татьяна Родионовна закрывает дверку шкафа и внезапно смотрит прямо в большие глаза Вари, и невольно ее лицо трогает нечто вроде болезненной жалости. Она опускает взгляд на старые фотографии, лежащие на столе, нервно вздыхает, грубо берет в руки одну из фотографий и сильно щурится.

– Я так ничего не вижу, мне очки нужны, – наконец выдает.

Варя встает со своего места, доходит два шага до холодильника, нащупывает наверху очки и передает бабушке.

Татьяна Родионовна неодобрительно выпячивает глаза, но надевает очки и прищуривается снова.

– Дурацкая коробка. Тут же от фотографии живого места нет. Откуда мне знать, кто это. Моя мать, что только в эту коробку не тащила. Может это и родственники, может и просто старье какое-то!

– Понятно, – вдруг успокоившись, тихо произносит Варя, – и все‑таки… Может продадим их подороже?! – вдруг меняет тактику Варя, сменившись в лице.

– Ага, прям сейчас! У них есть законный хозяин. Это невозможно, – с отвращением в голосе отвечает Татьяна Родионовна.

– Хозяин?

– Да. Эта коробка твоей прабабушки, а вторая по наследству к этой коробке Вера.

– А почему тогда коробка не у Веры?

– Есть и на это причина. Это неважно. Я что ли должна ей лично вещи возить?! Да и старая она уже, как смерть. Не в себе уже лет как десять, не до коробки ей и не до фотографий. Я уже почти забыла о ней, не думала, что ты найдешь ее, раз я не смогла.

– Не могла найти в собственном доме? А зачем искала?

– Чтобы отдать.

– У тебя есть номер Веры?

– Ты думаешь, она телефоном пользуется?!

– У ее близких наверняка есть.

– Тебе зачем весь этот хлам встал?!

– Я отвезу коробку подальше отсюда. Хозяину. Разве ты сама не этого не хотела? – без тени волнения проговаривает Варя.

– Займись чем-нибудь более полезным! Иди в огород хоть три грядки прополи! Раз делать больше нечего! – жестко отчеканивает Татьяна Родионовна.

– Ты уходишь от ответа. Я не отказываюсь от работы. Сколько скажешь, столько и сделаю. Прекрати подозревать меня в чем попало и пытаться закрыть меня дома. У тебя все равно не получится, я так или иначе буду выходить и делать то, что мне нужно. В твоих интересах избавиться от этого.

– Ах ты мерзавка! Как говорить стала!

Разгневанная Татьяна Родионовна, не сдерживаясь, замахивается на Варю полотенцем, попавшим под руку, затем бросает полотенце на стул и идет в свою комнату. Варя, не обращая внимания на этот инцидент, следует неотрывно за ней.

– Ну что ты от меня хочешь?!

– Позвони им и спроси, когда я могу к ним приехать с коробкой.

– Что вообще у тебя в голове творится, дурная?!

– Это такая большая просьба?

– Завтра позвоню!

– Благодарю! – победно выкникивает Варя.

Где-то внутри растворяется тревожный ком, ей становится легче дышать. Скоро она со всем разберется. Все странное, пугающее и неизвестное станет явным.

Она старается больше не нервничать, но свет включает везде, где находится, ни на минуту не оставаясь в темноте. Она наводит порядок везде, где разбросала вещи, в том числе, содержимое деревянной злополучной коробки.

Варя ложится под одеяло при свете. Пытается уснуть, но вместо этого все время смотрит, то на коробку, то на брошь, оставленную на столе. Плавно, поздно ночью ее глаза ослабевают, и сознание уходит куда-то далеко от реальности, погружаясь все больше во тьму.

***

Недавно Дядя Вася сделал для Ниночки деревянную куклу. Он постарался для Нины, даже нарисовав ей прелестное личико и черные волосы, а Аня сшила для нее розовую шляпку и такое же платьишко, украсив еще маленьким кружевом со старой салфетки.

Кукла Нины очень красивая, и Нина хочет показать ей все: свою комнату, столовую, веранду, кухню, двор, собаку и комнату родителей. Туда нельзя заходить, но один раз никто не заметит. В комнате родителей очень интересно, и кукла очень хочет посмотреть, что там, а Нина хочет заглянуть туда еще больше.

Ниночка легонько приоткрывает большую тяжелую деревянную дверь и глядит в узкую щель, дабы убедиться в том, что в комнате никого сейчас нет. Маленький поток света просачивается через щель и подсвечивает каждую летающую пылинку у глаз Нины. В комнате совсем никого, даже мухи не летают. Нина настороженно осматривается и на цыпочках входит в комнату, закрывая дверь за собой. Они с куклой играют на подоконнике, валяются на кровати, смотрятся в большое зеркало. Глядя в большую золотистую раму зеркала, Нина представляет, что они с куклой танцуют на балу. Здесь почти так же светло, как и в комнате Нины. Кровать здесь гораздо больше и массивнее, из красного дерева, а могучие тяжелые шторы темно-синего оттенка закрывают солнце и не пропускают свет, если их плотно задвинуть. Пушистый темный ковер греет маленькие босые ножки, и Нина устраивается прямо на нем.

Танцы заканчиваются, подружки устали и лежат на ковре, разглядывают большой белый потолок, разговаривают о прошедших танцах, обсуждают, с кем познакомились на балу. Звук дергающейся ручки двери пронзает мирное пространство, скомкано дергается туда-обратно. Нина вскакивает с ковра, бросив на нем свою куклу и не успевает спрятаться. Дверь распахивается, в комнату вбегает ее разгорячившаяся растрепанная мама. Нина замечает залитые слезами щеки. Что-то лилово красное наливается на тонкой белой скуле.

При виде Нины глаза матери широко распахиваются, испуганно испепеляют дочь. Ниночку вдруг охватывает паника, ей становится до боли в груди страшно, в горле ее образуется ком, а в носу свербит, и она закатывается в плаче. Мать падает на колени, поднимает плачущую навзрыд дочь с пола, обнимает и просит сейчас же быть тише.

За дверью грузно бьют тяжелые шаги. Маму словно прошибает насквозь. Она смотрит в разные стороны, как перепуганный заяц. Наконец, хватает Нину за руки и заталкивает в шкаф. Смотрит на нее мокрыми, солеными газами и шепчет:

– Милая, закрой глаза и уши, сиди тихо как мышь, чтобы ни звука, поняла?

В ту же секунду закрывает перед Ниной дверь и встает у окна.

Нине страшно, так страшно, что слезы льются сами собой, а голос проваливается куда-то глубоко в живот. Мама сказала быть тихой, а ее надо слушаться. Тревога заставляет Нину вспоминать ужасные вещи, она догадывается, даже знает, что происходит, но она беспомощна даже у себя в голове и не знает, чем помочь. Сердце бьется так сильно, что она не может ни вдохнуть ни выдохнуть.

Снова раздается скрип открывающейся двери. В комнату врывается грузное большое злое тело. Дверь с громким стуком бьется о стену. Нина слышит голос отца, низкий тяжелый хриплый бас, и ей сложно что-либо разобрать из его слов. Он почти как медведь, ревет ужасные слова. От каждого громкого звука маленькое тело сотрясается ужасом, она пытается сдержать свои всхлипы и писки, но с каждой секундой, с каждым громким звуком или криком ей все сложнее не выбежать из шкафа и не броситься к маме.

«Ты что думаешь, я не знаю, как ты, дрянь, целыми днями развлекаешься?... Видал я твоего… да я его кости в пыль сотру… а тебя заживо закопаю... ты поняла, сука?! Сейчас я тебе покажу… сейчас я тебе покажу… что я такое!»

Нина роняет новый тихий писк. Она приоткрывает дверцу, чтобы увидеть маму.

Тонкая и бледная как струна мама стоит у кровати, колышется как лист на ветру, толстая грязная темная рука тащит ее за волосы к себе. Мама падает, и отец поднимает ее за тонкую руку, словно куклу. Руки мамы ухватываются за его плечо и пытаются оттолкнуть мерзкое огромное тело от себя, но он все сильнее прижимает ее к себе, перехватывает ее левую руку и выкручивает. Жалобные и резкие крики мамы и хриплое рычание отца, все смешивается в одну какофонию боли. По комнате раздается глухой хруст, кажется, в маме что-то сломалось. Отец замолкает и в тишине слышится тонкий стон. В Нине просыпается не только страх, но и злость, ненависть и ярость, она хочет убить его, хочет спасти маму! Она уже почти вылезает из шкафа, но мама опущенными глазами смотрит в сторону щели в шкафу и еле заметно мотает растрепанной головой в разные стороны. Ее красные разбухшие глаза налиты слезами и полны жалости к сжавшемуся комочку в шкафу, и она не позволит ему выйти, раскрыть себя. Маленькая, до смерти напуганная, Нина, понимает, что сделает с ней отец, если узнает, что она здесь. Во дворе кто-то кричит отцовское имя, отчаянно зовет к себе. Он вдруг отвлекается на звук и ослабляет хватку, и мама вырывает свои волосы. Отец поворачивается обратно к ней, замахивается и бьет широкой твердой ладонью по залитому слезами лицу. Отвратительный хлопок, страшный и сдавливающий все, что есть внутри.

Силы, с которыми маленькая Нина сдерживает себя на исходе, она больше не может глотать и сдерживать себя от плача, но еще не выходит.

Мама замертво падает на кровать, не успевает произнести ни единого звука. С улицы кто-то снова зовет отца по имени, уже гораздо громче и настойчивее. Отец громко выходит из комнаты кривыми шатающимися, тяжелыми шагами, как дикий зверь.

Нина вылетает с визгом из шкафа и бросается на кровать к холодной матери. Мама лежит на животе, одна ее рука неестественно изогнута в право, на лице видно стекающую струйку крови, глаза закрыты.

Нина громко плачет, зовет маму и кричит. Она целует мать, трясет ее, тормошит и пытается дуть воздухом на обездвиженное тело. Мама не отзывается и не встает, не открывает глаза. Нина кричит о помощи, зовет Аню, дядю Васю, кого-нибудь из взрослых, из последних сил. Ее руки перепачканы маминой кровью с лица, она пытается развернуть маму на спину, но ничего не выходит.

Бледная Аня появляется в дверях. Нина плачет еще громче, потому что Аня тоже плачет, из-за этого кажется будто все непоправимо плохо. Аня кричит во все горло, зовет кого-нибудь на помощь. И через пару минут в комнате толпится почти вся семья. Они переворачивают спящую без чувств маму, обливают ее водой, но мама не просыпается, и наконец дядя Вася несет заветную баночку, а Аня подставляет к нему белый платочек. Он подносит к разитому носу мамы платочек, раздается резкий неприятный запах, и она вдруг медленно открывает глаза. Внутри маленькой Нины пробуждается буря, слезы текут еще сильнее, чем прежде. Она пытается обнять наконец проснувшуюся слабую маму, но кто-то силой большими жесткими руками берет ее, поднимает вверх и несет в другую комнату. Нина отпирается и вырывается, кричит и бьется, зовет маму громко и надрываясь, чтобы мама услышала. Услышала, что Нина ее не бросила, что не выходила из шкафа, что хочет быть с ней. Последнее, что видит Нина это слабый не осознанный пустой взгляд матери. Маленькие, перепачканные кровью ручки, сопротивляются и тянутся к ней. Кричат, умоляют отпустить.

Варя все еще пытается кричать, чтобы ее отпустили к маме «МАМА! МАМА! МАМА, я тут, Я НЕ ВЫХОДИЛА! МАМОЧКА!».

Детский голосок обрывается, и Варя слышит взрослый, не менее писклявый голос. Чувствует, что ее уже не несут на руках и не сдерживают, а даже наоборот трясут. До суженного сознания Вари наконец доходит, что глаза у нее закрыты и их нужно открыть. К Варе возвращается чувство собственного тела и конечностей. Она собирается с силами и открывает глаза.

Рядом на кровати сидит Татьяна Родионовна, на стене висят плакаты, старые рок звезды с них грустно смотрят на Варино мокрое лицо. Рядом на тумбочке стоит стакан с водой. Варе приходится потратить несколько минут, чтобы полностью прийти в себя. Повторяющийся приступ странных снов, на то и повторяющийся, что уже не так сильно удивляет. На этот раз Варя приходит в себя быстрее.

Татьяна Родионовна, не успевает Варя и рта открыть, пихает ей желтые таблетки.

– Ба, все, хорош, я уже проснулась, – отбиваясь от настырных рук своей бабушки, стонет Варя.

– Что ты употребляешь?!

– Ничего! Я же с тобой весь вечер была, дома, ты видела, что тебе еще от меня нужно? Если бы я знала, что со мной происходит, я бы непременно тебе рассказала об этом. Я просто очень крепко сплю и луначу, – нервно разводя руки в стороны, отвечает Варя, – никогда лунатиков не видела?

– Я записываю тебя к врачу сегодня же!

– Да хоть к трем! Сама знаешь, толку от них будет, – Варя видит не смягчающееся лицо Татьяны Родионовны, все еще держащей в руках таблетку и стакан воды, – но если ты беспокоишься, то давай выпью.

Взгляд этой пожилой, но грациозной женщины тяжело падает на Варины глаза. Варя выхватывает у нее таблетку и жадно выпивает стакан воды. Татьяна Родионовна резко встает со своего места и спешит удалиться из комнаты, но в дверях останавливается и добавляет:

– К наркологу!

Варвара заворачивается в кокон из оделяла. Медленными шагами приближается к столу. Садится напротив окна, любуется утренним пейзажем. Отчасти он ее успокаивает. Она снова смотрит на фотографии. По ее телу пробегает полчище невидимых муравьев. Теперь она точно знает, что снятся ей именно эти люди. Варя видит глазами ребенка, давным-давно попавшего в беду.

«Кто бы моими глазами на все посмотрел, чужих проблем мне не хватает...».

В голове опять всплывает образ лежащей на кровати избитой матери. Варя мысленно пытается отряхнуться от ужаса. Она не знает, что делать, и к чему ведут эти сны. Как их прекратить? Чем больше она вспоминает сны, тем больше верит в реальность происходящего. Что, если она не сходит с ума, что, если ей передаются чьи-то воспоминания, по какой-то причине.

«А что, если это мои воспоминания из прошлой жизни? Чепуха какая-то. Мне прямая дорога к психиатру».

Утро выдается чересчур жарким и сухим. Серый, истоптанный сапогами асфальт накаляется как сковородка на огне, становится мягким, податливым, испускает пары, создающие миражи дребезжащего воздуха. Красные кирпичи трехэтажного здания под накалом жестокого пустынного солнца напоминают стены адской крепости. В каждом пыльном углу кипит жизнь. Выпуск уже совсем близко.

Последние два месяца пролетают почти незмеченно для новоиспеченных охотников. Большинство из них чаще видели плац, железные койки и полигоны, чем собственных матерей. Большинство из них будут рисковать жизнями, став частью освободителей. Охотники служат не ради вознаграждения, охотники служат во благо спасения всего сущего, и каждый должен быть в этом твердо убежден.

Она лениво окидывает взглядом обстановку, оценив насколько ничего в ней не изменилось. Все так же, белые простыни свисают с железных кроватей. Все так же, крашенные в белый цвет стены. Одинаковые деревянные тумбы. Где-то на северной стене небольшое прямоугольное зеркало в безобразно простой раме и парочка расшатанных стульев. Через этот порядок прошел каждый охотник на протяжении тысячелетий, и так будет свято всегда.

С два десятка молодых девушек, не старше восемнадцати лет, быстрыми движениями каждая у своей кровати натягивают на себя форму. Глаза их сонны, отрицают приход нового дня, но руки отточено выполняют работу сами по себе. Медные волосы рывком сползают с подушки, забираются в высокий хвост, ноги в штаны, а руки и грудь в закрытую строгую форму.

Резвое и строгое построение, раздача указаний, объявление дежурных. Время на гигиену и завтрак. Здесь нет времени на тоску по дому и розовым тапочкам, каждая минута занята чем-то полезным, возможно решающим для спасения их же жизней. Но даже здесь есть свои везунчики, прыгуны и неудачники. Иерархия выстраивается быстро. Слабые погибают первыми: либо от рук своих, либо от врага. Те, кто идут на службу в бюрократию, живут и обучаются отдельно, охотники их не жалуют, во имя безопасности первых, от свирепых вторых, их разделяют, не дают пересекаться. Это не школа, это тюрьма для тех, кто родился хранителем тайны.

Зоя провела здесь столько времени, что не сравнится ни с кем из окружающих ее детей. Они еще не понимают важности навязанной им цели, для них это вынужденная мера, то, с чем по большей части им приходится мериться, как с ношей. Мать занималась воспитаниями и подготовкой Зои не только тем, что отправляла ее в часть при каждой возможности, она тренировала и готовила ее на воле. Если у охотника вообще может быть воля.

Большинство служащих родом из глухих деревень, так секретной военной части и специфическим военнослужащим легче скрываться, не привлекать внимание, не существовать для глаз обычных людей. В своей деревне Зоя быстро заняла роль лидера, роль предводителя жестоких подонков. Слабых она не любит с самого детства, ведь они рассадники заразы и сомнений, именно в них селится тьма, их она тяготит, в них укореняется. Жестокость и насилие не имеют оценки, они лишь инструмент, имея который можно вершить не только зло, но и очищение. Недостойные, не сведущие и жалкие через боль могут либо избавить мир от себя, прекращая распространять тьму, либо возвыситься, стать сильнее, закрыться от тьмы.

В части Зоя лишь служащий, здесь она слуга и исполнитель приказов. На личностей по ее мнению недостойных, она никогда не давала себе распыляться, слишком была занята. Остальные напротив, заводили союзников, сбивались в группы. Бесчувственное, молчаливое и отстраненное звено, не сулящее ничего, кроме холодного расчета, без капли эмоций, не вызывает у окружающих ничего, кроме страха. Каждый вырванный из спокойной жизни, оторванный от объятий матери, ломается от тяжелых условий, нагрузки и дисциплины, пытается облегчить себе жизнь, достать что-то запретное, теплое и напоминающее о внешнем мире. Зоя смотрит на них свысока. Ей нравилось жить на воле, нравилось быть королевой безвольных, но когда приходило время возвращаться к реальности, к жизни охотника, она не жалела и не испытывала тоски. К тяжелым условиям ее приучали с пеленок, в них она училась и растворялась, сливалась в одно целое с болью, это ее сила, преимущество, как идеального убийцы, хранителя тайны.

День за днем строй, физическая подготовка, уставы, тактика, разведка. Во время спец. подготовки иногда выпадает шанс посмотреть на какую-нибудь тварь и потренироваться на ней, но чаще приходится сидеть за партой, изучать материалы по учебникам. Порой Зоя уверена, что видела больше, чем те, кто писал пособия, и уж точно больше, чем преподаватели. Есть преимущество родиться и жить в самом дырявом в мире месте, у самых ворот в ад. Порой на заднем дворе, один на один с матерью или с какой-нибудь тварью, приходилось сложнее, чем во время изнурительных тренировок здесь, где она испытывает спокойствие и умиротворение, делая что-то привычное и обыденное.

Очередное построение. Тактический бой. Зоя ненавидит эту часть подготовки, не потому что это одна из самых трудных частей, не потому что после нее приходится залечивать раны. Среди тех, с кем ей приходится сойтись в схватке, нет достойных противников. Она чувствует, как зря теряет время. Каждый здесь держит в голове одну только мольбу, не нарваться на Зою как на противника. Пустынный горячий песок, разметки, инструкции, приказы. Работать в условиях испепеляющего солнца многим кажется изнурительным, они тихо жалуются на судьбу в душевых, на обедах, во время коротких перерывов. Эти недоноски не продержатся и пяти минут, когда адская нечисть нападет на них даже в собственной постели. Они поступали на службу лишь тогда, когда вынуждал Орден, и никогда по собственной воле. Лишь она знает цену настоящей свободе, лишь ей доступно великое знание силы освободителя. Остальные здесь так, сырое мясо, едва способное задержать натиск тьмы.

Зоя без интереса наблюдает за показательным боем, как на надоевший цирк. Голос капитана прерывает текущий бой и ее полет мысли. Два запыхавшихся, истекающих потом, и грязных от песка и пыли рядовых возвращаются в строевую цепь. По стадиону разносится громкий голос, диктующий ее фамилию, таким образом, заставляя ее спуститься к ним и явить собой чудо. Что ж, приказ есть приказ, дисциплину нарушать она не намерена.

Рыжая голова выходит из стоя, высоко и строго подняв голову вверх. От ее ног исходит облако поднятой сапогами пыли. Она не смотрит в лицо преподавателя, сколько бы он не пытался привлечь ее внимание на себя. Его низкий рост, коренастое жесткое тело и лицо со шрамом должно бы вызывать уважение, но что он может противопоставить облику любого существа прямиком из Нави. Строгий холодный тон отчеканивает поставленную перед служащими задачу. Долго и внимательно выбирает ей противника. Воздуха вокруг становится чуть больше, все задерживают дыхание, напрягают животы. Наконец, жребий падает на самого высокого и массивного из толпы. Чего же хочет увидеть столь опытный учитель? Желает наконец показать свое место дочери Генерала-Полковника? Или хочет испытать ее силу, увидеть ее грань? Где-то внутри себя Зоя презрительно и хищно ухмыляется. Насколько больше нее не казался бы противник, он всего лишь человек, из очень хрупкой и нежной плоти и крови.

Крепкий смуглокожий и черноволосый парень самоуверенно выходит к центру площадки. Зоя мельком успевает оценить его. Будь они на свободе, она бы присмотрелась к нему, весьма лакомый кусочек, с которым можно было бы и поразвлечься, но увы, после его унизительно поражения, она совершенно точно потеряет к нему интерес. Зоя без тени эмоций становится напротив соперника, в десяти шагах.

– Итак, внимательно следим за движениями! Рядовой Костин будет нападать, рядовая Вербина будет обороняться, – четко скандируя, командует учитель.

Зоя по приказу становится спиной к противнику.

Грузными глухими шагами учитель проходит к недалеко расположенному чемодану с орудиями, предназначенными для таких тренировок. Достает заранее выбранный короткий нож и уверено подает его рядовому. Двумя шагами рассекает пространство, становится в свою строгую позу в начале строя, не загораживая обзор остальным смотрящим.

– Начали! – раздается его приказ.

Противник движется по направлению к мнимой жертве. Зоя чувствует острие ножа, едва успевающего коснуться ее спины под левой лопаткой, пальцы, сжимающие ее шиворот. Молниеносно она уворачивается в сторону, пропуская нож по касательной. Нож плашмя проскальзывает по камуфляжной форме, за малым не разрезав ее. Благодаря амплитуде выверенного движения, ее рука поднимает локоть соперника, его рука оказывается поднятой вверх на ее плече. Ногой она подсекает под колено соперника. Противник падает с глухим стуком на землю спиной, снова понимает нож по направлению к ней, пытаясь встать. Зоя перехватывает его руку ногой, становится сапогом на его запястье, твердо прижимая его к земле. Затем наносит удар по ребрам второй ногой. Еще секунда, и нож сапогом выбит из рук соперника на несколько метров.

– Стоп! – звучит голос учителя.

Рядовой Костин без доли эмоций занимает исходную позицию. Кажется, что он не сильно старается выполнять приказы, проще притвориться слабым дурачком, чем всерьез оказывать сопротивление Вербиной.

Учитель поднимает нож, снова протягивая ему.

– Не делай скидку на то, что твой соперник женщина. Все мы в одной тарелке, этот опыт важен всем нам. Выполнять приказ в полную силу!

– Так точно!

Зоя возвращается на свою позицию. В считанные секунды ее шеи касается пыльное острее ножа. Она отводит шею чуть дальше, хватает руку нападающего, прижимая его пальцы ближе к своему телу мертвой хваткой. Ее ноги ловко отступают назад, обступая его стойку, противник отклоняется назад за ней, она пролетает головой через его подмышку и ухватывается за локоть, затем выворачивает его руку, направляя ее вверх, заставляя его упасть на колени и склониться головой к земле. Зоя фиксирует это положение коленом к его спине, держит соперника вывернутыми суставами наружу. Наконец ловкими движениями руки заворачивает нож из его рук, тот с лязгом вылетает, оказывается на земле, воткнутым вертикально, в нескольких шагах от схватки.

Зоя, уверенная в своей победе, остается на месте, но противник вдруг изворачивается и наносит удар по ее коленям. Изумленная такой наглостью она отпускает его и отходит на пару шагов, оценивающе разглядывая раскрасневшегося рядового. Тот очень быстро распрямляется и продолжает наступление, подбираясь к своему орудию. Зоя, недолго думая, преграждает ему путь. Ее нога изящно проносится в миллиметре от его лица. Повезло бы чуть меньше, лежал бы уже в нокауте. Он накидывается на нее, делая один выпад за другим, но она ловко уворачивается, легко отбивается от его тяжелых рук, а затем один за другим снова и снова наносит свои удары. Первый приходится по челюсти, и на губах его становится видна кровь, он слегка встряхивает головой, но продолжает нападать. Зоя же без всяких эмоций и энтузиазма, словно проходит сквозь них, пластично выворачивается и выходит из захватов. Переключается в режим нападения и планомерно ловко наносит контрудары по виску, переносице и солнечному сплетению. Рядовой Костин, задыхаясь, сплевывает кровавую слюну. Зое наскучивает это представление с неуклюжим рядовым, так что она делает свой последний захват. Сваливает противника на землю. Он вырывается, поднимается на колени, уже готовится к следующему удару, целясь под ее коленную чашечку, но она молниеносно подхватывает нож, уворачивается от удара, хватает его за запястье, выворачивая его наружу, затем делает замах, уже готовый к смертельному удару в горло противника.

– Стоп!

Тяжелая рука Зои замирает в нескольких сантиметрах от гортани рядового.

– Достаточно. Рядовой Вербина, приказа о нападении для вас не было. Потрудитесь объяснить свою тактику!

– Как вы и сказали, товарищ капитан, не делаю скидку на пол соперника. Полезный опыт, – холодно и четко отвечает Зоя, отпустив соперника и выпрямив спину. Она продолжает держать голову прямо, смотря куда-то за капитана.

Он подходит к ней, упорно направляя на нее разгневанные глаза.

– Соблюдать дисциплину на тренировочном поле!

– Так точно! – отвечает Зоя громко и четко. Лицо ее застыло каменным, но внутри она ощущает свою победу над имеющим власть мужчиной.

– Рядовой Костин отправляется в лазарет.

– Да, капитан! – хрипло процеживает рядовой, встает со своего места и улепетывает со стадиона.

– Вербина, вернуться в строй! Продолжаем занятие, – гневливо цедит капитан.

Пыльными шагами Зоя возвращается на свое место, заполняя дыру в цепи.