За стеной из диких роз

«Давным-давно в далёкой стране жил Принц. Он был богат и, конечно же, красив. Ему не нужно было ни пахать, ни сеять, с самого рождения он готовился стать королём. Лишь изредка он отрывался от своих занятий, чтобы из окна посмотреть, как работают его подданные на принадлежащей ему земле. Он жалел людей и всячески хотел облегчить их жизнь, но был так занят, что не мог даже покинуть своих покоев, чтобы поговорить со своим народом. Обо всём, что происходило в его королевстве, он узнавал от придворного чародея, но и у того вскоре появилось достаточно забот, так что он оставил крайне любопытного принца на попечение своей дочери-колдуньи, жившей с ним в королевском замке. Принц и Чародейка быстро подружились и всюду появлялись вместе. Маленькой ласточкой колдунья летала по домам и смотрела, чем живёт народ, и рассказывала всё Принцу. Годы шли, а дружба крепла. Принц готовился взойти на престол, его верная подруга-чародейка оказалась надёжным товарищем. Благодаря её помощи юноша понимал, какой закон стоит принять, и часто выступал на заседаниях совета, к нему прислушивались не без интереса, поражаясь, откуда в таком юном уме столько мудрости и понимания. Ему пророчили великую славу и единственным, чего не хватало Принцу для того, чтобы стать королём, была достойная претендентка на роль королевы. В назначенный день со всех соседних королевств съехались принцессы: красивые, добрые, милосердные, все, как одна, достойные стать невестой Принца, но тот безо всякого сожаления отказывал каждой из них. Тогда Король предложил сыну самому выбрать себе невесту. Каково же было его удивление, когда тот вывел к трону отца девушку-чародейку. Когда-то маленькая болезненная девочка стала настоящей красавицей, умной и хитрой настолько, что вызывала опасение у оказывавшихся рядом мужчин. Принца убеждали, что он не может жениться на колдунье, пусть даже она дочь придворного чародея, но юноша не хотел слушать. Они решили тайно сбежать, в день праздника, когда по улицам будут ходить ряженые, и всякий прохожий может сойти и за принца, и за оборванца. Но в назначенный день Принц узнал, что старый король умер. Он не смог уехать, и как бы ни любил он свою невесту, не мог оставить свой народ. Он женился на одной из когда-то отвергнутых им же принцесс, стал королём и жил, стараясь всячески сделать жизнь своих подданных лучше. А бедная Колдунья покинула своего Короля, поселилась в лесах и долго-долго хранила зло и обиду на жениха.

    Однажды…»

    Дослушивать Аннабелль не стала. Она осторожно положила заснувшего у неё на руках ребёнка на большую кровать, на которой спали все его пятеро братьев и сестёр, и, кивнув Марион, вышла. Рассказчица осталась один на один с ворочавшимся у неё на руках сыном, ни в какую не желавшим засыпать. Марион с ужасом понимала, что даже её сказки не действуют на младенца, но не отчаивалась, продолжая рассказывать одну историю за другой. О королях, принцах, колдуньях, разбойниках, чародеях. Сюжет оставался неизменен: что-то случалось в многострадальном королевстве (обязательно по вине его правителей), либо дракон крал принцессу, либо колдун превращал весь замок и его обитателей в камень, но всегда находился герой — добрый крестьянин или торговец — мешавший злодеям и воздававший всем по заслугам. Конец всегда был один и тот же: злодеи наказаны, влюбленные вместе, крестьяне торжествуют и пляшут на поляне в обнимку с полными бочонками вина. И всё же из этих крайне не разнообразных сюжетов Марион мастерски ткала сказки, меняя местами героев и события так, что одна и та же история напоминала многогранный драгоценный камень, сияющий по-новому каждый раз, стоит лишь ювелиру правильно повернуть его к свету. «Не так важно, о чём ты рассказываешь, важнее всего — как», — говорила женщина, сходу придумывая новую сказку для своих многочисленных детей.

    Аннабелль прошла через кухню, занимавшую большую часть дома, по привычке убрала с большого стола оставшиеся после детей тарелки и только когда столешница засияла, вспомнила, зачем покинула вполне уютную комнату, бывшую то ли гостиной, то ли спальней. Сколько бы девушка ни путешествовала, ей было достаточно сложно привыкнуть к тому, как одна комната в крестьянском доме заменяет две, а то и четыре. Для неё было привычнее, когда каждая комната имела свою функцию и, желательно, название. Она никому не рассказывала об этой маленькой слабости, а про себя повторяла: «малиновая гостиная», «чайный салон», «художественная мастерская», «танцевальный зал». Она надеялась, что ещё сможет найти такой дом, такую жизнь, с танцами, рисованием акварелью, чтением стихов вместо работ в поле, выпаса скота, долгих прогулок под палящим солнцем. Аннабелль оставляла эти мысли при себе, зная, что за озвучивание их её могут назвать мечтательницей или роялисткой, и сложно сказать, что из этого было хуже. Здесь всё зависело от ситуации.

    В узком коридоре она столкнулась с Эмилем, мужем Марион, торговавшим кожей и железом в собственной лавке. Это был весёлый человек с вечно смеющимся ртом и глазами, разрешивший Аннабелль остаться в его доме в качестве гостьи на неопределённый срок. Всякий раз, сталкиваясь с ним, девушка всякий раз думала, что она обязана ему или виновата перед ним в чём-то, но стоило ей завести речь о благодарности, как Эмиль начинал размахивать руками и отрицательно качать головой, называя себя должником девушки. Аннабелль была с этим не согласна, но за пару месяцев, проведенных в доме Эмиля и Марион, устала спорить о том, кто же чей должник. И всё-таки девушка старалась доставлять хозяевам как можно меньше хлопот, помогала матери семейства по хозяйству и делала всё, чтобы её присутствие в этом доме не превратилось в злоупотребление гостеприимством. Она быстро влилась в семью и стала для Марион вроде старшей дочери, так что женщина не стеснялась направлять на девушку свой материнский инстинкт, хотя и видела, что гостья как будто принадлежит иному миру.

    Аннабелль пришла в городок Имфи в конце осени, когда замерзшая грязь покрылась колючим льдом, а снег всё никак не выпадал, так что голая земля прозябала под порывами холодного ветра. Не было очарования надвигавшейся зимы, которое можно встретить в городах в это время года, когда все работы в поле уже закончены, и только лавочники и кабатчики будут ходить изо дня в день по холодным обледенелым улицам и считать часы до тех пор, когда смогут уйти обратно домой. Девушка не собиралась надолго задерживаться в Имфи. Она нашла причал на реке, протекавшей недалеко от городка, и надеялась попасть на последнее проходящее по ней судно до того, как река покроется льдом, но опоздала. Последняя лодка прошла за несколько дней до приезда девушки. Аннабелль решила подождать мороза, который бы сковал реку так, что по ней можно было бы пройти, как по дороге; такой путь занимал больше времени, но девушка не собиралась останавливаться и терять время на лишнее ожидание. К весне она уже должна была оказаться в Порт-Маре, портовом городе на востоке, а оттуда отправиться как можно дальше за дрожащую и переливающуюся синеву моря. Она грезила морем, мечтала о нём, хотя никогда не видела, разве что на картинах. Ей снились возвышавшиеся, как горы, волны и черные башни высоких камней, показывавшиеся из-под воды во время отливов, как клыки моря, готовые растерзать легкомысленный корабль вместе со всей его командой. Она представляла себе ветер; не такой, как на суше, а свободный, не ограниченный горами и лесами, порывистый, подхватывавший корабль, наполнявший его белоснежные, сиявшие в солнечном свете крылья и уносивший его навстречу самым чудесным берегам.

    Жители не обращали внимания на гостью. Она поселилась в маленькой гостинице и снимала там самую дешевую комнату, а на остававшиеся деньги покупала еду и теплые вещи, как будто собиралась в поход. Но её пребывание затягивалось. Морозы не наступали, скорее, наоборот, точно насмехаясь над девушкой, настала оттепель с проливными дождями и даже река вышла из берегов. Дети играли под дождём, радуясь любой погоде, а Аннабелль не знала, что делать. Её сбережения стремительно заканчивались и за комнату платить было нечем. Она отправлялась в лес и искала там травы и ягоды, ещё не спрятанные под снежным покрывалом. Иногда в зарослях высохшего папоротника, стоявшего в тени, как скелет причудливого животного, или возле можжевельника девушка находила потерянные вещи: игрушки, ножи, стрелы, броши. С находками она возвращалась в Имфи и искала владельцев. Те, в свою очередь, щедро благодарили девушку за помощь — даже если семья жила впроголодь, Аннабелль могла рассчитывать на кусок свежего хлеба. Одна из таких находок свела её с семьёй Марион и Эмиля.

    После долгих расспросов соседей, не устававших удивляться странностям девушки, она узнала, что найденный ею в лесу браслет принадлежит жене лавочника, которую местные считали либо колдуньей, либо просто счастливой. За всю жизнь она не потеряла ни одного ребёнка, все дети у неё рождались здоровыми, что вызывало зависть у многих семей. Старший сын, десяти лет отроду, уже помогал отцу в лавке, а самый младший только родился в конце лета. Лавочник крайне обрадовался находке и пригласил девушку в свой дом на ужин. Прежде чем Аннабелль успела вспомнить о скромности, её желудок громогласно ответил: «да». Гостеприимство Эмиля и его жены не знало границ, равно как и их гордость за свой дом и своих детей. Старшие сыновья наперебой рассказывали Аннабелль о том, как различать следы, как узнавать птиц по голосам, как ориентироваться по звёздам. Девушка слушала их и сама часто поправляла мальчиков, рассказывая им что-то новое про лес, который дети вполне могли считать своим родным домом. Вскользь она упоминала о том, что много путешествовала в последние два года, но это, как правило, оставалось без внимания и терялось в новом водовороте слов о деревьях, тропах, реках. Дочери Марион показывали гостье вышитые салфетки, вязаные шарфы и сделанные вручную игрушки. Порой Аннабелль казалось, что она тонет во всём этом обилии информации, не в силах ответить всем сразу. Борясь с беспокойством, она улыбалась, кивала и повторяла слова восхищения, сама не понимая, кому она это говорит. Марион же успевала одновременно управляться со всеми детьми: что-то объяснять старшим, поправлять косы младшей дочери, улыбаться мужу и предлагать гостье добавку. К концу вечера Аннабелль не сомневалась в том, что восхищается хозяйкой дома. Уходя, она робко сказала: «Если вам вдруг понадобится помощь… Не то, чтобы я напрашивалась или собиралась оставаться надолго, но, скорее всего, на зиму я останусь здесь, так что Вы можете не стесняться и…» — она замолчала под улыбчивым взглядом Марион, густо покраснела и, ещё раз поблагодарив хозяев за гостеприимство, ушла.

    Зима пришла внезапно: только прекратились дожди, как землю тут же сковал лёд, который через несколько дней прикрыл ослепительно чистый белый снег, сделавший всё вокруг сказочно красивым. Скрылись лужи и покрытые рытвинами дороги, голые черные деревья, увядшая трава, а бывшие прозрачными окна покрылись шипастыми узорами, скрывавшими происходящее в доме от любопытных глаз. До первых прохожих Имфи напоминал городок с открытки: украшенный мерцающими огнями, свет которых отражался на снегу, и только дымившие трубы говорили о том, что в этой сказке кто-то живёт. Аннабелль тоже стала одной из её героинь. Она успела прилично задолжать за комнату к тому моменту, как река покрылась льдом, давая возможность идти по замерзшей воде, как по дороге. Уйти с долгом за плечами девушка не могла, поэтому стала прислуживать в гостинице, где жила. Работа была несложной и в основном состояла из того, чтобы улыбаться и приносить гостям пиво. Аннабелль запросто справлялась с этим, часто заговаривала с гостями, шутила и вскоре стала совсем своей. Её прозвали «красавицей Анной», многочисленные матушки передавали ей угощения и ленты, пытаясь зазвать её к себе в гости. Казалось, все забыли о том, что красавица Анна — чужая в этих краях, а работает в гостинице, единственные клиенты которой — выгнанные из дома мужья, только потому, что задолжала хозяину. Никто и не думал о том, что ещё чуть-чуть, и девушка покинет Имфи. Но вот наступил последний день работы Аннабелль; на чистом небе светило солнце, заставляя выпавший за ночь снег, ещё не перемешанный ногами прохожих, ослепительно сиять. Ветра не было и мелкие снежинки висели в воздухе, отчего он мерцал и переливался, а при вдохе колол нос и горло, вызывая непроизвольный кашель.

Хозяин гостиницы, одинокий старик, единственной любовью которого была большая бочка с вином, слёг с температурой. Анна обошла весь Имфи в поисках врача, но узнала, что последняя старуха-знахарка пропала ещё осенью, якобы, ушла в лес прятаться от охоты на ведьм. С тех пор целителей не появлялось, а лекари-студенты в такую глушь не заходили. «Конечно, они все в столицу рвутся, руки кровью умыть», — в сердцах говорили местные. Аннабелль не спешила им отвечать, лишь с жалостью представляя, как эти молодые люди будут стараться вырваться из сердца страны, куда когда-то так стремились.

Не найдя никого, кто мог бы помочь, девушка осталась в гостинице и принялась сама ухаживать за стариком: поила его самодельными лекарствами, настоями из трав и делала мази из того, что находилось на дне её походного мешка. Её знаний хватало для лечения сильной простуды и простых переломов. Про себя она благодарила лекаря, у которого прожила несколько недель предыдущей зимой. Тот обучил её своему ремеслу, рассказал немного о целебных растениях и дал с собой несколько книг по медицине, изучив которые девушка была уверена, что сможет продержаться до тех пор, пока не найдёт хоть какого-нибудь врача. Хозяин гостиницы быстро поправлялся. Своё выздоровление он приписывал к теплому вину, которым его (по его же настоянию) поила Анна, добавляя туда различные травы. Вскоре гостиница превратилась в лазарет. Первый пациент обеспечил Аннабелль клиентами, так что она могла забыть о том, чтобы покинуть Имфи. Приходили с простудой, переломами, обморожениями, некоторые прибегали из-за простых царапин, другие приходили просто поговорить с целительницей, спросить у неё: «А что ты думаешь?» и доказать ей, что она ничего не смыслит в медицине. Девушка отчаянно искала книги по медицине, а если находила — читала их запоем. Приходилось либо быстро учиться, либо как можно скорее бежать, но при виде людей, смотревших на неё, как на последнюю надежду, Аннабелль забрасывала походный мешок под кровать и шла к пациентам. К весне она неплохо освоилась и научилась мастерски сращивать переломы, зашивать раны и обрабатывать царапины. Она понимала, что многого не может: не умеет лечить воспаления или диагностировать тяжелые заболевания, но простому народу было достаточно умения справляться с простудой. Однако благодарностями за лечение оплатить долг не получилось и вскоре хозяин гостиницы всё-таки выставил девушку. Тогда-то Эмиль и Марион приютили её у себя и даже выделили ей отдельную комнату, где она могла принимать пациентов. Аннабелль чувствовала себя крайне неуютно, как будто она притесняла семью, вырывала кусок хлеба у гостеприимных хозяев, а те просто смеялись над её причудами.

В конце зимы Аннабелль и сама заболела. Несколько дней она пролежала в полубессознательном состоянии, говоря беспокоившейся за неё Марион, что просто устала. Женщина согласно кивала и, невзирая на протесты, поила девушку её же собственными лекарствами. Та не помнила этого и, немного придя в себя, говорила сидевшей у её кровати по ночам Марион: «Вот видите, всё хорошо. Мне просто нужно было отдохнуть». Та лишь улыбалась. Честно говоря, Анна была даже рада своей болезни: на несколько дней её оставили в покое. Этого было более, чем достаточно, чтобы найти ответ на вопрос: «что делать дальше?». Посетителей стало меньше, по городку распространилось возмущение, порожденное людьми, считавшими, что целители вообще не болеют. Несколько знакомых исправно интересовались здоровьем Аннабелль, а некоторые сердобольные соседки подолгу сидели с Марион на кухне, жалея девушку, как бы невзначай упоминая, что и их сыновья сожалеют о болезни Анны. К моменту выздоровления казалось, что весь город уже похоронил целительницу и не один раз.

Чем ближе подбиралась весна, тем чаще Аннабелль задумывалась о побеге. Она корила себя, называя такой поступок низким и трусливым, но надеялась покинуть город до того, как начнутся волны сезонных заболеваний. И вот, в день, когда подтаявший снег уже смешался с размякшей землёй, порождая хлюпавшую под ногами бурую массу, девушка вышла на улицу.

Первым её желанием было вернуться в дом, подальше от грязи, в которой прохожие утопали по щиколотки, порывистого ветра, отправлявшего эту грязь вперемешку с капелью в свободный полёт, от солнца, слепившего привыкшие к полумраку комнат глаза. Переборов своё отвращение к весне, совершенно отличавшейся от картинок в нежно-розовых тонах, какие можно было увидеть на страницах романов, Анна сделала первый шаг. Бурая жижа залилась в ботинки и намочила подол, так что девушке пришлось поднять юбки и, перескакивая с места на место, медленно продвигаться вперёд, лавируя между такими же скачущими людьми. Это зрелище было довольно забавным: мужчины и женщины пытались одновременно смотреть себе под ноги, чтобы не поскользнуться, и вперёд, чтобы ни с кем не столкнуться, здоровались со знакомыми, ругали погоду, интересовались здоровьем. Женщины ко всему прочему старались выглядеть если не изящно, то хотя бы женственно, насколько позволяла ситуация и их понимание женственности. Как правило, это заключалось в перепрыгивании с места на место маленькими шажками, поднимая за собой фонтаны брызг и истошно повизгивая. Аннабелль выбралась на более-менее сухое место, поморщилась и пошла вперёд, держась за стены домов, чтобы не упасть. Мимо пронеслись несколько повизгивавших девушек, а вслед за ними передразнивавшие их молодые люди, бежавшие смеющейся и хлюпающей стаей. Анна с улыбкой посмотрела им вслед и продолжила путь. Она собиралась выйти к реке и взглянуть, не вскрылся ли лёд и есть ли ещё возможность пройти по нему.

На главной площади Имфи полным ходом шла подготовка к празднику. В первый день весны в центр городка выставляли большие столы и все жители приносили на них угощение. Скорее, это был обмен оставшимися после зимы припасами в торжественной обстановке, когда у семей, находившихся на последнем издыхании от голода, появлялся шанс перехватить кусок солонины или мешок крупы. Столы уже утопали в весенней грязи, которую безуспешно пытались убрать несколько мальчиков, то и дело жадно поглядывавших на столы, как будто вот-вот по волшебству на них должно появиться угощение. Они махали лопатами и подтаявший снег летел в сторону, а потом стекал обратно. Казалось, что дети взялись вычерпать озеро. Аннабелль прошла к столам и одной из первых поставила корзину с пирогами, испеченными Марион, и бутылку вина. Вслед за ней подошли ещё несколько женщин с такими же корзинами, скромно топтавшиеся в снегу, и тут же отошли, совершив своё благое дело. Народу на площади прибывало: больше всего было людей с голодным видом, обступивших столы на почтительном расстоянии и жадно смотревших на появлявшееся угощение. Было видно, как в них борются желание как можно скорее взять еду и накормить свою семью и уважение перед традицией. Трапеза должна была начаться в полдень, а это значило ещё несколько часов мучительного ожидания.

От площади к речному причалу вела широкая дорожка, шедшая под гору и грозившая в скором времени превратиться в водопад. Недалеко от города она раздваивалась: одна проходила по кромке леса, а вторая шла насквозь через плотно растущие деревья, переплетавшиеся ветвями так, что образовывали черно-зеленый тоннель, сквозь своды которого не пробивался солнечный свет. Идти там приходилось в потёмках, на ощупь. Стоило человеку пройти сквозь арку деревьев, как откуда-то появлялось беспокойство и он взволнованно прислушивался к каждому шороху, готовый чуть что без оглядки бежать вперёд, к маячившему впереди свету. Но там, в мрачной прохладе, не было хлюпающего снега, а дорожка, пусть и покрытая хрустящим настом, посыпанным черными еловыми иголками, не могла поглотить девушку, как зыбучие пески. Аннабелль вошла в лес. Прохлада и полумрак сменили душный слепящий день, девушка наконец-то вздохнула свободно и, ведя рукой по шершавым холодным стволам, пошла к видневшемуся в конце тоннеля причалу. Она думала о том, чтобы побежать, как в детстве: разогнаться, а потом остановиться и скользить несколько метров, размахивая руками, чтобы удержать равновесие, но всё равно упасть с громким смехом, наполняющим всё вокруг и заставляющим холодный воздух весело звенеть. Она уже приготовилась к разбегу, как вдруг её окликнули. Анна обернулась. Быстро скользя по льду, к ней спешил Венсан — молодой лесоруб, считавшийся суеверными соседями чуть ли не сказочным героем, потому что не боялся заходить в лес. Храбрецов вроде него было мало, а на родителей, без скандала отпускавших своих детей в лес, смотрели, как на извергов или чудаков. Венсан, как и многие люди, не был абсолютным храбрецом: он мог без опаски ходить в заброшенные пещеры, чащи, из которых редко кто-то возвращался, драться один с несколькими противниками, но, когда дело доходило до разговора, язык у него немел, а челюсти сводило после первого же слова, и всё, что ему оставалось — это жалеть о том, что он вообще ввязался в разговор.

Аннабелль улыбнулась и помахала ему. Венсан остановился и замер, как вкопанный, в панике соображая, что делать дальше. Девушка помахала ему ещё раз и, уверенная, что на этом беседа окончена, пошла дальше. Видя её удаляющийся силуэт, юноша встрепенулся и пошёл ещё быстрее, точно боялся упустить её из виду.

— Ты что, уходишь? — беспокойно спросил он, выставляя вперёд свой почти заживший перелом.

— Нет, — быстро ответила Анна, делая несколько быстрых шагов вперёд. — Я просто иду посмотреть на реку. У меня даже вещей с собой нет.

— А, — коротко кивнул лесоруб и замедлил шаг, будто вот-вот остановится. Аннабелль разрывалась между желанием идти вперёд и правилами приличия, не позволявшими оставить собеседника. — Ясно. Ладно, — он резко развернулся и пошёл в обратном направлении. Анна помахала ему вслед, облегченно вздыхая, как вдруг он снова обернулся и посмотрел на неё. Удивлённо, как будто решая сложную задачу, он хмурился и потирал переносицу, а потом вдруг спросил: — Тебе не страшно в лесу?

— Нет, — замахала руками девушка, пятясь назад.

— А. Ладно, — сказал он и, опустив голову, побрёл дальше. Девушка развернулась и быстрым шагом пошла к причалу, чувствуя, как дергается глаз. Изредка она оборачивалась, чтобы убедиться, что лесоруб не следует за ней, и вид его удалявшейся фигуры постепенно успокаивал учащённое сердцебиение. Находиться рядом с людьми, речь которых состояла в основном из слов: «а», «э», «что» и неизменных: «да» и «нет», было крайне сложно и требовало огромных усилий — чтобы такой человек её понял, девушке приходилось усиленно подбирать наиболее простые слова и активно жестикулировать, чтобы сделать свою речь хотя бы немного понятнее. В такие моменты ей казалось, что она развлекает всё вокруг и что даже небо смеётся над её кривляньями.

Лёд на реке покрылся темными пятнами там, где должен был вот-вот треснуть. Дремавшая много недель вода была готова в любой момент вырваться на свободу и унести прочь остатки зимы. Аннабелль привалилась к перилам причала и устремила взгляд вдаль, представляя, что может ждать её впереди, за этой широкой лентой воды, тянувшейся далеко вперёд, огибавшей гору и скрывавшейся вдалеке, оставляя единственным напоминанием о себе шум порогов где-то там, за каменной грядой, густо поросшей лесом. Пока что в ближайшем обозримом будущем Аннабелль было маленькое торговое судно, может, даже лодка, на которую её возьмут из жалости или впечатлившись её амбициями, а потом море и новая жизнь за ним. Девушка вздохнула, понимая, насколько далека пока что эта мечта, и, оттолкнувшись от перил, повернулась, чтобы идти обратно, как вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд.

Вокруг не было ни души. Даже лес молчал, ещё не сбросив с себя зимний сон. Прислушавшись, можно было различить звуки перепалки в Имфи, состоявшей в основном из: «куда ты лезешь!», «рано ещё!» и «всем хватит!». На перила опустилась малиновка и, звонко защебетав, повернулась к Аннабелль. Та улыбнулась птице и подставила ей ладонь; птичка подозрительно осмотрела руку девушки и, то присев, то приподнявшись несколько раз на своих тонких ножках, запрыгнула на руку Анны. Девушка осторожно погладила маленький комочек перьев, довольно пищавший и прижимавшийся к теплой ладони. «Привет-привет. Откуда ты такая?» — спросила Аннабелль, осторожно перебирая перья. Малиновка вдруг встрепенулась, выпорхнула из рук Анны и вновь села на перила.

«Хорошо, как пожелаешь, — сказала девушка, убирая руки в карманы. — Разговариваю с птицей…». При звуке этих слов малиновка резко повернула голову, как будто спрашивая: «а что не так?». Аннабелль решила, что ей показалось. Она достала из кармана подсохший кусок хлеба и положила его на перила, словно в знак прощания. Птица любопытно села возле угощения и, бросив несколько коротких взглядов на девушку, принялась клевать. Анна помахала ей рукой и направилась обратно к городку.

Не успела она пройти и нескольких шагов, как в плечо ей вцепились тонкие лапки: малиновка удобно устроилась на нём и даже несколько раз дернула Аннабелль за волосы, как будто пыталась свить гнездо. Девушка от неожиданности замахала руками, пытаясь согнать птицу, но та каждый раз возвращалась на так полюбившееся ей плечо, оглушая Анну громкой трелью. После нескольких попыток девушка сдалась. «Так хочешь пойти со мной? Предупреждаю, со мной живут несколько детей, которые очень любят всё, что их просят не трогать», — сказала она, глядя на птичку. Малиновка только чирикнула, будто усмехнулась, и поудобнее устроилась на плече девушки, превратившись в большой пушистый комочек с оранжевым пятном посередине, так что узнать в нём птицу было крайне сложно. Они снова вошли в холодный полумрак леса. Анна шла быстро, то и дело спрашивая или говоря что-то своей пернатой спутнице, а та звонко чирикала, будто отвечала. Уже близился выход из этого тоннеля и указатель с надписью «Имфи», как вдруг по лесу разнесся громкий крик о помощи. Аннабелль резко обернулась, пытаясь определить, откуда шёл звук. Птица слетела с её плеча и, повиснув в воздухе перед самым лицом девушки, принялась громко щебетать. Она то улетала к деревьям, росшим справа от дороги, то возвращалась к Анне, дергала её за волосы и рукава, всячески пытаясь увести за собой. Та попробовала отмахнуться, но птица отказывалась сдавать свои позиции и вновь принималась донимать девушку. Зов становился всё отчаяннее, а каждый шаг давался Аннабелль с трудом из-за всячески мешавшей ей птицы. «Да что же ты умная такая? Волшебная, что ли?» — спросила она, гневно глядя на неё. Малиновка утвердительно защебетала. Аннабелль недоверчиво посмотрела на неё, взвешивая все «за» и «против». С недавних пор все ведьмы и колдуны были подвержены гонениям, так что неудивительно, если один из них поселился в лесу и взял к себе на службу птицу. Аннабелль помнила, как останавливалась на пару дней у волшебника, приручившего пчёл и использовавшего магию только чтобы силой мысли приносить себе с кухни чайник, когда ему было лень ходить за ним.

Ещё один переполненный мольбой крик заставил девушку очнуться от воспоминаний.

«Ладно, веди», — сказала она птице. Та весело чирикнула и полетела в одной ей известном направлении. Она то и дело садилась на ветки и ждала Аннабелль, спешившую следом, но та то и дело останавливалась. А если это ловушка? Что, если на этот раз ей встретится далеко не добродушный любитель чая с мёдом, а как минимум черный властелин всея земли? Тогда зачем ему нужна простая целительница? Так, раз за разом успокаивая себя мыслью, что она просто хочет помочь, Анна сбрасывала с себя сеть сомнений и продолжала путь.

Лес становился реже, чем он был возле дороги, ветви росли уже не так плотно, не образуя потолка, и солнечные лучи свободно проникали сквозь пустые кроны. Из-под растаявшего снега появлялась трава, прошлогодняя, но в ярком золотом свете выглядевшая, как только пробившаяся молодая. А может, Аннабелль просто соскучилась по чему-то, кроме снега, и теперь всё, показывавшееся из-под белого покрова, казалось ей удивительно красивым. С голых ветвей капали когда-то замерзшие на них дожди и всё вокруг блестело от талой воды, бесшумно бежавшей, прокладывая себе дорогу.

Зов становился всё слабее и Аннабелль спешила, боясь опоздать. Она всматривалась вперёд, надеясь увидеть звавшего на помощь, но вокруг неё было всё то же: деревья, в корнях которых лежал ещё не успевший растаять снег, мокрые ветви, тянувшиеся к девушке, словно многочисленные тонкие руки. Ей начинало казаться, что они ходят кругами, но попытка свернуть могла стоить слишком дорого, поэтому девушка доверялась своей пернатой проводнице, не раз спрашивая себя, с каких пор она стала верить в вещи в духе сказок Марион. Аргумент в пользу того, что слишком умная птица — ещё не повод не помочь страждущему, несколько успокаивал бунтовавший рассудок. Но лишь до того момента, когда малиновка спикировала на землю, прочирикав отчётливое: «всё».

Аннабелль оказалась на большой поляне, густо поросшей по-майски высокой травой с горящими в ней полевыми цветами. Солнце ласково освещало ярко-красные маки и лиловый клевер, росший по самому краю поляны, следом за ним сразу начинались деревья, наполовину покрытые листвой, а дальше тянулся всё тот же таявший снежный покров. Не веря своим глазам, девушка вышла из-под полога переплетавшихся ветвей под чистое голубое небо. В теплом походном платье сделалось невыносимо жарко и всё же Анна не предпринимала попытки уйти в тень или избавиться от шарфа. Она, как заворожённая, бродила среди цветов, вдыхая, казалось бы, давно забывшийся сладкий аромат. Вдруг по поляне прокатилось громкое: «помогите!». Воздух задрожал, точно от ужаса, всё застыло, даже ветер, игравший с лепестками цветов, оставил на время свои развлечения.

«Кто здесь?» — громко позвала Аннабелль, осторожно шагая по поляне, готовая в любой момент бежать. Некстати вспомнилось, что она не помнит обратной дороги, но эта мысль была вытеснена в следующую секунду десятками других идей, сменявших друг друга со скоростью вспышек. Вместо ответа девушка услышала щебетание малиновки, сидевшей на ветви большого куста шиповника, густо усеянного алыми цветками. Вокруг него роились пчёлы, а у самой земли куст, наподобие сказочного чудовища, выпускал свои покрытые длинными шипами стебли, точно щупальца. «Ты что, обманула меня?» — вполне серьёзно спросила Аннабелль, решившая, что раз уж она пошла за птицей, то не говорить с ней будет глупо.

Вдруг что-то зашуршало по высокой траве, быстро двигаясь к девушке. Та отскочила в сторону как раз вовремя, когда похожий на змею побег вынырнул из своего укрытия, пытаясь схватить стоявшую на том месте Аннабелль. К ней тут же протянулись ещё несколько стеблей, они двигались так быстро, что несколько раз девушке удавалось избежать их благодаря чистой случайности. Она приседала и уворачивалась, всё пытаясь убежать ближе к краю поляны, в лес, но ожившее растение окружало девушку шипастой стеной и теснило всё ближе к себе. Обернувшись, она увидела, что из цветов и листьев складывается лицо. Красивое женское лицо, смотревшее на неё со злорадной улыбкой. Стоило Аннабелль обернуться и подпрыгнуть, избегая вот-вот ударившего бы её по ногам стебля, как улыбка превратилась в хищный оскал. Анна продолжала звать на помощь, уверенная, что вряд ли кто-то услышит её. От этой мысли она одновременно ощутила и жуткое отчаяние, и небывалый прилив сил, которые неразрывно следуют друг за другом, когда кажется, что надеяться не на что. Именно в такие моменты остаётся лишь верить в самого себя и делать всё, что прикажет взбесившийся от адреналина мозг.

«Стой!»

 Аннабелль резко прекратила сопротивляться и вырываться, оставила все попытки сбежать от стеблей, норовивших схватить её за руки, и обернулась к лицу из цветов. Смешение страха и удивления собственной храбрости заставляло сердце биться чаще, в глазах заблестел воинственный огонёк, несвойственный милой девушке с лицом ангела.

— Что тебе нужно? — спросила она, чувствуя нависавшие над ней шипы, готовые в любую секунду вонзиться ей в шею, руки, лицо. Цветочная женщина удивленно посмотрела на девушку, на секунду прекратив теснить её к себе. На её губах снова появилась довольная хищная улыбка.

— Я серьёзно, — торопливо заговорила Анна. — Я могу помочь тебе. Только скажи, как.

— Ближе… — послышался тихий шелест. Из густой зелени появился ещё один стебель с пятью листками, точно пальцами, один из них затрепетал, подзывая девушку. Аннабелль сделала неуверенный шаг и остановилась.

— Ближе… — певуче прошелестело вновь. Девушка сделала ещё один короткий шаг и наклонилась вперёд. Женщина нахмурилась и потянулась к внезапно осмелевшей девушке. Темно-зелёные листья будто случайно царапнули её острыми краями, а цветочное лицо только скривилось в улыбке. Аннабелль сдержанно помотала головой и попыталась улыбнуться, сдерживая распространявшуюся по всему телу нервную дрожь.

— Помочь?.. Помочь… Ты хочешь помочь.? — вновь зашуршало всё вокруг.

— Да! — повторила девушка, теряя самообладание.

— Ты можешь помочь, — шептал тихий женский голос.

— Как? Что тебе нужно?

— Мне нужно есть!

В следующую секунду Аннабелль оказалась оплетена несколькими стеблями, шипы предупреждающе впивались в руки и плечи, запросто проходя сквозь ткань. Попытка упереться ногами в землю, чтобы замедлить приближение к огромному кусту, увеличивавшемуся на глазах, сопровождались мучительной болью. Куст выпускал всё новые и новые побеги, оплетая ими свою жертву, как коконом. С каждой секундой путы становились всё туже, от боли и удушья темнело в глазах; из последних сил Анна позвала на помощь. Её крик растворился в шуме леса, продолжавшем так же невозмутимо звучать. Девушка чувствовала, как воздух покидает её легкие, и они горят, требуя ещё, так сильно и болезненно, что у Аннабелль на глазах выступили слёзы. «Бесславный конец», — подумала она и разозлилась на саму себя за то, что на смертном одре думает о какой-то славе вместо чего-то по-настоящему важного. Она всё ждала, когда перед глазами у неё пролетит вся жизнь, появятся умершие родственники в белых одеждах и в облаке неземного света уведут её за собой. Но перед глазами у неё было только чистое голубое небо, бежавшие по нему облака и пронесшаяся прямо над девушкой вспышка, напомнившая птицу.

    Вдруг путы ослабли, Аннабелль рухнула на землю и, пьянея от вернувшейся к ней возможности дышать, обхватила себя израненными руками, пытаясь хоть как-то унять оставленную шипами боль. На несколько минут она ослепла от разливавшейся по телу агонии и вскрикнула, когда чьи-то руки подхватили её. Она не видела людей, оттаскивавших её от поляны и ещё двоих, что отвлекали хищный куст, бросая в него палками и камнями, обрезая длинными ножами стебли. Отрезанные куски падали в траву и извивались там, как змеи, в попытке нанести последний удар. Борьба длилась несколько секунд и сопровождалась громкими криками подоспевших на помощь и пронзительным шипением, смешавшимся с гневным шёпотом. Ветер усилился и деревья замахали ветвями, мешая людям уйти с поляны. Одна из девушек, уносивших обессилевшую Аннабелль, взмахнула рукой и ветви рассыпались в пепел, открыв им путь вперёд.

    Они быстро покинули поляну и вернулись в привычный мир, в котором зима всё ещё отстаивала свои права, не желая уступать весне, но то тут, то там виднелись ручьи талой воды и птицы грелись в пятнах солнечного света. Две девушки и два парня лет шестнадцати, братья и сестры, быстро двигались через лес, делая короткие остановки. Во время таких привалов они осторожно клали Аннабелль на разостланный по земле плащ и девушки принимались водить над ней руками, каждый раз облегченно вздыхая и говоря: «жива».

    Группа шла всё глубже в лес, дальше от деревень и городов. Шли, не оставляя следов, одному из братьев, старшему, было достаточно взмахнуть рукой, чтобы снег и примятая трава принимали первозданный вид или вместо человеческих следов на нём появлялись следы животных. Аннабелль периодически приходила в сознание, удивленно оглядывалась, спрашивала: «где я?» и, не дождавшись ответа, снова проваливалась в темноту. Ей снился плывущий вокруг неё лес, деревья, переговаривавшиеся друг с другом с помощью тихих пощёлкиваний и треска, скрипа гнувшихся под ветром стволов. А ещё она видела четыре пары любопытных глаз, обеспокоенно смотревших на неё. Потом лес сменился темнотой, холодом и сыростью каменных коридоров, запахом сушёных цветов, а глухой шум леса — эхом разносившихся по залам шагов и хлопаньем дверей. Аннабелль резко села, окончательно понимая, что происходящее ей не снится. Перед глазами поплыли круги, голова закружилась. Ей потребовалось ещё несколько часов, чтобы прийти в себя. Когда взгляд девушки прояснился, она увидела, что находится в просторной комнате с большими окнами, через которые свободно лился рассеянный облаками лунный свет. На прикроватном столике она нашла оставленные для неё свечу и огниво. Непослушными пальцами она зажгла свет и осмотрелась.

Лунный свет, проходя через окна, аккуратными прямоугольниками ложился на покрытый причудливыми узорами ковёр. Серебристые пятна света смешивались с золотыми отблесками пламени свечи и выхватывали из темноты множество деталей: узор на блестящих стенах, покрытых дорогими обоями, картины в массивных рамах, давным-давно высохшие цветы в хрустальных вазах, целые букеты, забытые какой-то легкомысленной особой или оставленные, как напоминание о чём-то. Аннабелль обошла комнату, осторожно открывая шкафы, заглядывая в зеркала, ища возможные пути к отступлению. Она старалась двигаться как можно тише, чтобы не привлекать к себе внимания. Но кого? Помня о встрече с ожившим кустом, Аннабелль была готова к оживающим статуям, полузверям, даже к безликим существам с крыльями.

 В комнате была одна-единственная дверь, на которую девушка поглядывала с нескрываемой опаской. Несколько раз Анна подходила к ней, готовая выйти наружу, но в последний момент останавливалась и прислушивалась. Снаружи доносились голоса, топот многочисленных ног, даже отзвуки музыки. Несколько раз кто-то проходил мимо двери, цокая каблуками и заливисто смеясь. Какая-то парочка даже пыталась попасть внутрь, они несколько минут толкали дверь, осыпая её проклятиями, которые не звучали ни устрашающе, ни даже оскорбительно, поскольку были произнесены изрядно заплетавшимися языками. Слушая их, Аннабелль сидела, спрятавшись за кроватью, дрожа от сковавшего руки и ноги морозца и от распиравшего смеха. Дверь открывалась наружу, но об этом стоявшие в коридоре не догадывались. Когда шаги стихли, Анна осторожно выглянула в коридор — тот был пуст. Немного постояв на месте в раздумьях, отпускать ли ручку двери и идти дальше, либо закрыться изнутри, девушка обречённо вздохнула и пошла на поводу у своего любопытства, прекрасно зная, что пожалеет об этом. Рассудок твердил, что гораздо безопаснее будет оставаться в комнате и ждать, пока не придёт кто-то, кто знает, в какую сторону нужно открывать дверь. Но что толку от него в совершенно неожиданной ситуации? Когда, возможно, событие, ради которого стоило прожить всю жизнь и пережить встречу с плотоядным кустом, ждёт за закрытой дверью? А любопытство на тот момент уже проникло в кровь и завладело рассудком, лишая способности мыслить здраво. В голове оставался лишь один вопрос: «что будет дальше?».

Аннабелль быстро шла по коридору. Пасторали, освещённые лунными лучами, позолоченная лепнина, от которой при ярком освещении, наверное, болели бы глаза, всё ужасно напоминало дворец. Девушка двигалась перебежками, при каждом шорохе забираясь в укромные ниши со стоявшими в них диванчиками. В любой момент можно было задернуть шторку, чтобы скрыться от любопытных глаз. Для этого достаточно было потянуть за небольшой шнурок с кисточкой и девушка бы оказалась закрыта плотной тканью кремового цвета. Она знала такой приём, использовавшийся на балах; ткань была достаточно плотной, чтоб не пропускать наружу тихий шепот, но окончательно исчезнуть было невозможно: люди в нише отбрасывали четкие тени на полотно, давая всем проходящим, наблюдавшим за этим театром теней, повод для усмешки и острой шуточки. В коридоре все огни были погашены, так что Аннабелль могла не бояться быть замеченной. Она осторожно продвигалась вперёд, прислушиваясь ко всем доносившимся до неё звукам. Шум напоминал весёлый щебет, зачастую превращавшийся в оглушительное кудахтанье, в котором то и дело звучали пронзительные возгласы: «наряды», «танцы», «бал». Аннабелль не верила своим ушам.

Балов не проводилось больше года. Новый правитель отменил все светские мероприятия, оставив только народные гулянья, не требовавшие больших залов и роскошных нарядов. Да и тех было не особо много, страну всё приводили в порядок после революции. Аннабелль вздрогнула, вспоминая ужасные события недель, на протяжение которых улицы превратились в русла багровых рек, ещё долго окрашивавших землю далеко за пределами столицы. Новый правитель приказал разрушать все напоминания о несправедливом прошлом, в котором были «богатые и бедные». Тогда люди врывались в дома аристократов, выбрасывали хозяев на улицы и творили с ними всё, что заблагорассудится, утверждая, что мстят за годы их гнёта. За несколько месяцев все поместья и резиденции оказались разорены. Мародёры вламывались в особняки и дворцы и грабили их, не испытывая ни уважения, ни сострадания к гибнущей в их руках красоте. Они просто брали своё. Королевские резиденции было приказано разобрать на камни, чтобы настроить новых одинаковых домов, но с исполнением этого приказа никто не спешил. Люди постепенно приходили в себя, возвращались в родные места и пытались построить жизнь заново. От мысли, что теперь всё по-новому она казалась лучше и легче. Сделавшиеся бездомными спешили занять бывшие королевские резиденции и усадьбы, находившиеся вдалеке от взора императора: в лесах, на побережьях, как можно дальше от крупных городов. В одном дворце могло проживать несколько семей, а порой и целая деревня, опустевшая за месяцы бушевавшей гражданской войны. Их называли «лесными баронами», на своей территории они зачастую устанавливали свои законы и становились опаснейшими разбойниками, жившими, подобно героям сказок, в пещерах, когда-то бывших роскошными покоями, но потускневших и увядших, так что от великолепия оставалось только эхо. В одном из таких дворцов Аннабелль пришлось ночевать, она жила в одной комнате с беглым каторжником, пытавшимся её то ли соблазнить, то ли обокрасть, и с деревенским дурачком, крутившимся на одном месте, указывавшим на что-то пальцем и смеявшимся тихим противным смехом. Не нужно говорить о том, что та ночь тянулась бесконечно долго; не дождавшись рассвета, Анна покинула то пристанище, больше не боясь дождя, вынудившего её остановиться в том гнетущем дворце. Но в этом месте всё было иначе. В свете луны всё казалось правильным, нетронутым произошедшими событиями. Они будто обошли его стороной, а в стенах дворца роскошно разодетые кавалеры и дамы продолжали танцевать и веселиться, обсуждая погоду, легкие романы или какую-нибудь бессмыслицу, которая вдруг сделалась крайне важной.

Анна застыла рядом со створками массивных дверей в конце коридора, из-под которых лился яркий свет и звуки бала, и не решалась повернуть ручку. Это было сродни встрече с призраком, и девушка не знала, готова ли к ней. Она воровато оглянулась и осторожно приоткрыла дверь. Яркий свет сотен свечей ослепил её, так что несколько секунд было невыносимо больно открыть глаза. Когда она всё же привыкла к освещению, то поняла, что не видит достаточно, сквозь приоткрытую дверь удавалось рассмотреть только проскальзывавшие мимо силуэты, точно тени, но разглядеть их как следует девушке не удавалось. Аннабелль открыла дверь пошире, как вдруг та скрипнула, выдавая присутствие девушки. Танцующие остановились. Повисла невыносимая тишина, особенно гнетущая из-за того, что заполняла собой комнату, в которой было множество людей. Дамы и кавалеры в расшитых сияющими нитями и драгоценными камнями нарядах удивленно смотрели на девушку в простом платье, с волосами, в которых ещё оставались мелкие ветки, хвоинки и листья, падавшие на пол при каждом повороте головы. Через секунду Аннабелль захлопнула дверь и застыла рядом с ней, судорожно думая, что делать дальше. Ответ был очевиден — бежать, но что-то заставляло её оставаться на месте. Как будто достаточно было досчитать до десяти, и всё бы исчезло, а может, они бы пригласили её присоединиться к веселью. Дрожащей рукой Аннабелль открыла дверь. Зал был пуст, свечи погашены, и только заполнивший комнату дым напоминал о том, что происходило тут несколько секунд назад.

Девушка осторожно вошла внутрь, морщась от запаха дыма, и принялась осматриваться. Факт того, что несколько десятков человек исчезли за пару мгновений, в свете последних событий вызывал лишь легкое недоумение. Аннабелль саркастично подумала, что слишком быстро привыкает ко всему необычному. Она обошла весь зал, взглянула на каждую картину, на все каменные цветы и листья, оплетавшие мраморные колонны и поднимавшиеся по ним вверх, к куполу, а от него спускавшиеся вниз в виде массивной люстры, которую теперь было сложно рассмотреть под толстой коркой застывшего воска.

«Что ты здесь делаешь?»

Аннабелль обернулась. На пороге стоял юноша лет шестнадцати, худой настолько, что кости едва не пропарывали болтавшуюся на нём одежду. В глазах были голод, любопытство и серьёзность, всем своим видом этот парень напоминал волчонка. Он смерил девушку пристальным взглядом и прошёл по залу, открывая окна. С первым открывшимся окном стена задрожала и пошла волнами от шелеста хлопавших крыльев огромной стаи мотыльков. Насекомые были всюду, как ковры и гобелены с секретом, которые можно рассмотреть только если очень пристально вглядываться. Девушка ступала осторожно, отчего-то боясь ненароком задавить какого-нибудь мотылька.

— Здесь только что были люди. Мне стало интересно. Я решила посмотреть, — ответила Аннабелль тихо, будто стесняясь собственного голоса, звучавшего во много раз громче в холодных стенах. Он дрожал и звенел, отдаваясь гулким эхом, будто и не принадлежал девушке вовсе, а жил собственной жизнью.

— Были, — кивнул юноша. — Они то появляются, то нет. Но если появляются, то на рассвете исчезают, — хмуро сказал он, взглядом указывая на окно.

— Почему они появляются? — спросила девушка и подошла к окну. Ей открылась прекрасная картина: безграничное, свободное, колышущееся под порывами ветра море. Солнце поднялось повыше, красные вспышки на востоке стали затухать и все силуэты приобрели черты и формы. Присмотревшись, Анна увидела, что волны превратились в густой лес, тянувшийся своими буро-зелёными ветвями к небу, будто в попытке ухватиться.

— Не знаю, — бросил юноша. — Появляются и всё, мы к ним не выходим. Лучше вообще, чтобы они не знали, что ты здесь, — сказал он с нескрываемой злобой, как будто Аннабелль совершила глупую ошибку, от которой может зависеть всё.

— Здесь есть кто-то кроме тебя? — спросила она, стараясь, чтобы её голос звучал дружелюбно. Паренёк только нахмурился и, коротко кивнув, холодно приказал девушке следовать за ним. — Меня зовут Анна, — сказала она. Вместо ответа она получила лишь ещё один презрительный взгляд.

Солнце взошло над лесом, растворив своим светом повисший ночью туман. Тихий ночной шёпот деревьев сменялся громким дневным шумом, звуками кипевшей всюду жизни. Аннабелль шла по коридорам дворца, заглядывая в окна, будто ребёнок, ожидающий увидеть в каждом из них что-то новое, и улыбалась падающим на лицо лучам. Замок сбросил вуаль ночной темноты и показал своё далеко немолодое лицо. Он был не лучше своих товарищей по несчастью: такой же заброшенный, забытый, покрытый пылью и паутиной. Единственное, что привлекало внимание, это то, что все картины, ценные часы и статуэтки оставались на местах. Повинуясь любопытству, девушка сдвинула одну шкатулку, та оставила на толстом слое пыли глубокий след. Никто не прикасался к вещам в этом замке. Аннабелль попробовала спросить об этом паренька, но тот только фыркал. Ей пришлось смириться с этим и приберечь свои вопросы для более сговорчивых собеседников. Те не заставили себя ждать.

Парнишка молча провёл Анну через несколько комнат, среди которых половина была столовыми, десяток парадных лестниц и винтовых лестниц для прислуги. Они спустились на самые нижние этажи, в крыло, где располагалась прислуга, комнат в той части замка было куда больше, но сами они были настолько маленькими, что воздуха в них, казалось, едва хватит на один вздох. В такой комнатушке сидели три человека, похожие друг на друга, как отражения. Они сидели на двух просторных кроватях и шепотом переговаривались так, что их было едва слышно, даже когда Аннабелль подошла вплотную.

Проводник Аннабелль оставил девушку и забрался на кровать к брату. Все четверо медленно повернули головы к девушке. Четыре пары карих лаз, четыре копны каштановых волос, у одного брата и у одной сестры был выстрижен правый висок, у двух других — левый. Девушка поёжилась и с трудом выжала из себя дружелюбную улыбку. Братья и сестры улыбнулись ей в ответ, искренне и добродушно, за исключением того паренька, который привёл её. Его брат протянул девушке свою худую жилистую руку, покрытую царапинами, ожогами и синяками. Аннабелль пожала её, стараясь не рассматривать лица подростков, чтобы не показаться невежливой.

— Тебе лучше? — спросил парень, опуская рукав рубашки, чтобы скрыть царапины и синяки.

— Да, спасибо. Вы спасли меня, я так полагаю, — сказала она, садясь рядом с ними и благодарно улыбаясь каждому из них. — Меня зовут Аннабелль.

Близнецы переглянулись, с трудом понимая, что нужно отвечать. Анна смотрела, как удивление на их лицах сменяется непониманием, тяжёлой задумчивостью и напряжением, как будто страхом совершить ошибку.

— Как вас зовут? — спросила она, пытаясь облегчить им задачу.

— Жанетт, — ответила девочка с выстриженным правым виском.

— Адель, — тихо произнесла её сестра.

— Марк, — сказал парень с исцарапанными руками и указал на брата. — А это Мартин. Он не особо разговорчивый и не доверяет чужакам.

— А Вы? — спросила Аннабелль, глядя на Марка. Он был совершенно не похож на своего брата, улыбчивый, казалось, он был рождён для того, чтобы смеяться и говорить-говорить-говорить. От обращения «Вы» он дернулся и принялся непонимающе оглядываться. Аннабелль замахала руками. — Я хотела сказать «ты». Ты доверяешь чужакам?

— Я… Нет, наверное, — ответил он и дружелюбно улыбнулся. — Но ты ведь нам доверяешь. Ты доверила нам свою жизнь.

— Наверное, — пожала плечами девушка, но говорить о том, что выбора ей никто не предоставил, сочла неуместным.

— Ты молодец, — сказала Адель. — Тому кусту пришлось с тобой повозиться.

— Вы убили его?

— Нет, — возразили все четверо так, будто сказанное было святотатством. — Ни в коем случае.

— Ладно-ладно, — подняла руки Аннабелль, стараясь предотвратить спор.

— Тот куст… то существо имеет право жить, как и все остальные. На его поляне неулетевшие на зиму птицы находят приют и живут до весны.

— Главное не подбираться к нему слишком близко, — усмехнулась Жанетт и подмигнула сестре.

— А вы сами. Вы давно здесь живёте? В смысле, всегда? — осторожно спросила Анна. Дети переглянулись, в их глазах был немой вопрос, который они задавали друг другу. Мартин хмуро качал головой, угрожающе поглядывая на сестёр, а те устремляли взоры к Марку. Эта беседа длилась несколько секунд и постепенно перерастала в ссору: девочки принялись махать руками, а Мартин перехватывал их и прижимал к кровати, грубо требуя спокойствия. Аннабелль смотрела, как девочки хмурятся от боли и негодования, как Марк пытается успокоить брата, но не знала, что делать, чтобы разнять детей.

— Где ваши родители? Вы же не живёте здесь одни? — вмешалась она. Сперва её не услышали и ей пришлось повторить вопрос.

— Здесь живём только мы, — с едва заметной печалью сказала Адель. — С тех пор, как на таких, как мы, открыли охоту.

— Таких, как вы? — переспросила девушка, вглядываясь в лица детей. — Что за охота?

— Крестовый поход короля, — сказала Жанетт. — Мы сбежали.

С этими словами она взмахнула рукой и несколько свечей в простом оловянном подсвечнике запылали. Глаза Аннабелль распахнулись от удивления, она бы попыталась ущипнуть себя, если бы не знала, что не спит. Вместе с осознанием пришла жалость к четверым близнецам, прятавшимся уже несколько месяцев.

— Вы колдуны, — восхищённо произнесла она. — Вы все…

— Не все, — хмуро произнёс Мартин.

— А ты кто такая? — спросили девочки.

— Я, — задумчиво протянула Аннабелль. — Я вроде вас, тоже сбежала. Только давно, ещё год назад, когда всё только начиналось.

— Во время революции?! — воскликнул Марк.

— Да. Я видела её.

— И на чьей стороне ты была?

— На пострадавшей, — ответила она и задумчиво замолчала в надежде, что тема разговора сменится сама собой. Дети переглянулись, кивая друг другу, возобновился их немой разговор, в котором Аннабелль чувствовала себя лишней. Она терпеливо сидела и ждала, когда они наговорятся и снова смогут уделить ей внимание. Внезапно проснувшийся материнский инстинкт требовал узнать об этих детях всё: кто они и где жили, чем занимаются теперь и, что самое главное, как они оказались в замке, в котором появляются и исчезают люди. Но те, казалось, знали заранее все её вопросы.

Она поднялась с кровати и принялась расхаживать по небольшой комнатке, как будто пытаясь слиться с её серыми стенами. В помещении не было ничего, что могло бы создать хоть какую-то атмосферу уюта: не было милых безделушек, которые можно было встретить даже в простых домах, вроде цветов или картинок на стенах, не было книг, — ничего, что давало бы понять, что в этой комнате живут. Аннабелль повернулась к детям, готовая взять на себя смелость прервать их разговор, запустила руки в карманы, чтобы придать себе более серьёзный вид, как вдруг почувствовала что-то в своём кармане. Это был маленький клочок бумаги, сложенный несколько раз так, что помещался на ногте. Девушка развернула записку. Мелкие буквы, которые каким-то чудом адресант уместил на бумаге, казалось, кружили друг друга в странном танце, строки наезжали друг на друга и прочитать их было почти невозможно.

«Mademoiselle, возможно, Вы в опасности! Будьте осторожны!

Если вдруг Вы поймёте, что это предостережение было не напрасным, то не теряйте времени! Позовите на помощь хозяина этого замка. Его зовут Клод. Не забудьте назвать его имя, он не откажет Вам в помощи.

Ваш, пожалуй, друг»

Аннабелль удивленно подняла бровь и убрала записку обратно в карман. Она уже не знала, удивляться или становиться настоящей героиней сказки и следовать указаниям, которые ей дают таинственные незнакомцы, говорящие животные или даже предметы мебели.

— Вы живёте здесь совсем одни? — спросила Анна. Дети повернулись к ней, задумчиво глядя на неё, точно повторяя вопрос. Девушка вздохнула, чувствуя, как терпение подходит к концу. — Здесь ещё кто-нибудь живёт?

— Нет, — покачали головами девочки.

— Тогда почему вы не займёте верхние комнаты? Они куда приятнее и не такие тесные, — предложила она. Все её слова и действия казались ей самой вроде неудачной пьесы, в которой все герои были кривыми и картонными, в словах и движениях которых сразу угадывались обман, лесть, хитрость.

— Сюда они не заходят, — тихо сказала Адель, обнимая сестру за плечи.

— Те, которых ты видела, — хмуро добавил Мартин, явно недовольный тем, что сказала Адель.

— На рассвете они превращаются в мотыльков. Или просто исчезают, — добавила девочка.

— Вы боитесь их? — спросила Анна.

— Нет, — поспешил заверить её Марк. — Просто не хотим мешать им. Они не трогают нас — мы не трогаем их. Всё честно. Здесь есть всё, что может быть нужно: ванная, прачечная, кухня. Готовить мы умеем, так что ничего страшного.

— И долго вы собираетесь здесь оставаться?

— Наверное, долго, — ответила вместо брата Жанетт. — Мы вполне можем позаботиться о себе.

— Да, и не только о себе. Я не знаю, как благодарить вас за то, что спасли меня.

— Никак, — замахал руками Марк. — Просто никому не рассказывай, что видела нас здесь, хорошо?

— Хорошо, — она неловко потопталась на месте и неуверенно сказала: — Наверное, я пойду, — хотя что-то твердило ей, что она должна остаться.

— Нет, куда же ты?! А как же пообедать с нами! Ты же хочешь поесть, да? Отсюда до ближайшей деревни день пути. Оставайся и поешь, — наперебой заговорили Марк, Жанетт и Адель.

Они тут же вскочили со своих мест и, схватив Аннабелль за руки, потащили её следом за собой из комнаты в широкий мрачный коридор и на кухню. Они бежали, как будто боялись опоздать, что-то говорили, постоянно смеясь и улыбаясь, но девушка не слушала. Ей вдруг вспомнилась записка. Мелкие пляшущие буквы, сливающиеся друг с другом строчки не давали ей покоя, а в голове звучало тихое, почти безразличное: «берегись».

Кухня была абсолютно пуста. Она напоминала пустыню. Пыль в ней превратилась в песок, а хлеб окаменел, казалось, в нём можно найти скелеты древних животных. Детей это явно не смущало. Они влетели внутрь, как маленький вихрь, усадили Аннабелль на скамью за большим столом и принялись носиться вокруг неё, разговаривая, хотя это больше напоминало обыкновенный шум. Они говорили о погоде, облаках, огромных пауках; в их руках то и дело появлялось что-то: черствый хлеб, покрытое зелёным пушком плесени нечто и ещё что-то умершее и успевшее сгнить по меньшей мере три раза. Всё это отправлялось в мусорное ведро под весёлый смех детей, а Аннабелль всё больше чувствовала фальшь в этом веселье. Внезапно оживившиеся дети, смеющиеся и громко разговаривающие, летающие повсюду продукты, которыми они перебрасываются, как мячами, и Мартин, неподвижно стоящий в дверях, привалившись к косяку и наблюдающий за Анной всё тем же хмурым тяжёлым взглядом — всё вокруг сводило девушку с ума. Она вскочила со своего места в попытке стряхнуть этот тяжелый дурман, заставлявший голову идти кругом. Дети замерли и устремили на неё взгляды, полные разочарования и слабой надежды.

— Не уходи, — едва слышно произнесла Адель.

— Почему? — спросила Аннабелль.

— Ты нужна нам, — прошептала Жанетт.

— Они хотят отдать тебя колдунье, — выпалил Мартин, едва заметно отходя в сторону и освобождая дверной проём.

— Она обещала помочь нам. Научить нас, — произнесла Адель, обращаясь к брату. Она едва сдерживала слёзы. — Неужели ты этого не понимаешь?

— Не понимаю, — помотал головой Мартин, задыхаясь от волнения.

— И никогда не понимал, — сказал Марк, в его руке всё ярче разгоралось пламя.

    Прозвучало громкое: «беги!», а в следующую секунду вся комната наполнилась дымом. Аннабелль выскочила в коридор и побежала к лестнице, не оглядываясь. Колдовской огонь не мог навредить своему создателю, но мог задержать его на некоторое время.

Девушка бежала, не разбирая дороги, поворачивала, поднималась по лестницам, открывала двери в поисках той самой, которая вывела бы её к долгожданной свободе, но раз за разом ошибалась и загоняла себя в тупик. Дети гнались за ней, хотя теперь они меньше всего походили на детей: с горящими глазами, с магией, искрами слетающей с кончиков их пальцев; они напоминали троих маленьких демонов, гнавших свою жертву до тех пор, пока она не рухнет замертво. Аннабелль приходилось прятаться и бежать что есть сил, выбирая дорогу наугад. Но кроме собственной жизни она беспокоилась за Мартина. Кто бы мог подумать, что этот хмурый мальчик окажется её спасителем? Оставалось только гадать, что теперь с ним, его поступок был сродни предательству и его однозначно будет ждать расплата, если она не наступила в заполненной колдовским огнём комнате. Аннабелль всё порывалась вернуться за ним, но понимала, что вместе они вряд ли смогут уйти далеко, да и дорога обратно на кухню может быть опасна, если девушке всё-таки удастся её найти. Она понимала всё это, но отказывалась соглашаться и считала себя предательницей, до последнего повторяла, что ещё может помочь, но так и не вернулась.

    Анна совершенно запуталась в лестницах и коридорах, в окнах виднелся всё тот же лес, как вдруг, спустя бесконечную череду анфилад, пейзаж сменился. Большой занесённый снегом парк, когда-то имевший правильные геометрические формы, а теперь превратившийся в занесённое лесом поле с редкими деревьями и кустарниками, он уступал свои позиции лесу, уже начавшему пробираться через высокий кованый забор. К украшенным железными цветами воротам вела протоптанная дорожка. При виде них у девушки вырвался радостный возглас, оставалось только найти двери, парадный вход, к которому вела та тропа. Отовсюду слышались шаги, маленькие чародеи окружали Аннабелль со всех сторон, а девушка чувствовала, как силы оставляют её. Достаточно было одной секунды отдыха, чтобы осознать, что дальше двигаться она не может. Быстрые тяжёлые шаги раздались совсем рядом, за дверями, в которые она сама вбежала несколько секунд назад. Аннабелль обернулась, готовая если не убегать, то с достоинством встретить своих преследователей. Но никто не зашёл. Шаги становились громче и медленнее, будто тот, за дверью, пытался напугать, заставить бежать дальше, сходя с ума от ужаса погони. Девушка терпеливо ждала, забыв о том, что у неё есть и другие преследователи. Шаги совсем остановились, человек приоткрыл дверь. Аннабелль подалась вперёд, чувствуя притягательную атмосферу таинственности, смешавшуюся с ощущением опасности; время замерло, потемневшая от времени ручка поворачивалась ужасно медленно, а сердце девушки билось всё быстрее от нетерпения. На секунду в проёме появился тёмный силуэт, а в следующее мгновение дверь с грохотом закрылась. Шум словно отрезвил девушку. Она тут же сорвалась со своего места и поспешила покинуть комнату. Шагов она больше не слышала, как будто преследователи ушли в другом направлении. Во всяком случае, на это она и надеялась. Но нет.

Дети ждали её в вестибюле напротив парадных дверей. Скользкий мраморный пол потемнел и всюду был покрыт лужами застывшего воска. Три мага стояли, перекрывая девушке путь. В их руках играло пламя, а глаза сверкали, как у упивающихся погоней зверей. Адель и Жанетт стояли впереди, пригибаясь к земле, будто готовящиеся к прыжку кошки, одинаково глядящие на свою жертву огромными карими глазами, одинаково наклоняющие головы, вбок и немного вниз. Марк стоял позади, волоком таща за собой свернувшегося на полу брата. Тот жалобно скулил, закрывая руками лицо, Марк ничего не говорил и лишь изредка дергал его, приказывая подняться, особо не беспокоясь, дадут ли его слова результат.

— Тут, наверное, какая-то ошибка, — сказала Аннабелль, пятясь назад. В той комнате было окно, оно, конечно, располагалось достаточно высоко, но под ним был снег, который ещё мог смягчить падение. Дети одинаково жутко наклонили головы вправо, слушая её. — Откуда вы знаете, что вам нужна именно я? Ведьма так и сказала? Назвала имя, рост, вес? Указала, где меня найти?

— Да, — хором сказали они, медленно шагая вперёд. — Если ты не пойдёшь сама — мы заставим.

— Давайте договоримся, — предложила она, ускоряя шаги. Она робко оглядывалась в надежде, что её попытка ретироваться останется незамеченной. — Я останусь здесь с вами, буду заботиться о вас, а вы не отдадите меня никакой ведьме. Хорошо?

Вместо ответа над её головой пролетел огненный шар, девушка пригнулась. Пламя с ревом пронеслось мимо и, встретившись со стеной, разлетелось на десятки искр, оставив чёрное пятно копоти. Не было злодейских усмешек, пафосных фраз, вроде: «теперь ты наша». Были лишь трое детей, отчаявшихся, делавших то, что делали, потому что у них не было иного выбора. Аннабелль жалела их всем сердцем, она хотела помочь им, поговорить с ними, убедить найти другой путь, но они не слушали её.

«Клод!» — воскликнула она, уворачиваясь от очередного огненного шара. Крик о помощи застыл у неё в горле.

Из-за её спины вырвалась чёрная тень. Она была там ещё раньше, до того, как девушка произнесла эти слова. Дети уже увидели его, стоявшего за спиной Аннабелль, и его вид, а не слова девушки, заставили их остановиться. Он будто ждал, когда его позовут. Аннабелль с ужасом поняла это за ту долю секунды, что потребовалась ему, чтобы оказаться вплотную рядом с детьми. «Не надо!» — закричала Анна и закрыла лицо руками, уверенная, что её слова никого не остановят.

Хлопнули парадные двери. Дети с криками выбежали во двор. Марк поддерживал еле двигавшегося Мартина. Спустя несколько шагов он посадил брата на спину и потащил к уже стоявшим за воротами сестрам. Он бросил последний взгляд на замок и мотнул головой в сторону леса, от напряжения ему сводило челюсти и говорить он мог только с огромным усилием. Все четверо двинулись в чащу, подальше от этих мест. В окно Аннабелль видела их удаляющиеся спины. Четыре худые фигурки, напоминавшие свечи. При виде их сердце девушки разрывалось, а сознание неустанно повторяло, что это из-за неё они теперь будут пропадать в лесу. Она закрыла рот рукой и судорожно вздохнула, сдерживая рвавшиеся наружу слёзы.

«Что значило твоё: „не надо“? Как будто я собирался их убивать», — насмешливый голос разрушил повисшую в помещении гнетущую тишину. Аннабелль обернулась и, быстро стерев с лица слёзы, увидела своего спасителя.

«Ой…»

Это было единственным, что смогла выдавить из себя Аннабелль, понимая, что нужно хоть как-то, хоть чем-то заполнить тишину, разросшуюся до колоссальных размеров и начавшую уже напоминать вакуум, затягивавший в себя всё: звуки, мысли, проблески идей. На большее её не хватило при виде хозяина замка. Перед ней стоял человек (хотя даже в этом не было полной уверенности) высокий, намного выше её самой; Аннабелль едва доставала ему до плеча. На нём был далеко не новый костюм для верховой езды, когда-то он был богато украшен, но большая часть украшений отвалилась, оставив после себя дырки и вмятины на плотной ткани и коже. На плече куртки оставался фрагмент вышивки; понять, что на нём, было сложно; то ли это был цветок, то ли крыло, то ли глаз. Лица человека не было видно, оно было скрыто широким капюшоном, в тени которого с огромным трудом удавалось рассмотреть хотя бы контуры. От этой безликости сразу становилось неуютно, а при вполне разбойничьей внешности хозяина замка делалось ещё и страшно. Он стоял, наклонив голову, и, скрестив руки на груди, смотрел на девушку неподвижным взглядом статуи. Казалось, что он ждал, каковыми будут дальнейшие действия девушки. Во всей этой ситуации Аннабелль не нашла решения лучше, чем упасть в обморок, предварительно улыбнувшись, то ли радуясь своему спасению, то ли новому знакомому. Тот только фыркнул, оглядывая распростёртое по мрамору тело и, обречённо вздохнув, поднял девушку с пола.

Анна очнулась уже на закате, в той же комнате, что и накануне. Теперь, в лучах солнца, она выглядела так же, как и весь остальной замок: заброшенная, запущенная, забытая. По полу, как перекати-поле, катались клочья пыли, такие большие, что ими впору было играть в снежки, обои с красивым узором выцвели, а в некоторых местах были затёрты настолько, что виднелась голая стена. К шкафам и столам, которые Анна бесстрашно обследовала ночью, теперь было невозможно подойти: они были покрыты паутиной, иногда то тут, то там пробегала огромная черная восьминогая тень, тряся своим мохнатым брюшком. При виде пауков девушка вздрагивала и сильнее куталась в одеяло, грозившее вот-вот развалиться у неё в руках. За исключением пауков в комнате девушка была абсолютно одна. В ногах кровати она увидела аккуратно сложенный наряд. Им оказалось платье, прекрасно сохранившееся в отличие от всего остального в замке, красивое, подходящее для долгих прогулок по лесу, но изначально явно не предназначавшееся Аннабелль. Она вздрогнула при мысли, что ей придётся надеть чужую одежду; к такому она не могла привыкнуть даже за месяцы скитаний. Ей привычнее было голодать, браться за самую неприятную работу, но потом купить отрез ткани или уже готовое платье, но своё, а не вытащенное из чужого шкафа. С другой стороны, это мог быть жест щедрости со стороны хозяев и было бы невежливо отвергнуть его, особенно после всего произошедшего. Анна поморщилась и, спустив ноги на запылённый пол, переоделась. От мысли, что она в который раз уже изменяет собственным принципам, на душе стало омерзительно плохо. К тому же воспоминание о юных волшебниках, оказавшихся в лесу из-за неё, резало не хуже ножа. Девушка бессильно опустила руки и несколько минут стояла, глядя в пустоту, в полной мере осознавая, какое она чудовище, раз смогла так поступить с бедными, загнанными в угол детьми. Она действительно могла бы уйти с ними к ведьме, может, её и не ждало бы ничего страшного, а если и ждало — что с того? Она и так не сделала ничего значительного, а когда ей представился шанс спасти хотя бы эти четыре жизни, она предпочла им себя.

В дверь постучали. «Сейчас!» — ответила она, возвращаясь к реальности. Быстро завершив переодевание, она бросила своё старое, перепачканное и изорванное платье на кровать и вышла из комнаты. В коридоре её ждал хозяин замка. Он демонстративно окинул девушку взглядом и, вроде бы, оставшись довольным, кивнул ей, предлагая следовать за собой. Он не произнёс ни слова, а Аннабелль было слишком неуютно, чтобы заговорить с ним. Она следовала за своим провожатым, сверля взглядом его широкую спину.

Закат залил коридор алым светом, заставляя все цвета сиять, пробиваясь сквозь толстый слой праха прошедшего времени. Напоследок солнце набросило на запущенный замок маску новизны и блеска, так что в последних лучах позолота и стекло сверкали, как новые, к многочисленным пасторалям вернулись лёгкое очарование и яркие, насыщенные цвета, и только резкие, грубые тени, напоминали, что это лишь обман. Но скоро должна была опуститься ночь и поглотить все тени, не оставляя шансов заподозрить, что всё в этом замке словно умерло. А вместе с этим должны были вернуться те люди, которых Аннабелль видела в зале. В другой ситуации её охватил бы азарт при возможности увидеть их и узнать, кто же они такие, но переполнявшие девушку горечь и презрение к самой себе обесцветили все её эмоции.

— Что Вы сделали с теми детьми? — спросила она, едва шевеля губами, и исподлобья посмотрела на хозяина замка. Тот окинул её беглым взглядом через плечо и вновь отвернулся. Аннабелль поджала губы и, хлопнув себя по лбу, с неохотой попробовала снова: — Я благодарна Вам за моё спасение. И за заботу. Могу я узнать судьбу детей, от которых Вы спасли меня? — она впилась в него пытливым взглядом в надежде, что в этот раз всё сделала правильно. Хозяин вновь обернулся с коротким смешком, неопределённо кивнул и отвернулся. Девушка поняла, что её новый проводник не разговорчивее Мартина, как вдруг он сбавил шаг и поравнялся с ней.

— Это милосердие или совесть? — спросил он.

— И то, и другое, — ответила Анна, успев возмутиться насмешливостью его тона.

— Так я и думал, — произнёс он и открыл перед нею дверь, жестом приглашая войти. Аннабелль застыла, сверля его взглядом, дающим понять, что она стойкая, готова идти до конца, а в конкретно данной ситуации просто не знает, от чего защищается, но защищаться будет до последнего вздоха.

— Проходи. Ужин подан, — спокойно сказал он, по его голосу нетрудно было догадаться, что терпение его на исходе. Он дождался, когда девушка пройдёт вперёд, и зашёл следом.

Они были в одной из столовых, выглядевшей чуть опрятнее всех остальных комнат, которые довелось увидеть Аннабелль. Здесь всё было таким же выцветшим и затёртым, подсвечники и лампы скрывались под толстыми слоями воска, как рыцари в доспехах, но продолжали держать свои копья-свечи. В глаза бросался вычищенный до блеска длинный стол, рассчитанный на пару десятков человек, но такой пустой, что вызывал гнетущую тоску. На одном его конце стояли два прибора, таких же чистых, напоминавших праздничный сервиз. Такой хранится у каждой хозяйки в герметичном шкафу и достаётся в двух случаях: либо во время генеральной уборки, либо на свадьбу. Мужчина опередил Аннабелль и отодвинул ей стул у предназначавшегося ей места. Девушка, уже привыкшая к жизни среди простого народа, где такие формальности не приняты и действует закон: «кто не успел — тот опоздал», удивлённо подняла бровь. Она никак не ожидала встретить светские манеры в такой глуши. Но, поразмыслив немного, она решила, что от человека, судя по всему давно живущего в заброшенном замке в сердце леса, можно ожидать и не такое. В голову ей одна за другой начали закрадываться жуткие мысли, но Анна всячески отгоняла их от себя, надеясь, что страхи так и останутся страхами. Изобразив улыбку, она села на предложенное ей место. Клод сел во главе стола, девушка оказалась по правую руку от него. Он обернулся к Аннабелль и уставился на неё неподвижным взглядом, который она ощущала кожей, несмотря на непроницаемую черноту тени на его лице. Девушка растерялась и, вздрогнув, отвела взгляд от своего пугающего спутника на стену, сделав крайне заинтересованное лицо, будто впервые в жизни видела стену, а раньше знала о её существовании только по сказкам. В голове волчком крутилась мысль: «нужно завязать беседу», поглощавшая все остальные мысли, либо же выбрасывавшая их прочь, посчитав ненужными. Она снова посмотрела на хозяина замка: тот оставался всё в той же позе, словно статуя. Вдруг из глубины тени капюшона донеслось задумчивое, рокочущее: «кто же ты такая?», будто всё это время сверливший её взглядом человек задавался этим вопросом и, не найдя ответа, решил попросить подсказки.

— Анна, — пробормотала девушка, чувствуя, как в комнате резко начинает холодать. — Аннабелль. А Вы — Клод? — спросила она срывающимся от волнения голосом. Видит Бог, ей действительно было бы комфортнее в комнате, заполненной теми странными, исчезающими людьми, которые смотрели бы на неё, как на чужачку, чем вместе с этим безликим человеком, разглядывающим её, как… Она даже не знала, как что.

— Да, belle, — кивнул он, меняя положение. — А кто ты?

— Я только что ответила Вам, — пожала она плечами, тело одеревенело и толпы мурашек беспрепятственно пробегали по нему вверх и вниз. — Меня зовут Аннабелль. Я путешествую. Шла к морю, а оказалась здесь, — она неловко улыбнулась, сама удивляясь тому, как это произошло.

— Откуда ты? — спросил Клод, его металлический голос звенел, выдавая недоверие. — Почему ты нужна была ведьме?

— Не знаю, — ответила Аннабелль, скосив взгляд. — Мне никогда не встречалось ни одной ведьмы.

— Странно, — произнёс он, наконец-то отвернувшись от неё. Девушка облегчённо вздохнула, её руки тряслись, а дыхание сбилось, как будто последние несколько минут её зверски пытали, а не разговаривали с ней в несколько гнетущей атмосфере.

Свечи разгорелись и осветили появившиеся на столе многочисленные тарелки, вазы со свежими фруктами, горячее, бутылки с вином, десерты, больше напоминавшие произведения искусства. Вдруг Аннабелль поняла, насколько она проголодалась, и теперь в ней боролись скромность и восхищение перед всем разнообразием угощений, какого она давно не видела. Хозяин замка заметил её смущение и, усмехнувшись, положил себе на тарелку большой кусок мяса, предлагая девушке следовать его примеру и не стесняться. Он ел, не снимая капюшона и перчаток, как разбойник, но при этом не шумя, не издавая вообще никаких звуков и почти не двигаясь, как аристократ. Скромность тем временем победила в Аннабелль. Девушка ела, давясь каждым кусочком, чувствуя скребущуюся внутри жадность, и повторяла про себя, словно заклинание: «сиди ровно, спину прямо, нож в правой, вилка в левой, не наклоняться, по сторонам не смотреть». С горечью она вспоминала эти слова и то, как раньше она ненавидела их. Пожалуй, даже сейчас, произнесённые посторонним человеком, они вызвали бы у неё вспышку гнева, но вспоминать прошлое, даже самые неприятные его моменты, самостоятельно — это немного романтично и поэтично и вызывает только лёгкую тоску по прежним дням.

Когда трапеза закончилась, хозяин несколько раз хлопнул в ладоши. За одну секунду стол опустел, на нём остались лишь подсвечники и два бокала вина. Анна не спешила брать свой, вновь борясь с дурным предчувствием. Клод долго смотрел на девушку, держа в руке свой бокал в ожидании, что Анна составит ему компанию, но, поняв ход её мыслей, лишь усмехнулся и поменял их бокалы местами.

— Теперь спокойнее? — спросил он всё с той же насмешкой в голосе.

— Спасибо, — сдержанно проговорила девушка, опустив глаза. — Извините. — Клод только махнул рукой, на секунду пламя свечи выхватило контуры его лица и девушка увидела резкие линии усмешки.

Раздался звон бокалов и на несколько секунд повисло молчание. Аннабелль слишком волновалась, чтобы распробовать вино. А что, если он предугадал её действия и заведомо знал, что нужно будет менять местами бокалы? Эта мысль вспыхнула в её голове совершенно внезапно, рука девушки вздрогнула, направляемая идеей, что в бокале есть что-то кроме вина. Напоминание о правилах приличия требовало, чтобы она не делала ничего, что может оскорбить хозяина, и Анне казалось, что она сходит с ума, не зная, кого слушаться — вполне человеческое желание выжить или правила, придуманные обществом, которое осталось далеко позади в пространстве и времени. Всё решила координация движений: бокал выскользнул из дрожавших от волнения пальцев и разбился, оставив после себя горстку стекла, как застывшие на ковре слёзы.

— Прошу прощения, мне ужасно неловко, — пробормотала девушка. Клод шумно поставил бокал на стол и повернулся к Аннабелль, она вновь почувствовала на себе тот самый тяжёлый, гнетущий взгляд.

— Кто. Ты? — в очередной раз спросил он. — Откуда ты?

— Из Имфи, — выпалила она. — Я путешествую.

— У тебя правильно поставленная речь, знание манер, светское жеманство, — констатировал он.

— А у Вас претензия на всё это, — парировала девушка, неожиданно осмелев, несмотря на внушаемую ей с ранних лет покорность. — Но при всём этом я не спрашиваю Вас, кто Вы.

— Просто ты воспитанная, — сказал он, откидываясь на спинку стула в предвкушении увлекательной беседы.

— Если Вы захотите — Вы сами мне скажете, — пожала плечами Анна.

— Предположи, — предложил хозяин замка.

— Браконьер, Лесной Барон, Колдун, безумец, — быстро заговорила она, готовая собственноручно казнить себя за каждое слово.

— Почему? — только и спросил он, не выдав ни негодования, ни веселья. Аннабелль задумалась. Она готовилась защищаться, не говорить ни слова о себе и сделать так, чтобы как можно скорее покинуть замок, но никак не предполагала такого варианта развития событий. Она застыла, подбирая слова, и нехотя начала отвечать:

— Я не знаю другого человека, который бы остался в таком месте, кроме браконьера, контрабандиста или мародёра, который заберёт отсюда всё богатство и продаст на ближайшем рынке. Лесной Барон назовёт себя хозяином этого места и позволит другим жильцам оставаться у него. За еду, например. Колдун непременно приютит ещё четверых волшебников. А безумец — выгонит четверых детей в лес, — сказала она, под конец чувствуя, что страх начинает отходить на второй план. Воспоминания о детях и о том, что не она их выгнала, окрылили девушку.

— Неплохо, — усмехнулся Клод, вертя в руках бокал. — Но я не являюсь ни одним из тех, кем ты меня назвала. И несмотря на все эти оскорбления, ты продолжаешь говорить мне «Вы», — он погрозил ей пальцем. — Я хозяин этого замка, вся территория рядом с ним принадлежит мне. С одной стороны она ограничена рекой, с другой — живой стеной, которая пропускает нуждающихся. Я позволял детям оставаться, не видя меня, как позволял многим до них, и выгнал их, как многих их предшественников, за то, что они разбойничали или пытались меня обокрасть.

— Вас бы с такими принципами в столицу до революции. Может, тогда бы ничего не случилось.

— Увы, столица тогда не входила в мои владения, — холодно произнёс он.

— А сейчас? — зачем-то спросила Аннабелль.

— А сейчас тем более, — ответил Клод. — Итак, даже если бы ты не попросила меня о помощи, я бы не дал им увести тебя. Но ты вынудила меня сделать крайне неприятную вещь.

— Какую?

— Теперь я должен потребовать плату за свою помощь. Я должен помогать каждому, кто назовёт моё имя. Таковы правила, — произнёс он, будто извиняясь.

— Что? — переспросила Аннабелль. То ли глоток вина действовал на неё так, то ли в ней просыпалась смелость. — Почему Вы говорите так, как будто Вам самому претят эти правила? Вы же тут хозяин, поменяйте их.

— Я. Не. Могу, — сказал он, давая понять, что обсуждать это он не собирается. — Исходя из расчёта, что я спас твою жизнь, ты должна будешь… — он задумался.

Прошло несколько секунд, за которые Аннабелль успела перебрать все варианты от самых безобидных до ужасных, выходивших за границы реального, хотя, учитывая все произошедшие события, она и сама не очень понимала, где расположены эти границы.

Своим молчанием Клод как будто испытывал её терпение, либо её фантазию, проверяя, в какие дали та способна унести девушку. Но по его напряженной позе, сцепленным в замок рукам и опущенной голове становилось ясно, что он и сам не рад сложившейся ситуации.

— Ты должна будешь остаться здесь на год и служить мне, — произнёс он чуть ли не с отчаянием в голосе, как будто выносил приговор самому себе.

— Нет, — медленно покачала головой Анна. — Не-е-ет, — протянула она, осознав наконец-то сказанное хозяином замка. — Я, конечно, очень благодарна Вам за щедрость, помощь и всё остальное, но оставаться здесь на год и служить Вам? Как, а главное, чем? — она осеклась. В уме красными буквами вспыхнуло напоминание, что она ведёт себя грубо. Ей не следовало переходить в атаку, лучше было смолчать и дождаться, пока хозяин не предложит ей другой вариант. Но Клод вовсе не выглядел обиженным.

— Я понимаю, — сказал он, то ли оправдываясь, то ли предвещая что-то плохое. — Но особого выбора у меня нет. Как и у тебя, — вполне жизнерадостно произнёс он, как будто девушку должно было обнадёжить то, что они в одной лодке.

— Я не могу, понимаете? — сказала она дрожащим голосом. — Я должна уйти, уехать как можно скорее, добраться до порта и уехать. Так далеко, как только возможно.

— А потом что? — спросил он. — Ты бежишь, это видно, отчего — ясно, но что ты хочешь найти в конце пути? — Клод смерил её долгим взглядом. — Считай, что я предлагаю тебе помощь. Здесь ты найдёшь всё, что может пригодиться тебе в твоём путешествии, по окончании твоей службы я даже дам тебе лошадь и деньги в дорогу, если ты пожелаешь. Но ты должна будешь остаться.

— Что будет, если я не останусь? — вдруг спросила она. Перед глазами вновь загорелась красная надпись. Девушка до боли зажмурила глаза, отгоняя её прочь.

— Ты не сможешь покинуть мои владения без моего на то согласия. А ещё ты будешь неблагодарной, бессердечной, отказывающейся помочь тому, кто помог тебе. К тому же, — он выдержал долгую паузу и посмотрел в окно. Солнце село и его алый шлейф потихоньку скрывался за горизонтом. — Если лесная ведьма объявила на тебя охоту, то тебе нигде не удастся скрыться. А здесь она тебя не достанет.

— Вы с ней враги? — поинтересовалась девушка.

— Старые знакомые, — вполне дружелюбно ответил Клод, в его голосе не было ни принуждающего тона, ни ноток металла, ни попыток достучаться, ни отчётливо слышавшейся горечи. — Итак, что ты скажешь, belle?

— Мне нужно будет вернуться в Имфи. Там остались все мои вещи, — сказала она со смирением в голосе.

— Они тебе не понадобятся.

— Они нужны мне, это очень важные предметы, я берегла их на протяжении всего пути. И, к тому же, это всё, что у меня осталось после всех этих… событий, — тяжело вздохнула она и с надеждой взглянула на Клода. Тот опустил голову и, помолчав несколько секунд, снова посмотрел на Аннабелль. Девушка готова была поклясться, что чувствует усмешку на его лице, как будто он хотел сказать: «я всё понял», действительно разобравшись в хитросплетении слов и жестов, а не ради пустого блефа, чтобы заставить собеседника сдать позиции.

— Хорошо, — сказал он. — Я прикажу к утру подготовить лошадь, а пока ты можешь заночевать в замке.

Последние отблески солнца скрылись за лесом. Фиолетовая вуаль ночи затягивала небо и на его холодном фоне проступало бледное печальное лицо Луны. Собеседники молчали, каждый думал о своём. Клод проводил Аннабелль обратно в комнату, которую она уже называла «своей». В коридорах, погружавшихся в прохладную тень, зажигались свечи, слышались голоса и музыка. Чем громче становились звуки, тем быстрее шагал Клод, уводя за собой девушку. Аннабелль оборачивалась назад в надежде увидеть тех людей, которые встретились ей утром, но хозяин замка всё быстрее увлекал её за собой.

— Кто те люди? — спросила она, когда её спутник наконец остановился.

— Какие?

— Я видела здесь людей, — с напором произнесла девушка, давая понять, что её не удастся обвести вокруг пальца. — Кто они?

— Призраки, — неохотно ответил Клод и открыл перед девушкой дверь. — Доброй ночи.

— Доброй, — сказала Аннабелль и, сделав реверанс, скрылась в своей комнате, абсолютно не представляя, чем занять себя до утра. Желания спать не было, особенно после мыслей о пауках, которые под покровом темноты могли оказаться где угодно. Несколько раз Анна подпрыгивала, когда ей казалось, что чёрная тень ползает по её кровати.

 Только под утро её одолела лёгкая дрёма, смывшая все остатки беспокойной ночи и рой мыслей, со страшной скоростью плодившийся в свете звёзд и луны. О чём она думала? Что ей снилось? Девушка не помнила. Ей с трудом удалось вспомнить, где она. В рассветной дымке сны смешались с явью, но стук в дверь расставил всё на свои места.

Как это часто бывает, в самый нужный момент происходящее не оказывается сном. В ту самую секунду, когда больше всего хочется открыть глаза и увидеть чью-то ласковую улыбку, услышать успокаивающие слова вроде: «тише-тише, это всего лишь сон», перед взором предстаёт всё та же унылая реальность с лёгким налётом безысходности: серые будни, вроде бы важные решения или проблемы, видеть которые уже нет сил. И вот, новый наступивший день то ли с гордостью, то ли с прискорбием, говорит: «давай, это — твоя жизнь». Именно тогда хочется застыть и смотреть, как эта самая жизнь проходит мимо, и надеяться, что она не обратит внимания на простого обывателя, вставшего в сторонке полюбоваться голубями.

Но голубей не было. Это особенно удручало Аннабелль. Неожиданно для самой себя она поняла, что многое отдала бы за жизнерадостное «курлык», как вдруг ей вспомнилось всё произошедшее накануне, а в особенности то, что вот-вот её отпустят обратно в Имфи. Тогда она сможет уехать и не вернуться. К тому моменту, как кто-нибудь поймёт, что она нарушила правила, она будет уже далеко. Она это знала, ей не впервые приходилось убегать без оглядки. Конечно, совесть всё равно останется с ней, но даже эта особа имеет свойство отступать.

Аннабелль улыбнулась своим мыслям, вполне жизнерадостно, может, даже злорадно. Хитрое лицо с горящими азартным огнём глазами смотрело на неё из запылившегося зеркала. Анна заговорщически подмигнула той девушке, что была по другую сторону стекла, и помахала ей рукой, словно проверяя, действительно ли это её отражение. Бестия, выглядевшая коварнее самой жуткой ведьмы, помахала ей в ответ. Девушке даже начинала нравиться эта забавная игра, как вдруг она застыла, вспоминая о чём-то. Кто она? Откуда в зеркале взялось это маленькое хитроглазое чудовище с её лицом? Где она, маленький ангел с прекрасными манерами и чистыми мыслями, настолько добрыми и нежными, что они сияют в солнечном свете? В той, что была в отражении, не было ничего, за что все любили Аннабелль, ни капли той чистоты.

Девушка вскочила с кровати и, подгоняемая каким-то неестественным страхом, точно она заблудилась и ищет выход, подбежала к зеркалу, лёгким движением руки стёрла толстый слой пыли. Показалось. Из глубины стекла на неё смотрело то самое испуганное, слегка удивлённое лицо, её собственное лицо, не было ни хитрого огня в глазах, ни резкого изгиба губ. Анна облегчённо вздохнула. Разбудивший её стук в дверь повторился. Она провела рукой по лицу, прогоняя остатки сна, и, напоследок заглянув в зеркало, точно чтобы убедиться, что-то хитрое лицо не появилось вновь, поднялась и вышла в коридор. Клод уже ждал её. Он был всё в том же капюшоне, в перчатках, будто вор, старающийся не оставить следов даже в памяти тех, кто видит его.

— С добрым утром, — улыбнулась Аннабелль. Хозяин замка только кивнул ей в ответ. — Вы отпустите меня, ведь так?

— Да, — ответил он и, развернувшись, пошёл к лестнице. Сделав несколько шагов, он остановился и посмотрел на Анну, всё так же остававшуюся в дверях. — Пойдёшь за мной или за тобой вернуться через год?

— Нет, — помотала головой девушка, неторопливо двинувшись к нему, будто испытывая его терпение. — Благодарю Вас за доверие, редко такое встретишь, — почти искренне, почти не ради приличия сказала она.

— Да, благодарю за напоминание, — вдруг сказал он и резко обернулся, чудом не упав с лестницы. Он позволил девушке пройти вперёд и когда она спустилась на несколько ступеней, зашёл Аннабелль за спину. Анна тут же обернулась, недоверчиво глядя на хозяина замка. Тот показал ей появившийся из ниоткуда медальон, лежавший у него на ладони.

— Что это? — спросила она.

— Гарантия твоего возвращения, — сказал он и с невозмутимым видом приобнял девушку за шею, застегивая цепочку украшения с лёгким намёком на угрозу. — К сожалению, ты обязана вернуться, — произнёс он и отпустил Анну.

— Как медальон обеспечит это? — крикнула ему вслед девушка, не успевая за своим спутником. Тот уже спустился и почти бежал по коридору, с грохотом распахивая двери, будто наслаждаясь шумом, который они производили в пустом помещении. Аннабелль спешила за ним, придерживая юбки в попытках не терять ни скорости, ни изящества. Клод не отвечал, казалось, он даже не расслышал вопроса. Вскоре его силуэт виднелся далеко в конце коридора. Только оказавшись напротив тяжёлых парадных дверей, украшенных резьбой и инкрустацией, он остановился и обернулся, взглядом ища следовавшую за ним девушку.

Та, уже успев разочароваться в себе, в нём, в спешке, неторопливо шла по коридору. Заметив, что хозяин замка наконец обратил на неё внимание, она помахала ему рукой и ускорила шаг, особо не торопясь. Вдруг что-то щёлкнуло у неё в голове. Правила приличия громко напомнили о себе, в особенности то, в котором говорилось, что нельзя заставлять хозяина замка ждать. Скрещенные на груди руки, нервное постукивание пальцев — Клод был явно не из терпеливых. Аннабелль практически перешла на бег, как будто её кто-то подгонял, немного расстроившись и глазами ища своего невидимого цербера.

Хозяин замка распахнул перед ней двери, на секунду Аннабелль закрыла глаза руками. Всё снаружи казалось удивительно прекрасным. Ещё не до конца проснувшийся мир был полон насыщенного цвета, не рассеянного толстыми слоями пыли, а воздух был настолько чистым и легким, что на секунду у Аннабелль перехватило дыхание. По дорожкам, прокладывая новые пути, черной тенью ходил конь. Уже осёдланный, готовый к долгому путешествию, завидев хозяина, он поспешил к нему, звеня и фыркая, и остановился перед ним так, чтобы Клод мог без труда подняться в седло. Тот похлопал зверя по черной, блестящей шее и сказал:

— Нет, сегодня ты едешь не со мной, — Аннабелль готова была поклясться, что слышит в его голосе улыбку, но это удивительное тепло исчезло, сменилось всё той же насмешкой, когда он обратился к ней. — Умеешь ездить верхом, belle?

— Умею, — сдерживая обиженный тон, сказала она.

— Отлично, — хлопнул в ладоши он и, взяв коня под уздцы, подвёл его к девушке. — Я даю тебе три дня. Один день на путь туда, один день на обратную дорогу, один день твой.

— Не слишком ли по-хозяйски Вы распоряжаетесь моим временем? — холодно спросила Аннабелль, однако в седло забралась.

— Ты против? — с наигранно-искренним удивлением спросил Клод.

— Да! — воскликнула она, вопрос поразил её, как пуля в сердце.

— Прекрасно, — с энтузиазмом сказал хозяин замка. — Просто прекрасно, правда. Не люблю раболепия. И всё же, я даю тебе три дня, — будто извиняясь, сказал он. — Ты вернёшься послезавтра, иначе вещь у тебя на шее… — он звонко щёлкнул языком, разбивая надежды на лучшее.

— Это шантаж, — после некоторых раздумий произнесла Аннабелль, катастрофически быстро придумывая, что делать дальше.

— Это гарантия, — поправил её мужчина. — Тебе ясно моё предупреждение, надеюсь. Герцог отвезёт тебя, куда нужно.

Он обошёл коня, проверяя упряжь, прочность ремней и целостность застёжек. Несколько раз он резко говорил Аннабелль перехватить поводья, припугивая её поездкой головой вниз, так что девушка начинала не на шутку волноваться и, нервно мотая головой, сжимать и разжимать пальцы, в попытках перехватить эти несчастные поводья. Клод остался доволен осмотром и уже пожелал своей гостье доброго пути, как вдруг девушка воскликнула:

— Стой! Ведьма, — вспомнила она. — В лесу живёт ведьма, объявившая на меня охоту.

— Ещё одна причина не тратить лишние три дня и остаться здесь сейчас, — хмуро сказал он, предчувствуя, что все приготовления и попытки быть внимательным и гостеприимным хозяином вот-вот полетят в бездну.

— Ни в коем случае, — оправилась девушка. — Просто я думала… Может, Вы знаете, каких троп остерегаться? — храбрясь, спросила она.

— Всех, — хмуро заметил Клод. — Но если бы она решила поймать тебя, то уже сделала бы это. Закрытые ворота её не смущают, скорее, наоборот, — он пробормотал что-то ещё и отошёл к дверям. — Желаю удачи.

— Спасибо! — сказала Аннабелль, пришпоривая коня. Больше всего её благодарность напоминала прощание.

Хозяин ничего не ответил. Лишь махнул коню рукой, указывая направление, а сам побежал. Герцог ринулся наперегонки с хозяином, радостно мотая головой, в отличие от Аннабелль, от неожиданности застывшей в седле, как будто она впервые оказалась верхом. Клод открыл перед ними ворота, но конь застыл, не двигаясь с места. В его огромных глазах застыло непонимание: почему он должен идти куда-то, если хозяин тут? Аннабелль стала свидетелем того, как грозный, хмурый и до безобразия многогранный хозяин замка прощается со своим питомцем, едва слышно разговаривает с ним, то словно упрашивает его, то достаточно резко требует скакать прочь, звонко хлопая коня по шее. Эта сцена не была удивительной, она даже вызывала некоторую долю умиления. Хозяин замка будто забыл о существовании Аннабелль и в этот момент ужасно напоминал всех мужчин, которых девушке приходилось видеть раньше — грозных и мрачных, как надвигающееся грозовое облако, которое беспощадно разит высокие деревья и спасает от жаркого солнца молодую траву. Девушка не смогла сдержать улыбки при виде этого, вдруг ей подумалось, что она могла бы и прижиться в замке.

Что значит могла?

Она снова напомнила себе, что вернётся в замок через три дня, когда заберёт из Имфи свои скудные пожитки, отблагодарит Марион и Эмиля за гостеприимство, попрощается с друзьями и… Но какая-то часть Аннабелль лишь отмахивалась, качая головой и с наигранным участием повторяя: «Да-да, конечно. Конечно! И как можно было усомниться?». Девушка чувствовала эту фальшь (фальшь ли?) и болезненно хмурилась, но не от осознания её присутствия, а потому, что именно от этой заманчивой идеи, даже части себя, она отмахивалась, как от жуткой тени, привидевшейся в кромешной темноте. Идея нарушить правила была крайне соблазнительной и девушка не знала, стоит ли так скоро избавляться от неё.

Конь бодрой рысью скакал через лес. Аннабелль вроде бы должна была безостановочно оглядываться по сторонам в поисках ориентиров, сетовать на то, что хозяин замка не удосужился дать ей ни одной карты, но казалось, что за последние два дня она настолько привыкла ко всякого рода волшебным вещам, что не сомневалась в том, что Герцог и без её помощи (или вмешательства) довезёт её до Имфи. Теперь все, что ей оставалось, было как можно крепче держать поводья, чтобы, задремав от бездействия, не выпасть из седла. Девушка рассеянно глядела по сторонам, любуясь восстававшим после зимнего сна лесом. Пробуждение это было незаметным: не было ни сверкающих почек, ни пения первых птиц, но было что-то иное — предчувствие, что вот-вот отступят холода и природа резко встрепенётся, оглушая застывший мир обилием звука и цвета. Нужно было лишь чуть-чуть подождать.

    Отъехав недалеко от замка, они наткнулись на высокую стену из шипастых кустов. Тёмно-бурые голые ветви, покрытые длинными тонкими шипами, оплетали стволы деревьев, точно карабкаясь вверх. Они переплетались между собой, образуя плотную стену, выглядевшую достаточно угрожающе, чтобы отбить желание пересекать её. Девушка попробовала приостановить коня, но тот только ускорил шаг и едва ли не бросился на шипы. В эту секунду девушка закрыла глаза руками, считая секунды до встречи с сотнями толстых игл. Но этого не произошло. Конь быстро проехал дальше. Аннабелль обернулась: в стене со скрипом затягивался проём, напоминавший зияющую рану.

Анна попыталась снять с шеи украшение, которое дал ей Клод. Но сколько она ни ощупывала цепочку, не могла найти замок, её будто сковали прямо на девушке. Снять её через голову было невозможно так же, как и разорвать её. Как девушка ни вооружалась честностью и благовоспитанностью, но первый свой визит она решила нанести кузнецу. После принятия этого решения она даже почувствовала некоторое спокойствие, пусть в глубине души она и знала, что это неправильно. Старые привычки и идеалы тянули её назад или просто заставляли стоять на месте. Не всегда, конечно, но девушка уже поняла, что невозможно всегда быть доброй или благовоспитанной. Эта мысль резала больнее ножа, на глазах Аннабелль рушился тот сказочный мир, в котором каждая девушка должна быть принцессой, доброй и милосердной, как жестока ни была бы к ней жизнь. Она закрыла голову руками и подалась вперёд, сжала кулаки, будто из последних сил цепляясь за своё видение, не давая ему распасться окончательно. Так дорого оно ей было, единственная светлая вещь, не дававшая цинизму и жестокости завладеть её душой полностью. Анна с горечью поняла, что не может отказаться от него, даже ради далёкого шума моря. Далёкого? Её сказочный мир был, несомненно, дальше, но она вопреки всему выбирала его.

«Что делать?» — спрашивала она саму себя в надежде, что откуда-то из ниоткуда ей явится ответ. Но ничего не происходило. Конь, шумно фыркая и потряхивая головой, шагал вперёд, Аннабелль чувствовала, как от долгого бездействия начинают замерзать и неметь ноги. Несколько раз она спускалась на землю и шла пешком, держа коня под уздцы до тех пор, пока не согревалась, а потом снова забиралась в седло. Теплее становилось ненадолго, так что вскоре снова приходилось спускаться на землю. Добрую половину пути Анна проделала пешком. Она всё озиралась по сторонам в поисках той самой поляны, с которой всё началось, но вместо неё из-за деревьев вскоре появилась дорога к Имфи. Девушка выехала из леса и, проехав немного по кромке, оказалась на уже знакомой развилке, где дорога к городу разбивалась на две: напрямую к причалу и окружную, по краю леса. В одно мгновение к Аннабелль вернулись силы, пришпорив коня, она понеслась к городу, поднимая в воздух фонтаны талого снега и грязи, вылетавшие из-под копыт Герцога.

Она оставила коня в конюшне возле ворот городка, усмехнувшись при виде знакомых крыш. В Имфи были красивые массивные ворота, подаренные ему давным-давно Их Величествами по случаю свадьбы. Почему именно этому городку — никто не знал, те события истлели в пожаре революции и теперь ими никто не интересовался. Это всеобщее равнодушие к истории отдаляло прошлое сразу на несколько десятилетий, а не на год. Ворота были украшены резьбой и железными вставками, но смотрелись немного абсурдно, потому что держались на большой прочной арке из камня и дерева. Стены вокруг города не было. Горожане всё надеялись, что город разрастётся и придётся строить новые и новые стены, а самые красивые ворота, которые впору видеть всем, кто оказывается в Имфи, останутся в глубине города и вскоре будут забыты. Поэтому они решили дождаться, пока городок не займёт свои окончательные границы, тогда они перенесут ворота и приделают их к главной стене. Местных такой расклад не смущал, а проезжих в этих краях было слишком мало, чтобы объяснить жителям Имфи, что ставить ворота на вырост, по крайней мере, глупо. Горожане гордились своими главными воротами, загадывали у них желания, в праздники поливали их вином и проходили только через них, даже если приходилось отстоять очередь из обозов и телег. Аннабелль провела рукой по затёртому до блеска дереву, чередовавшемуся с железом просто так, она давно перестала загадывать желания, поняв, что они сбываются, и вошла в город.

    Солнце клонилось к закату, улицы то ли были ещё пусты, то ли уже опустели. За окнами, сверкавшими в лучах заходящего солнца, точно глаза, семьи ужинали, читали, дети играли в просторных комнатах, хозяйки занимались рукоделием или снова что-то готовили. Анна кралась по улицам, точно не должна была быть тут. В другой раз она принялась бы барабанить во все двери, спрашивая, искали ли её. Конечно, искали. Эмиль и Марион наверняка перевернули весь город с ног на голову, чтобы найти свою гостью. Девушка прекрасно представляла, сколько беспокойства она причинила всем, но больше всего, конечно, за неё переживала Марион. Она волновалась за случайную гостью, как за свою родную дочь: сначала беспокоилась и до темноты ждала, пока муж не вернётся из леса, где вместе с остальными мужчинами искал Аннабелль, а потом, когда всем надоело искать, она сама, наверняка, порывалась отправиться в лес, но не в силах оставить семейный очаг, лишь сидела и переживала, нося в глазах застывшие слёзы. Горький стыд тупой иглой уколол Аннабелль в самое сердце. И всё же она не побежала, наоборот, стала идти ещё медленнее и осторожнее, держась в тени, чтобы случайно не привлечь внимания. Чувство, что её не должно быть в Имфи, пожирало её, и девушка уже устала ему сопротивляться. Всё навалилось на неё так сразу и на душе вновь сделалось невыносимо тяжело. До тех пор, пока из дома Эмиля её не увидели дети.

С радостными криками они высыпали на улицу и, не сбавляя хода, подбежали к Аннабелль, едва не сбив её с ног. Они хватали её за руки, висли на них, так что девушке стоило огромных усилий не упасть в свежую весеннюю грязь под их весом. Дети наперебой рассказывали, как искали её, как праздновали начало весны, каких щенков принесла соседская собака; каждый говорил о своём и с каждой секундой всё громче, стараясь перекричать остальных. Вскоре это стало делом принципа и Аннабелль оказалась в эпицентре детской ссоры, с которыми так и не научилась управляться. Уже назревала драка, в окна выглядывали обеспокоенные шумом соседи, а Анна уже готова была звать на помощь, как вдруг на пороге дома величественно появилась Марион. Достаточно было одного её взгляда, холодного, сдержанного, немного осуждающего, чтобы дети замолчали и, виновато опустив головы, помирились и гуськом прошли в дом. Через секунду их улыбчивые лица появились в окне.

Следующую порцию приветствий девушка получила от матери семейства. Всё с тем же суровым взглядом Марион подошла к ней, глядя, как на блудную дочь, решившую в конце концов вернуться домой. А уже через секунду женщина бросилась обнимать её с такой силой, что оставалось лишь гадать, была ли она действительно рада или пыталась задушить вернувшуюся назад девушку. Аннабелль задыхалась, но терпела. Стискивала зубы, когда неожиданно сильные руки женщины пережимали рёбра так, что в ушах отдавался их жалобный хруст, и считала секунды до тех пор, пока не закончится её пытка. Девушка уже начинала терять сознание, когда Марион наконец-то отпустила её и, звонко поцеловав в щёку, дрожащим голосом спросила: «где же ты была?». В этом вопросе было больше, чем простое: «я так рада тебя видеть», Аннабелль понимала это. Но единственным, что она могла сказать в ответ, было такое же неоднозначное: «всё в порядке».

Ужин прошёл в по-семейному тёплой обстановке. Близилась весна и припасы, сделанные на зиму, подходили к концу, но даже из тех скудных остатков солонины и крупы Марион умудрялась приготовить что-то, напоминавшее еду, хотя последнее время они жили и питались надеждой, что снег скоро растает и появятся фрукты, леса наполнятся дичью, по реке пойдёт рыба. А ожидание они заедали сухим хлебом.

Эмиль раз за разом пересказывал, как он и ещё несколько человек ночевали в лесу, устав за время поисков, чтобы возвращаться в Имфи, а на следующий день продолжали прочёсывать чащу и искать девушку. Марион качала головой и толкала мужа, напоминая, что за ночь на снегу он мог дорого расплатиться здоровьем. «А как семье без кормильца?» — спрашивала она и дети, как по команде, смотрели на отца грустно-испуганными глазами. Тогда Эмиль начинал, будто извиняясь, повторять, что всё хорошо, и будто становился меньше под взглядом жены. Та лишь снисходительно улыбалась и, запечатлев на его щеке лёгкий поцелуй, позволяла ему возобновить рассказ. Глава семьи пересказал историю уже три раза, так что даже Аннабелль уже запомнила её наизусть, но мужчина, по-видимому, всё ещё смаковал это единственное интересное событие, произошедшее в городке за последние несколько месяцев. Марион ему не мешала, искренне надеясь, что когда-нибудь ему надоест повторять одно и то же. Уставать он не спешил и семья проявляла чудеса терпения. К тому же, его болтовня была на руку Аннабелль, тогда Марион не решалась расспросить девушку о произошедшем.

«А когда мы вернулись из леса, то узнали, что к нам гости пожаловали…»

За окном давно стемнело. Дети начали засыпать прямо за столом, Анна с неожиданным энтузиазмом предложила уложить детей спать. Марион с довольной улыбкой согласилась, уверенная, что, когда дети лягут, Аннабелль сама расскажет им всё, что с ней приключилось. Но та не спешила. Пытаясь подражать Марион, она говорила с каждым ребёнком, рассказывала каждому сказку, настолько добрую, насколько получалось. В последнее время добрые истории у неё выходили всё хуже, они казались ей ненастоящими, приторными, даже пошловатыми из-за своей неправдоподобности. Всё в них было слишком: феи были слишком добрыми, рыцари слишком отважными, любили слишком искренне, говорили слишком пафосно. Конечно, детям, не знавшим сложных романов и высокой поэзии, не понять было негодования Аннабелль, и их всё устраивало, но девушке все её старания казались бессмысленными. «Однако это лучше, чем мрачные сказки с налётом пыли», — напоминала она самой себе и продолжала свою приторную сказку, слишком сладкую даже для горечи жизни.

— Мы так переживали за тебя, — сказала Марион, когда Анна наконец-то вернулась из спальни. Девушка сонно брела, глядя себе под ноги; от слов женщины она встрепенулась, будто очнувшись после долгого сна.

— Да, простите за беспокойство, — пробормотала девушка, виновато глядя на Марион и Эмиля. — Мне очень жаль, что заставила вас волноваться. Но вот, я здесь, — она вымученно улыбнулась и развела руками.

— Надолго ли? — спросила Марион и Аннабелль показалось, что мать семейства давно всё знает независимо от того, рассказывала ли ей что-нибудь Анна или нет. Девушка обречённо села на скамью рядом с женщиной и смерила её долгим взглядом, не зная, говорить ли о произошедшей встрече с колдунами, заколдованным замком и призраками.

— Если не хочешь говорить — не надо, — пожала плечами Марион, почувствовав настроение девушки.

— Легко говорить, когда уже всё знаешь, — со скептичной улыбкой произнесла Анна.

— Я ей всегда то же самое говорю, — усмехнулся Эмиль в попытке разогнать собиравшуюся в комнате тяжёлую тоску. Его идея не сработала, гнетущая тишина повисла в следующую секунду. Аннабелль смерила супругов тяжёлым взглядом и, зажмурившись, словно от боли, произнесла:

— Завтра я ещё буду в Имфи. На следующее утро я уеду.

— Что-то случилось, пока тебя не было? Где ты была? — обеспокоенно спросили её.

— Нет, — замахала руками она, хотя в её голосе отчётливо звучало: «да». — Просто мне пора уходить. Дорог много, а я одна. Если буду долго сидеть на одном месте — никуда не успею, — она улыбнулась, пытаясь хоть немного скрасить оттенок печали. — Вы же не расстроитесь?..

— Нет, конечно, — сказала Марион, как ответила бы любая гостеприимная хозяйка: со слезами на глазах, срывающимся голосом, но пониманием, что такие, как Аннабелль, не станут задерживаться в их краях навечно. Она поняла это ещё при первой встрече, зов дорог был написан на лице девушки. Казалось, она что-то искала. Пока Анна сама не знала, что это, но продолжала свой путь, мучаясь неизвестностью, даже если в глубине души знала, что-то самое находится вне пределов её досягаемости, как далёкая звезда, к которой девушка всё равно тянула руки и пыталась согреться отблеском её света.

    Они пожелали друг другу доброй ночи и разошлись. В душе Аннабелль проклинала себя, чувствуя, что за последние несколько дней ранила слишком много людей. Лучше бы она просто ушла, никому ничего не сказав, оставив позади ещё один призрак.

Утро, такое же, как все остальные, встреченные Аннабелль в этом доме, в этот раз казалось особенным. Девушка никогда не отмечала, насколько уютно и тепло ей было в этих стенах, так хорошо, как нигде, даже в родном доме. Как это часто случается — ценность таких мелочей, как встреча утра с людьми, ставшими почти что семьёй, разговоры за завтраком, постигается в самый последний момент вместе с осознанием, что больше этого не будет. И сколько бы человек ни убеждал себя, что в следующий раз будет внимательнее и не упустит ни одного бесценного мгновения, всё забывается и напоминает о себе слишком поздно. Девушка ещё не знала, продолжит ли она путь к морю или вернётся в замок Клода, решение она всё откладывала на потом, но одно знала точно — сегодня её последний день в Имфи. Возможно, она даже рискнёт и уедет вечером, не дожидаясь следующего утра. Хозяева дома догадывались об этом. Эмиль продолжал шутить и пытался говорить на отдалённые темы, а Марион, наоборот, не скрывала своего беспокойства. Она спрашивала Аннабелль о путешествиях, о местах, где девушке уже довелось побывать, будто собиралась последовать за ней. Но при этом все понимали, что удерживать Аннабелль никто не имеет права. В доказательство этому девушка поставила возле входной двери уже собранный походный мешок.

Окончив с завтраком, она поспешно вышла из дома и отправилась к кузнице. Она находилась на другом конце Имфи и, к сожалению, на дальнем, так что идти до неё по хлюпающим и похрустывающим после ночного морозца дорожкам было не меньше часа. Улицы были пустынны. Редкие прохожие, встречавшиеся Аннабелль, сонно кивали, даже не узнав её. Они здоровались и спешили как можно быстрее пройти мимо, воровато оглядываясь по сторонам. В душе Аннабелль зародилось беспокойство. Слишком уж спокоен был Имфи. Не было играющих детей, лавки были открыты, но витрины пустовали. Даже в единственном на весь городок кабаке, казалось, старались шуметь поменьше. Девушке это не понравилось. Она ускорила шаг, зачастую переходя на бег, словно боясь попасться кому-то на глаза. Но кому? — она и сама пока не знала и в глубине души надеялась, что не узнает.

Старый, но крепкий кузнец Густав, казалось, был выкован из железа не менее искусным мастером, чем он сам. Несмотря на свой возраст, он мог подолгу оставаться в удушливой жаре кузни и работать от рассвета до заката без отдыха. Одни говорили, что у него дар, другие жалели его. Он имел достаточно грозный вид, но все дети в Имфи знали, что если принести ему свежий хлеб и старый кусок железа, то можно получить прекрасную новую игрушку или подарок тонкой работы, на которую массивные мозолистые руки кузнеца казались неспособны. У него был добрый нрав, он любил всех детей, игравших рядом с его домом, и только к собственному сыну у него было особое отношение.

Августу было за двадцать, он должен был уже помогать отцу в мастерской или вовсе заменить его, но вместо этого он сидел на пороге в любую погоду, какая бы ни была, и слушал, как стучит отцовский молот о наковальню. Августа ласково называли «дурачком», он остался в пяти годах, когда с удовольствием гоняются за бабочками или играют в снежки и сидят в доме, с любопытством наблюдая за взрослыми. Густав был разочарован. Он практически похоронил себя в мастерской, куда категорически запретил заходить сыну, но нельзя было сказать, что он не любил своё неуклюжее, глуповатое, по-детски доверчивое чадо. Что бы ни случалось, он защищал Августа, так что если люди и презирали «дурачка», то не смели что-то сказать или сделать ему. Но всякий раз при взгляде на сына в глазах кузнеца читалось разочарование и чувство вины. Он не знал, что делать, но не искал выхода и день за днём продолжал стучать молотом по рыдающему искрами железу, пытаясь хоть на чём-то выместить гнев и вину.

Завидев Аннабелль, он отложил все дела и поспешил встретить гостью. Не успела та поздороваться, как Густав принялся рассказывать о том, как они вместе с Эмилем и Венсаном искали её. Девушка виновато улыбнулась и поспешила сменить тему. Вряд ли что-то могло измениться за последние дни и всё же она спросила, что нового произошло в Имфи, надеясь отвлечься от мучившей её дилеммы на какие-нибудь милые мелочи.

— Да что нового? — пожал плечами Густав, вытирая сухой жилистой рукой лицо и возвращаясь к наковальне. — Тихо всё, заметила?

— Да, чересчур тихо, — согласилась Анна.

— Вот то-то же, что чересчур. Страшно тихо, а всё почему? Знаешь? — он смерил девушку долгим выжидающим взглядом, Аннабелль ответила ему полной любопытства улыбкой, без слов прося продолжить рассказ. — К нам гости пожаловали.

— Эмиль говорил что-то об этом, — задумчиво произнесла она. — Что за гости?

— В том-то и дело. Какие-то они непонятные. Не местные, сразу видно, и говорят не по-нашему, всё шепчутся, ищут кого-то.

— Иностранцы?

— Что? — переспросил старик. Аннабелль повторила. — Не-е-ет, говорят-то на нашем языке, но сложно, вроде твоего. Все с оружием, говорят, что охотятся, но с такими ножами только на войну идти.

— С местными кабанами не повоюешь, — улыбнулась девушка, скрывая волнение. — А они не говорили, кого ищут? Или на кого охотятся?

— Нет, да мы и не спрашивали. Они ведь за последние дни в лес не выходили. Всё сидят в таверне, все пятнадцать человек, да говорят. Иногда расспрашивают, не видали ли мы чего-нибудь необычного. Чудес каких-нибудь, колдовства. И недобро так приглядывают за всеми. Жан говорит, что они всё про ведьму болтали, что в нашем лесу живёт. Тебе ничего подобного не встречалось? — спросил Густав и смерил её вопросительным взглядом. Девушка побледнела, испуганно глядя то на своего собеседника, то в окно, и была уже готова всё рассказать, как вдруг кузнец хрипло рассмеялся. — Будет тебе, я же пошутил! Колдуны в этих местах сто лет назад перевелись. Об этом все знают.

— Да, все, — согласно кивнула Аннабелль. — А мне твоя помощь нужна, — произнесла она, показывая Густаву медальон. — Нашла его в лесу, а он какой-то непонятный. Не снимается, сколько я ни пыталась.

— Как же ты его надела? — спросил кузнец, рассматривая цепочку. — На ней ведь даже замка нет. Резать придётся. Эх, жалко, хорошая работа.

— Можешь оставить его себе, мне не жалко. Если хочешь — тем гостям отдай, они же как раз чудеса искали, — улыбнулась девушка. — Только избавь меня от него.

Старик подозрительно посмотрел на девушку, будто спрашивая, уверена ли она. Девушка кивнула. Он хрипло кашлянул и указал девушке на стул, а сам пошёл за инструментами, которыми перерезал железные прутья. Тем временем дверь в мастерскую открылась, на пороге стоял Август, опустив плечи, как будто с трудом вытягивая из них голову на длинной шее. Увидев гостью, он широко улыбнулся, отчего его глаза странным образом сошлись на переносице, и подковылял к Аннабелль. Юноша уселся возле неё, как верный пёс, и принялся смотреть на девушку с нескрываемым восторгом, точно любовался картиной. Анна улыбнулась и попыталась заговорить с ним, но Август ей не отвечал. Ему казалось, что говорит кто-то другой, но никак не девушка. Он любил смотреть на красивые вещи, часто носил с собой найденный на обочине дороги цветок, зачастую ради красивого букета он полностью разорял соседские клумбы, за что получал нагоняи и расстраивался до слёз. Плакал он и когда его бесценное сокровище увядало, не оставив и следа от своей красоты.

— Они всё приглядываются к нему… Нехорошо так, — произнёс вернувшийся Густав.

— Всё будет хорошо, они его не тронут, — обнадёжила его девушка. — Август же у нас не колдун.

— Он-то? — хохотнул старик. — Да он и мухи не обидит. Давай сюда своё ярмо.

Он ловко подхватил цепочку и перерезал её одним движением. Стоило ему это сделать, как разрезанные концы соединились вновь, сверкая в свете свечей, будто насмехаясь над Густавом. Он попробовал ещё раз — всё то же. Тогда он начал остервенело щёлкать огромными ножницами, натягивая цепочку так, что она до боли впивалась в шею Аннабелль, но цепь раз за разом срасталась, сколько бы её ни резали. В глазах у девушки уже начало темнеть, как вдруг раздался громкий щелчок и с пронзительным лязгом ножницы развалились на части. Давление на шею пропало, Анна подалась вперёд, судорожно хватая ртом воздух, перед глазами плыли красные пятна, а медальон всё так же покачивался на цепочке, светясь, как маленькая звезда. Август любил звёзды. Почти так же, как цветы. Никогда ещё их свет не был так близок, юноша протянул руку, чтобы коснуться её, и завизжал от боли, когда сверкающий металл обжёг его ладонь. Он, скуля, отполз назад, прижимая к себе раненую руку и заливаясь слезами. Аннабелль, к которой только вернулось зрение, с ужасом смотрела на эту картину, понимая, что в этот раз в страданиях бедного Августа виновата она. Девушка с ужасом обернулась, чувствуя тяжёлый взгляд Густава. Он никому не позволял обижать сына и сейчас его трясло от клокочущего гнева. Аннабелль всерьёз боялась познакомиться поближе с его тяжелой рукой.

— Пошла вон, — сказал он, не сдерживая дрожи в руках. Но это был не страх, его слова хлестали и жгли, как огонь или кнут. — Нам не нужно твоего колдовства.

— Густав, клянусь, я не знала… — запинаясь, начала говорить она.

— Вон! — закричал он, пихая девушку в сторону двери, но тут же отшатнулся от неё, трясясь всем телом. Через его руки точно прошли две молнии.

Аннабелль принялась снова извиняться, но, увидев полные ненависти и боли глаза, выскочила на улицу, поняв, что задерживаться дольше будет опасно. Из-под окна кузницы выскочила чёрная тень и пронеслась мимо девушки к гостинице. Девушка беспокойно посмотрела ей вслед. Казалось, она узнала герб, вышитый на пронёсшемся мимо неё плаще. А может, ей всего лишь показалось? Тем не менее, в душе девушки зародилась неприятная, мерзко щекочущая нервы тревога при мысли, о причине которой по коже пробегали мурашки. Возвращаться в дом Марион было слишком опасно и для семьи, жившей там, и для самой Анны. Она всё утешала себя, что всё может оказаться не так страшно, как она думает, но рассудок настойчиво твердил, что если наступило затишье перед бурей, то в самый раз начать искать убежище.

Она направилась в сторону пристанища для всех страждущих — того самого маленького кабачка, где подавали только кислую рыбу и первое, что подвернётся хозяйке в кладовке. Но даже несмотря на это дела у них шли хорошо и даже в самый холодный день в зале сидели один-два человека. Они могли быть кем угодно: и пьяницами, выставленными из дома, и карманниками, ожидающими улова, и простыми прохожими, не вызывающими ни интереса, ни сострадания. Аннабелль появлялась в тех стенах крайне редко, лишь когда кто-то давился ложкой или обжигался выпитым на спор кипятком. В этот раз, когда она появилась в дверях, хмуро сидевшие в зале люди восприняли это как недобрый знак. Всех посетило чувство, что что-то должно случиться, раз провидение само привело целительницу. Анна, боязливо прячась от взглядов людей, прошла, почти вплотную прижимаясь к стене, в сторону самого дольнего стола, который хозяева использовали в качестве подставки для грязных кружек и тарелок. Возле этой груды посуды с остатками еды и питья обычно сидела целая стая бедняков и бездомных, которых под конец зимы уже никто не гонял, понимая, что им и так нелегко. В этот раз скамьи у стола пустовали, хотя он ломился в ожидании своих обыкновенных гостей. Девушка села и застыла, словно статуя, будто дожидаясь чего-то. Хотела бы она сама знать, чего.

— Анна, что же ты.? — спросила хозяйка, плотная немолодая женщина, считавшая себя одной из лучших дам Имфи, выходившая гулять с веером в любую погоду, бесконечно пудрившаяся зачастую перед гостями, чтобы показать, что они находятся в доме приличной дамы. Симпатии она ни у кого не вызывала, но её тяжелые массивные руки вызывали благоговейный страх за свою жизнь. — Проходи, садись за тот стол, где сидят лесорубы. Там найдётся для тебя местечко. Что же ты, как не своя?

Она сжала Аннабелль за плечи и попробовала поднять, при этом ощупывая своими короткими толстыми пальцами платье девушки. Анна забеспокоилась и попыталась отказаться от такой доброты хозяйки.

— Мне и так хорошо, — сказала она, пытаясь высвободиться. Когда ей это удалось, она понизила голос и, осторожно оглядываясь по сторонам, спросила: — Вы могли бы послать кого-нибудь к Эмилю и Марион за моими вещами?

— Конечно! — надрываясь, закричала женщина. — А почему шепчешь-то? — вместо ответа Анна безнадёжно закрыла лицо рукой. — А-а-а, секрет, — зашипела женщина, тоже понижая голос и сжимаясь, как будто хотела занять ещё меньше места. — Конечно-конечно, сейчас кого-нибудь пошлём. Никак ты покидаешь нас?

— Да.

— И хочешь, чтобы это осталось в секрете?

— Да, — кивнула девушка, чувствуя, что ни к чему хорошему это не ведёт.

 — На кого же ты нас бросаешь? Как же мы без тебя? — зашмыгала хозяйка своим мясистым носом и когда две-три скупые слезы прокатились по её рыхлому лицу, достала дешёвую расколотую пудреницу и принялась покрывать лицо слоями пудры. На секунду Аннабелль оказалась в облаке белой пыли.

— Пожалуйста, не надо, — пробормотала девушка, едва удерживаясь, чтобы не чихнуть, — не надо расстраиваться. Это важно, понимаете? И мне нужна Ваша помощь.

— Да, конечно, — всё ещё судорожно вздыхая, сказала она. — А что мне будет за хранение секретов?

— Всё, что пожелаете, — по привычке ответила Аннабелль и пожалела об этом ещё до того, как осознала сказанное. Женщина хищно улыбнулась и, придирчиво осмотрев девушку, указала на медальон, висевший на её шее. — А кроме него? — беспомощно спросила девушка. Лицо хозяйки начало покрываться багровыми пятнами. — Хорошо-хорошо. Я отдам его сразу, как только здесь окажутся мои вещи.

— Плата вперёд, правило гостиницы, — деловым тоном сказала женщина. Анна ощупала цепочку в надежде, что хотя бы теперь на ней появился замок, но нет. Снять украшение не было возможности, а тем временем глаза хозяйки горели алчным огнём. Она представляла, как прекрасно будет смотреться украшение на её толстой, похожей на мешок, шее. При виде того, что девушка не желает расставаться с медальоном, она шикнула на неё: — Так тебе нужны твои вещи?

— Нужны! — в отчаянии ответила Аннабелль.

— Так чего ты возишься? — с этими словами она схватилась за медальон и дернула его с такой силой, что чуть не сломала шею девушке. В ту же секунду она выпустила украшение, чувствуя, как рука наливается пульсирующей болью. — Ведьма! — закричала она. Краем глаза Аннабелль увидела, как множество теней зашевелились возле обледенелых окон, направляясь к двери. Её переполнил страх. Не помня себя, она пробежала через зал. Люди, ещё не успевшие осознать произошедшее, удивлённо смотрели то на девушку, то на хозяйку. Кто-то даже не думал отвлекаться от еды.

Аннабелль распахнула дверь. На пороге стояли пятеро человек, девушка лицом к лицу столкнулась с их предводителем: рослым, но худощавым молодым человеком, одним из тех, что год назад самоотверженно строили баррикады на главных улицах столицы и заменяли недостаток сил умом. Несмотря на то, что революция прошла, в нём чувствовался её дух, как будто он всё ещё боролся, но сам не знал, против кого. Воинственность и какая-то городская дикость читались в его чертах, в холодных серых глазах, казавшихся слишком взрослыми на его юном лице. Если бы не они, он выглядел бы сверстником Аннабелль. Хотя, наверное, у всех, видевших революцию, глаза были именно такими.

Девушка на секунду застыла, а затем, указав в зал, испуганно воскликнула:

— Ведьма! Она там! — затараторила она, то краснея, то бледнея.

— Пошли вперёд, — произнёс юноша и прошёл в зал, смерив девушку долгим взглядом, как будто он узнал её.

Времени до того, как обман вскроется, было катастрофически мало. Анна с грустью поняла, что возвратиться в дом Марион ей не судьба. Она выбежала из кабака и побежала по хлюпающей дорожке к воротам, к стойлу, где ждал её конь. Она уже не беспокоилась о том, чтобы уйти незамеченной, и полагалась только на быстроту своих ног. Как она и хотела, всё решилось за неё, но теперь девушка была далеко не рада этому. Быстро взобравшись в седло, она погнала коня, представляя, как удивится хозяин замка её раннему приезду. Хотя, вместо удивления она скорее предполагала невидимую усмешку из темноты капюшона.

«Пожалуй, стоит остановиться и осмотреться, чтобы понять, куда бежать дальше. И стоит ли бежать», — думала она, скрываясь в лесу. Чем дальше она уезжала в чащу, тем спокойнее становилось у неё на сердце. Только мысли о Марион и Эмиле нагоняли на её душу тень и ей стоило огромных усилий не развернуть коня обратно. Пока её нет в Имфи, у них есть шанс остаться в безопасности, она это понимала и безуспешно продолжала утешать себя вычитанными в каких-то книгах мудростями. Они не помогали, но девушка продолжала убеждать себя в том, что всё будет в порядке. После всего произошедшего должна была рано или поздно настать светлая полоса и было бы неплохо, чтобы она началась прямо сейчас.

Слишком много людей она оставила, повторяя, что это ради их же блага. А дети? Те четверо, что спасли её? Она так и не узнает, что с ними произошло, и до последних дней её будут преследовать их образы. Девушка до боли сжала руки, впиваясь ногтями в ладони, чтоб хоть как-то отвлечься от этих мыслей, но они не собирались отступать. Всё новые лица всплывали перед глазами девушки, смотревшие на неё осуждающе, разочарованно и с каким-то вынужденным пониманием, с пренебрежительным сожалением, появившимся на них просто потому, что им больше было нечего изобразить. Аннабелль отмахивалась от них, закрыла лицо руками и согнулась в беззвучном отчаянном крике. Она чувствовала себя ужасно. Она была ужасной. Вроде труса, предателя, обманщика. И самым страшным было то, что она не знала, что делать с этим. Ей не удавалось сбежать, сколько бы усилий она ни прилагала, она не могла исправить свои ошибки, потому что они остались слишком далеко позади, а все попытки искупить их оборачивались ещё бо́льшими проблемами. Вдруг ей показалось, что год вдали от всей этой суеты и вечной погони будет чем-то вроде отдыха. Ей верилось в это с трудом, а на её лице было написано смирение каторжника, смешанное с надеждой когда-нибудь увидеть дивный свободный мир, прелесть которого она осознала как будто бы впервые.

Именно с таким лицом она въехала во двор замка на рассвете. Клод явно не ожидал её прибытия на день раньше, очевидно встревоженную и без вещей. Однако не задавая лишних вопросов, он проводил девушку в её комнату, радушно предлагая своей гостье отдохнуть. Аннабелль слегка изумилась его тактичности, хотя, скорее всего, ему просто было лень расспрашивать девушку о её злоключениях. Он лишь сказал, что крайне рад её возвращению, но в его голосе, кроме сухой сдержанности и доли обычной для него насмешки было что-то ещё. Дрожащее, светлое, как надежда. Но Анна решила, что ей показалось.

— Вы заберёте свой подарок? — спросила она, указывая на медальон.

— Он тебе не пригодился? — спросил он и девушка было готова поклясться, что в голосе его звучала издевка.

— Пригодился, спасибо. Но Вы сказали, что он может быть опасен для меня на третий день, — напомнила Аннабелль.

— Но ты же вернулась, — произнёс он, девушка расслышала смешок. — Я солгал. Считай это моим подарком и… жестом доброй воли. Остальные вопросы оставим до завтра с твоего позволения, — почти заботливо произнёс он, резко закрывая дверь.

Анна не стала спорить. Она поплотнее задёрнула шторы и рухнула на кровать, не думая ни о пауках, ни о странном хозяине замка, ни о предстоящих ей днях. Воспоминания прошлого переплелись с образами снов и утянули девушку в свой мучительный водоворот сразу, как только она опустилась на кровать. Она уже привыкла к этим беспокойным снам и даже научилась сколько-то отдыхать в этом урагане лиц и событий, случившихся так давно, что она, казалось бы, должна была забыть о них. Огонь с баррикад вспыхивал перед её глазами каждую ночь.

Только проснувшись, Анна поняла, насколько устала накануне. Будто бессилие только и ждало, пока девушка откроет глаза, чтобы наброситься на неё и впиться в руки и ноги, наполняя всё тело свинцом. Каждое движение давалось с огромным трудом, ещё сложнее было решиться пошевелить рукой, повернуть голову, а перевернуться на другой бок вовсе выходило за грани возможностей. Точно десятки тонких, но прочных нитей привязали девушку к кровати и не давали покинуть этот тёплый и уютный мир. Даже чересчур уютный для комнаты, покрытой метровым слоем пыли. Воспоминания о пауках разогнали чары, Аннабелль нехотя села и осмотрелась.

    Солнце уже появилось над горизонтом и медленно взбиралось под самый купол неба, окрашивая покрывшие его облака в кроваво-красный цвет, начавший уже выцветать и растворяться в нежной синеве. Комната преобразилась. Перемена не была иллюзорной, как видения в лунном свете, в помещении как будто потрудился десяток горничных: солнце отражалось от начищенных столов и паркета, уютно куталось в тонкие, как облака занавески. Аннабелль покинула постель и обошла комнату, проверяя, не спит ли она. Девушка поймала себя на мысли, что уж очень придирчиво осматривает комнату, как будто действительно жила в ней. Она хмуро усмехнулась, вспомнив, что теперь этой комнате действительно придётся стать её прибежищем на год. Мысль эта не вызвала у неё бешеного восторга, равно как и воспоминания обо всём, что привело её в этот замок. Если бы можно было повернуть время вспять.? Тогда бы она не знала, когда остановиться. Она ещё раз обошла комнату, оказавшуюся намного просторнее, чем ей казалось, в этот раз девушка не осматривалась, ей просто нужно было движение, чтобы как-нибудь отвлечься от нелёгких мыслей, зачастую почти сводивших её с ума. Пол, потолок, нежно-голубые, как весеннее небо, стены, или как спокойное море, которое она видела на картинках. Девушка восприняла это как насмешку, но её чувства так смешались, что она сама не совсем понимала, обижена она или расстроена. В то же время, сквозь всю эту мешанину печали и разочарования, близкого к отчаянию, всё сильнее пробивался воинственный настрой.

    Вдруг краем глаза она уловила какое-то движение. Аннабелль обернулась и увидела появившийся на туалетном столике поднос, и она готова была поклясться, что видела, как бесшумно открылась и закрылась дверь. Девушка выскочила в коридор, надеясь настигнуть своего посетителя, но вне комнаты было так же безлюдно и пыльно. Анна ещё немного потопталась на пороге, думая, что, проявив терпение, сможет увидеть таинственного гостя, который, наверное, куда-нибудь спрятался. Он не появился и через пять минут. Пожав плечами, девушка вернулась в комнату и настороженно замерла. Постель была аккуратно заправлена, а на столике уже накрыт завтрак. «Кто здесь?» — громко спросила она и, не дожидаясь ответа, принялась обыскивать комнату. Она заглянула за занавески, под кровать, даже попыталась отодвинуть тяжёлый комод, заглянула во все шкафы, но никого не нашла. Зато в пустовавших накануне шкафах и ящиках обнаружилось большое количество нарядов и украшений, словом, всего, что могло только быть найдено в комнате, в которой живёт девушка. Даже её старое платье, в котором она появилась в замке, было вычищено и починено чьими-то умелыми руками. Оно, конечно, блекло в сравнении с прекрасными нарядами, расшитыми сверкающими нитями, но Аннабелль предпочла его после того, как задумалась, откуда могли взяться остальные платья. В замке, где живёт один мужчина и призрачные люди, вряд ли может появиться женская одежда. Возможно, женщина всё же жила там, но задолго до Аннабелль. Тогда где она теперь? Анна вздрогнула от этой мысли и, достав своё старенькое платье, поплотнее закрыла дверцы шкафа. Неприятный холодок пробежал по коже, когда она подумала, кому же всё-таки принадлежала эта комната. Кто спал на этой кровати? Может, портрет той женщины висит в одной из массивных рам? «Хватит думать об этом», — скомандовала Аннабелль сама себе. Она не любила портить себе настроение, хотя в последнее время ей это удавалось всё лучше и лучше, да и ситуация не располагала к тому, чтобы прыгать и визжать от счастья.

    Позавтракав, Анна покинула свою комнату и отправилась на поиски хозяина замка. В её голове кружился целый рой вопросов, простых и не очень, уточняющих, немного грубых. Она чувствовала себя потерянной и одной из многих вещей, которые она хотела знать, был ответ на вопрос: «что делать дальше?». Никогда раньше этот вопрос не стоял перед ней настолько остро, даже в тот момент, когда ей предстала картина горящего города, в котором рёв огня сливался с криками людей, брошенных ему, точно жертвы языческому богу (в нём смешались все: революционеры, роялисты, просто люди, пытавшиеся спасти себя и свои семьи, не примыкавшие ни к тем, ни к другим). Тогда ей было, куда бежать. Теперь её мир был ограничен шипастой стеной терновника. Эта мысль нагоняла тревогу, в ней было много всего: чувство, что девушка теперь заключённая у странного человека, которому она обязана жизнью, в замке, где появляются и исчезают люди, а вещи меняются сами собой. Но больше всего девушку беспокоило, что она оставалась одна. Она не боялась одиночества, но при мысли, что целый год ей придётся как-то занимать себя в этом странном месте, тоска скручивалась неприятным комком под рёбрами.

    Замок менялся медленнее комнаты девушки. Он всё оставался покрытым пылью, как напудрившаяся старая кокетка, уверенная, что килограммы косметики ей абсолютно к лицу. Толстый слой пыли бережно хранил цепочки следов, оставленные жителями замка. Их было несколько: нетвёрдые маленькие следы с пятнами воды, оставшейся от талого снега, принадлежавшие Аннабелль, и широкие шаги человека, шедшего твёрдой поступью, быстро и порывисто. Повинуясь любопытству, которому предстояло стать её проводником на всё это время, Анна пошла по следам загадочного хозяина замка. Несколько раз он проходил мимо её двери кругами, точно решаясь войти, но спустя несколько порывистых шагов вперёд-назад он, видимо, оставил эту затею и пошёл дальше по коридору. Девушка последовала за ним, точно её вёл призрак, выраставший из глубоких следов тяжёлых ботинок.

    Он провёл её по анфиладе комнат: чайных салонов и милых гостиных в нежных тонах, красивых, напоминавших комнаты кукольного домика. Всюду были всевозможные милые безделушки: фарфоровые статуэтки, высохшие цветы и искусственные букеты, выглядевшие совсем как настоящие, чернильницы, в которых никогда не было ни капли чернил, аккуратные чашечки, из которых не выпили ни капли чая. Аннабелль осматривала их с восхищением, одновременно жалея, что всё это великолепие абсолютно бесполезно. Хозяин замка думал так же и почти бежал, чтобы как можно быстрее покинуть эти комнаты, предназначенные исключительно для любования. Анна вздрогнула, как от резкого порыва ветра, вспомнив такие покои, виденные ею раньше; они были подобны живой картине и каждый входивший в комнату человек становился её частью. Она помнила девушек в аккуратных платьях, часами сидевшими на жёстких, но красивых диванах, аккуратно держа в руках милые чашечки и боясь пошевелиться лишний раз, чтобы — не дай бог — не повредить обивку. Аннабелль ускорила шаг, убегая от воспоминания, и вышла к лестнице. Тут следы уходили вниз, на первый этаж, но как заманчиво выглядели ступеньки, поднимавшиеся вверх, скрывавшиеся за поворотом и оставляющие только догадываться, что же там, наверху. Анна пожалела, что не стала составлять карту, план замка ей бы пригодился. Она долго стояла, выбирая, последовать ли ей за призрачным хозяином замка или искать собственные приключения. Оба варианта были одинаково заманчивы и девушка готова была разорваться, чтобы оказаться в нескольких местах одновременно. Желание подняться наверх одержало верх. Аннабелль улыбнулась самой себе, вдруг совсем бесстрашно, будто это всё было тем приключением, которого она жаждала так давно, несмотря на всё, что ей пришлось пережить. Она даже не успела удивиться себе самой, когда оказалось, что она уже бежит по лестнице вверх, периодически перевешиваясь через перила и поглядывая на уходящие вниз ряды когда-то белоснежных ступеней. От открывавшейся картины кружилась голова, но девушка продолжала подниматься, как маленькая птичка, отчаянно машущая крыльями, чтобы взлететь как можно выше и только тогда почувствовать себя свободной.

    На верхнем этаже она нашла пару массивных дверей, настолько больших, что прибитую над ними табличку с названием комнаты было невозможно прочитать. Она с силой нажала на ручку и, толкнув плохо поддававшуюся дверь плечом, вошла внутрь. Ей предстал огромных размеров зал с высокими, во всю стену, окнами. Вся мебель в помещении была накрыта потемневшей от времени тканью, колыхавшейся от каждого сквозняка, словно это вздрагивали крылья огромных птиц. Стены были украшены большими зеркалами, визуально увеличивавшими помещение и скрывавшими его настоящие границы; в полумраке их было не отличить от окон. Раньше здесь, несомненно, проводились балы, причём крупные, вроде новогодних или посвященных свадьбе какой-нибудь высокопоставленной особы. Те празднества, на которые Аннабелль в своё время не удалось попасть и вряд ли удастся когда-нибудь в будущем. Повинуясь какому-то порыву, сродни детской игре, она сорвалась с места и принялась кружиться по залу, оглядываясь на собственное отражение в зеркалах и представляя какого-нибудь красивого танцора рядом с собой. Она останавливалась, делала реверанс, как во время смены партнера, и снова продолжала свой незамысловатый танец.

    «Раз. Два. Три»

    Обернувшись в очередной раз, Аннабелль увидела, что рядом с ней действительно кто-то стоит. Она сперва вскрикнула от неожиданности, но потом жеманность и фразы вроде: «как Вы меня напугали» куда-то делись, уступая место немного неуместной веселости, приходящей вслед за таким безобидным испугом. Анна рассмеялась, пыталась успокоиться, но смех снова одерживал верх и продолжал звенеть под сводом пустого зала. Клод стоял неподвижно, как статуя, и смотрел на девушку. Его холодное испытывающее молчание перевесило, Анна опустила взгляд. Несколько секунд тишина, сковавшая их обоих, казалась вполне уютной, так что даже не хотелось нарушать её, но молчание постепенно затягивалось.

— С добрым утром, — произнесла она, сделав реверанс. Клод кивнул в ответ.

— Осваиваешься? — почти дружелюбно спросил он.

— Да, — ответила она. — Кажется, я немного заблудилась, — девушка легкомысленно улыбнулась, будто бы смеясь над собой.

— Немного, — согласился хозяин замка. — Желаешь осмотреться в моей компании?

— Если Вам так будет угодно, — она склонила голову, изображая покорность. — Мы договорились, что теперь я год буду служить Вам, так что теперь я полностью в Вашем распоряжении.

— Полностью? — уточнил он и в его словах проскользнула ехидная улыбка. Анна почувствовала, как её окинули пристальным взглядом с головы до ног. Повеяло холодком и девушка чисто инстинктивно обхватила себя руками, словно защищаясь. Хозяин заметил это и рассмеялся, гулко, рокочуще, смех волнами расходился от него и разбивался о стены, наполняя собой весь замок. — Бояться меня не стоит. По крайней мере тебе.

— Благодарю, — кротко ответила она, но чувствовала, как всё её естество бунтует против этой кротости, этого уважительного, почти раболепного тона, заученных фраз, но лишь бунтует, не пытаясь победить.

Клод подал ей руку и вывел девушку из зала. Оказавшись на лестнице, он не сразу отпустил свою спутницу, сперва он прошёл несколько ступеней, как будто проверяя, не попытается ли она сбежать. Аннабелль вела себя спокойно, даже отрешённо. Она уже без интереса рассматривала позолоту и лепнину, присутствие надзирателя почти лишило её самой воли к жизни, не было того огня в глазах, который ещё минуту назад сиял во всех зеркалах, где появлялось её отражение. На секунду хозяину замка показалось, что через пару шагов девушка испустит дух от тоски. Секундное колебание, напоминание самому себе, что это невозможно, и вот Клод отпустил её тонкую руку, покрытую почти незаметными шрамами. Девушка удивлённо посмотрела на своего спутника, но ничего не сказала. Несколько минут они шли молча. Клод не спешил останавливался возле картин, без слов разрешая Аннабелль рассмотреть их. Та пользовалась его добротой, если это была доброта, но чувство, что она заставляет человека ждать её, не давало ей в полной мере наслаждаться картиной и она рассматривала полотна судорожно, точно боясь опоздать. Из-за спешки они не могли сложиться в единую картину в её сознании, всё было отрывками, как услышанная наспех фраза: цветок, изумрудная зелень, птица на ветви розового куста, голубая лента на шляпке.

    Вскоре от этого волнения и спешки, абсолютно беспричинных, но ощутимых, у девушки заболела голова. Аннабелль решила попробовать отвлечься. Она заложила руки за спину и, придав себе серьёзный вид, спросила:

— Итак, как я должна Вам служить теперь?

Клод обернулся к ней и если бы девушка могла видеть его лицо, то могла бы сказать, что на нём написано удивление. Он застыл, сверля её пронзительным взглядом, а затем издал короткий смешок.

— В общем-то, — задумчиво произнёс он, — никак. Главная твоя задача — оставаться здесь год, — он заметил удивление, смешивавшееся с гневом на лице Аннабелль. — Делать здесь особо нечего, но ты можешь подыскать себе какое-нибудь развлечение. Книги, музыка, рукоделие — здесь всё есть, всё к твоим услугам. Если станет совсем скучно, можем поиграть в прятки, — он сказал это совершенно серьёзно, так что его слова прозвучали, как угроза, на секунду согнав с лица девушки гнев. А через мгновение мужчина снова рассмеялся. Аннабелль неловко улыбнулась шутке, сотню раз пожалев о том, что осталась.

— В замке я остаюсь редко, — продолжил хозяин, словно прочитав мысли девушки, — так что можешь не беспокоиться, своим присутствием я смущать тебя не стану.

— Тогда зачем я нужна здесь?

— Таковы правила, придуманные много лет назад, belle, — сказал он с едва уловимым сожалением. — Ты просишь моей помощи, назвав моё имя, тем самым ставишь подпись на контракте со мной. Кстати… — он остановился и медленно обернулся к ней. — Кто назвал тебе моё имя?

Его голос вновь сделался металлическим, грозным, как взведённый курок. Аннабелль стало не по себе.

— Я нашла записку у себя в кармане. Там только был совет попросить Вас о помощи, — произнесла она, предчувствуя недоброе. — Я не знаю, как она ко мне попала, может, дети подложили… — сказала она, воспоминания о братьях и сестрах, теперь, наверное, погибавших в лесу, сдавили ей горло.

— Не дети, — задумчиво произнёс Клод. Они вернулись на этаж, с которого Аннабелль и начала свой путь. Перед ними были две двери, одна — цвета слоновой кости, другая — красного дерева.

— Это две анфилады, они делят этаж на мужскую и женскую половины.

— Видела.

— В центре находится круглый зал. Небольшой, его второе название — малый. Вполне подходит, если захочется потанцевать.

— Я его видела. Там были люди… Вы назвали их призраками, — вспомнила она, отчего-то радуясь своей осведомлённости.

— Да, что касается их — есть несколько правил. Тебе нельзя с ними разговаривать, если не хочешь ненужных приключений. Не покидай свою комнату после захода солнца, — настойчиво сказал он. — Мои слуги будут следить за тем, чтобы на закате ты уже была в своих покоях.

— А что будет, если я ослушаюсь? — самоуверенно произнесла она прежде, чем успела удивиться собственной дерзости. Клода, однако, это не разозлило; девушке даже показалось, что она слышит довольную усмешку.

— Ничего хорошего, — спокойно сказал он. — Это всё, что я могу тебе сказать.

— Как пожелаете, — с напускным безразличием сказала она. — Ещё какие-нибудь запреты?

— Пока — нет.

    Они прошли через анфиладу. Аннабелль не уставала удивляться тому, как быстро она свыклась с мыслью, что ей придётся остаться в замке, наполненном призраками, с хозяином, лица которого она не знает, больше всего её поражало, что она пока что даже не пыталась приподнять завесу этой тайны. Как будто всё в замке говорило ей, что делать этого нельзя, а девушка просто не спешила. Клод привёл её в один из салонов, выполненный в пастельных тонах. Всюду были цветы. До ужаса милые розы и маргаритки, смотревшие на Анну с обоев, ваз, сервизов, обивки. Хозяин снял с полки какой-то наугад выбранный томик и подал его девушке.

— Наслаждайся своим временем здесь, belle, — сказал он, давая понять, что теперь она будет предоставлена самой себе. Девушка разочарованно посмотрела на него, ища причину, по которой хозяин замка отменил предложенную им самим же экскурсию. Она задумчиво опустила взгляд на обложку книги.

— Я читала этот роман, — скучающе произнесла она. — И, наверное, все остальные книги, которые есть в этой комнате, — она посмотрела на хозяина замка виновато, но не скрывая триумфа. — У Вас нет библиотеки?

— Конечно, есть, — он достал из кармана сложенный несколько раз лист бумаги и протянул его девушке. Голос его сделался чуть довольнее и даже дружелюбнее. — Это летняя резиденция их Величеств, тут есть всё: библиотека, оружейная, бальный зал, десяток столовых. Развлекайся.

— А Вы?

— Я уже давно нашёл себе развлечение, — произнёс он, спеша уйти.

— Как пожелаете, — сказала девушка и села на диван, всем своим видом давая понять, что больше не удерживает хозяина замка. Человеку, долгое время прожившему в одиночестве, трудно привыкнуть к неожиданному соседству, она понимала это так же, как понимала, что ей предстоит изучать замок в одиночестве. Что ж, она была к этому готова. Во всяком случае, в этом она уверяла саму себя.

    В глубине души Аннабелль надеялась, что хозяин замка не бросит её на окончательный произвол судьбы и изредка всё же будет посещать её хотя бы чтобы проверить, не умерла ли она от скуки. Такая глупая смерть не входила в планы девушки и всё же не исключалась. В конце концов большинство людей умирало именно так, если только не участвовало в революциях и войнах. На несколько минут её одолели невесёлые мысли. Они пробегали перед глазами сплошным мерцающим потоком образов так, что их было почти невозможно различить, и уносили девушку за собой. Вдруг ей отчего-то подумалось, что всё это похоже на искры и дым, все эти бесконечные вереницы образов, которые она не могла остановить. Они приносили только боль, как от старых, затянувшихся ран, которые не должны болеть, не могли. Боль осталась лишь в воспоминаниях, но воспоминаниях настолько ярких, что чувствовалась, как настоящая. Огромных сил девушке стоило сбросить этот дурман. Безделье делало Аннабелль почти беззащитной перед этими воспоминаниями, терзавшими её измученную память. Дрожащими руками девушка поправила платье и решила продолжить самостоятельное изучение замка. Она взглянула на оставленный ей Клодом план.

    Весь лист был покрыт чертежами. Они были расположены совершенно хаотично, в разном масштабе, так что едва заметная схема первого этажа находилась перпендикулярно огромному чертежу третьего, на котором были отмечены все комнаты и даже расположение мебели. Часть комнат была закрашена, некоторые — подписаны мелким нервным почерком, будто в спешке. Ориентироваться по такой карте было достаточно сложно и Аннабелль поставила себе целью как-нибудь, когда у неё найдётся свободное время, перечертить этот план заново и хотя бы так, чтобы им можно было пользоваться без опасения умереть, заблудившись в коридорах. Вспомнив о том, что свободного времени у неё теперь более, чем предостаточно, она решила этим и заняться, но сперва найти место, где ей удалось бы достать хоть какие-нибудь письменные принадлежности. В поисках ответа она недоверчиво обратилась к плану. Ответ не спешил открыться её взору.

Аннабелль повертела план в руках, посмотрела на просвет в надежде найти ответ хотя бы на вопрос: «где я?», а потом уж поинтересоваться: «в каком направлении идти?». Солнечные лучи прошли сквозь бумагу, она засветилась нежным, странным, чарующим светом, казавшимся почему-то волшебным, хотя ничего волшебного в нём не было: он прошёл сквозь листок и выполненные на нём чертежи, как через неплотное, растекшееся по небу облако. Линии проступили ярко, отчётливо, как будто были начерчены только что, стало даже видно, с каким нажимом тот, кто делал план, держал карандаш. Но не проступило ни тайных комнат, ни подсказок, ни надписи: «Вы находитесь здесь», ничего чудесного или волшебного, на что в глубине души рассчитывала Аннабелль. Девушка отчего-то разочаровано вздохнула, нехотя напоминая себе, что после четырёх волшебников и плотоядного куста ей должно было хватить чудес на всю оставшуюся жизнь. И вдруг она заметила, что свет в комнате слишком яркий. Не такой, как даже пару минут назад, когда он проходил сквозь запылённые, закрытые сухим плющом, точно решёткой, окна. Стекла были чистыми, как, впрочем, и всё в комнате.

Помещение точно сбросило кожу незаметно для Анны. Не было ни пыли, ни потёртости, выдававшей бы возраст замка или время, в течение которого он находился в запустении. На стенах снова цвели розы, засохшие букеты исчезли, а вместе с ними и пауки. Только книга, которая всё ещё покоилась на коленях у девушки, всё ещё оставалась запылённой. Аннабелль настороженно заозиралась по сторонам и осторожно положила книгу на журнальный столик. Послышался тихий шорох, а через секунду переплёт, на котором отпечатались пальцы девушки, сверкал как новый, подставив солнечному свету тиснёные буквы. Анна поняла, что впору бы испугаться, но вместо этого из её горла вырвался радостный возглас человека, давно искавшего приключений. Аннабелль даже сама испугалась своему воодушевлению, а уже через секунду, забыв обо всём, обегала комнаты на этаже.

    Они преображались на глазах. Саван пыли исчезал, обнажая скрывавшиеся под ним цветы и узоры, блеск дерева, отблески металла, подобно солнцу горела позолота. Словно во дворце наступала нарисованная весна, та самая, очаровательная, казавшаяся сказочной весна, которую можно было представлять, насмотревшись на бесконечные пасторали, висевшие на каждой стене. Замок, казалось, просыпался сам по себе. В это девушке верилось с трудом, несмотря на всё, что она уже успела увидеть. Она всё пыталась заметить быстро перемещающихся горничных или совсем маленьких служанок вроде фей, совсем незаметных, но ни тех, ни других не было. Девушка была абсолютно уверена, что она не одна, но сколько она ни пыталась поймать кого бы то ни было или заговорить с ними, ответом ей была лишь тишина. Вскоре это занятие ей наскучило и она разочарованно пошла дальше по коридору, глядя, как быстро преображаются комнаты.

    От нечего делать Аннабелль зашла на мужскую половину этажа. Там были кабинеты и курительные комнаты, в общем, всё, чтобы создавалось впечатление, что приезжавшие в этот замок мужчины только и делали, что думали и курили, а в перерывах играли в бильярд и снова курили, в то время как женщины пили чай, изредка переходя из одной комнаты в другую. Анна усмехнулась. Она видела женщин, вступавших в полемику с мужчинами и часто выходивших из споров победительницами, и мужчин, учивших женщин томно опускать глаза, очаровательно смеяться и правильно наклонять голову на бок, не роняя ни парик, ни достоинство. Но несмотря ни на что, они всё же расходились по разным комнатам: женщины — в светлые, будто сделанные из зефира дворцы, а мужчины — в тёмные, облицованные деревянными панелями комнаты с вечно закрытыми шторами. Именно в таких комнатах оказалась Аннабелль. Сперва ей показалось, что за несколько секунд успела наступить ночь. В мужской половине было прохладнее и дышалось как будто тяжелее. Сквозь закрытые шторы едва пробивались лучи света, а те, что прорвались через плотную ткань, падали на пол косыми линиями. Волна уборки ещё не успела прокатиться по этим комнатам и девушка сама открывала окна, впуская свет и свежий воздух. Врывавшийся сквозь открытые ставни ветер сбрасывал на пол остатки табака и пепла, лежавшие в курительных комнатах, как серые горы. С тихим шелестом на пол летели листки бумаги, выцветшие, исписанные множеством слов: записки, указания, выдержки из книг. Один такой клочок бумаги привлёк внимание Аннабелль. Он был полностью исписан цитатами Руссо из разных книг, на разные темы, внизу была подпись: «ст. 5. п. 7». Девушка пожала плечами, рассматривая мелкий неровный почерк, такие же пляшущие буквы, написанные, словно в спешке, что и на вручённом ей плане. Девушка сложила листок и убрала в карман, как вдруг заметила ещё несколько страниц, исписанных всё тем же почерком, видя который девушка радовалась, точно встречала старого друга в далёких краях. На найденных страницах были другие цитаты, рисунки, выполненные рукой умелого художника: птицы, лица, маски, деревья. И всюду были мелкие подписи, пляшущие буквы, будто убегавшие куда-то. От чего-то.

Окно за спиной Аннабелль шумно закрылось. Не оборачиваясь, девушка произнесла:

— Я знаю, что вы здесь!

— Это мне и самому известно, — ответил ей уже ставший знакомым до дрожи в зубах голос. Анна бросила быстрый взгляд на Клода и вернулась к изучению разлетевшихся по полу листов. Её столкнувшийся с опасностью и волшебством мозг так и жаждал новых тайн, и девушка готова была искать их даже там, где их нет.

— А. Это Вы, — произнесла она почти безразлично. Она понимала, что предстаёт перед хозяином замка не в лучшем виде: сидя на полу, спиной к нему и обращаясь в тоне, который можно счесть за неуважительный, но попытки изобразить уже привычные кротость и смирение вызывали лишь отвращение. Клод явно не требовал придворного жеманства и не обратил внимания на «неподобающее» поведение своей гостьи.

— Нравится здесь? — спросил он, выдержав долгую паузу, точно пытаясь подобрать те самые, простые, немного неуклюжие слова, с которых люди начинают разговор.

— Не знаю, — пожала плечами Аннабелль, неторопливо оборачиваясь к нему с насмешливой улыбкой. — Сначала на меня напали подростки-колдуны, потом я оказалась «гостьей» в замке с призраками и безликим хозяином. Не то, чтобы мне не нравится… Просто это странно, не находите? — деловым тоном спросила она.

— Я привык, — ответил хозяин замка, скрещивая руки на груди. — Если что-то из сказанного тобой является претензией на вопрос, то я, боюсь, не смогу на него ответить. Пока что.

— Пока? — спросила она. — Не боитесь, что я могу узнать всё сама?

— Если тебя это развлечёт, — пожал плечами он, его голос звучал почти безразлично. Почти, но в нём была неизменная доля насмешки и ещё чуть-чуть любопытства. Аннабелль отвернулась и продолжила перебирать рисунки, искренне восхищаясь красотой линий. Не будь поблизости хозяина замка, она бы тут же сложила все эти листы и перенесла бы их в свою комнату, чтобы рассмотреть там, но Клод всё оставался в кабинете. Он всё хотел что-то сказать и мучительно подбирал слова.

— Удивительно, как они разошлись, — усмехнулся он, глядя на начавшие преображаться стены. Со светильников исчезали коконы паутин, разлетевшиеся по полу листы поднялись в воздух и ровными стопками легли на стол.

— Вы видите их? — спросила Аннабелль. Интерес к собеседнику загорелся с новой силой. Клод задумчиво скрестил руки, а девушка смерила его пытливым взглядом. Она всё не могла понять, боится ли она этого странного безликого человека. Нет, скорее, это было опасение, нежели страх. Она всего лишь считала его странным. Странный человек под стать своему жилищу.

— Кого? — спросил Клод.

— Не знаю, — пробормотала девушка, немного сбитая с толку. — Я думала, Вы знаете. Мне показалось, что здесь кто-то есть.

— Слуги, — подтвердил её слова хозяин, — в замке их полно. Они невидимые и почти что бесплотные. Видимо, твоё присутствие вдохновило их.

— Так и должно быть? — спросила она, поражённая невозмутимостью его тона.

— Что именно?

— Невидимые люди, комнаты с призраками, всё.

Повисла долгая пауза. Клод сцепил руки в замок так сильно, что заскрипели перчатки, Аннабелль услышала его шумное размеренное дыхание. Он хмурился, напряжённо думая о чём-то. Он судорожно подбирал слова, точно собирал мозаику, такую, что отражала бы всё, что происходило в этом месте, но при этом была бы проста, понятна и не вызывала бы отвращения пополам с ужасом. Но как он ни старался — ничего не удавалось. Он тяжело вздохнул, точно сбрасывая с плеч тяжёлую ношу, и отрывисто произнёс:

— Ужин будет подан в шесть часов в столовой на первом этаже.

Он вышел. Аннабелль озадаченно посмотрела ему вслед.

    С его уходом комната сделалась нестерпимо скучной. Девушка ушла к себе и оставалась в комнате до самого вечера. В качестве развлечения у неё были несколько книг, прихваченных из кабинета. Томик Руссо, из которого были сделаны выдержки, она нашла на седьмой полке пятого стеллажа, после этого загадочная записка утратила своё очарование. На пустых листах девушка записывала появлявшиеся у неё вопросы, которые она надеялась задать своему новому знакомому при первой же возможности. Иначе она готова была искать ответ самостоятельно. А ещё у неё были рисунки. Красивые, иногда обычные, а иногда и вовсе странные. Рассматривая их, она не заметила, как настал вечер.

Распустившиеся бутоны роз с порхающими вокруг них бабочками были прекрасны, словно гимн красоте и жизни. Лепестки нежно обнимали друг друга, любопытно поглядывая на солнце, но в то же время прячась от него, предпочитая приятную прохладу тени. Казалось, вот-вот они задрожат под очередным порывом ветра и разлетятся, словно сотни мотыльков…

    Было дерево с большим и толстым стволом, с корой, вздувшейся и сморщившейся от времени. Ствол его казался сплошь покрытым множеством старых лиц: улыбавшихся, хмурившихся, смеявшихся, что-то бормотавших. Из-под корней этого дерева, стоявшего на поросшем густой травой берегу, вытекал ручей, мощный поток, бурливший и пенившийся в расширявшемся каменистом русле со множеством порогов. Он натыкался на большие камни, возвышавшиеся над водой, словно острова, недовольно рычал, набрасываясь на них белоснежной пастью пены, и дальше продолжал свой бег. Поток успокаивался, только достигнув маленького, неглубокого озера с водой настолько чистой, что было видно дно.

    Были птицы с пёстрым оперением, к некоторым были сделаны подписи на латыни — художник не поленился и посидел над справочниками. Были олени с блестящими, как стеклянные бусины, глазами; листья различных форм, прорисованные с точностью, казавшейся недоступной человеческой руке, виднелась каждая отдельная жилка, будто нарисованный лист был поднесён к лучам солнца, и оно само выявило контур.

…А ещё было лицо. Красивое юное лицо с правильными чертами, высокими скулами, глубоко посаженными глазами с добрым, приятным выражением и едва заметной усмешкой на самом дне их; отблеск той же усмешки можно было уловить в уголках губ. Это была не ехидная и не злобная гримаса, скрытая под внешней красотой лица, скорее, это был отблеск триумфа диковатой натуры её обладателя. Той черты характера, от которой не избавиться, если уж она есть. Она будет смотреть на мир сквозь плотную завесу правил, делая вид, что не может преодолеть стены своей темницы, и радоваться тому, насколько успешен её обман. Портретов было несколько. На всех разные выражения одного и того же лица. Художник отчаянно пытался запечатлеть несколько настроений одного и того же юноши, улавливал всё до малейших деталей: наклон головы, полуоборот, едва заметно отведённый в сторону взгляд, нахмуренные брови. Последний портрет был перечёркнут, но, видимо, художнику не хватило сил уничтожить собственное творение. С листа бумаги на Аннабелль смотрел удивительно красивый человек, лицо которого было освещено радостной улыбкой, как будто он готов был вот-вот разразиться смехом.

Она не заметила, как задремала. Мысль, что она проспала, заставила девушку резко сесть на кровати. Солнце начало катиться к горизонту. Застывшие часы показывали полдень. Или полночь. Девушка разочарованно повела плечами, понимая, что рассчитывать ей теперь придётся на удачу, быстрые ноги и не пунктуальность хозяина. Однако её собственный перфекционизм на пару с совестью поедали Анну заживо, громко чавкая и изредка прося друг друга передать соль. Она решила не тратить время на переодевание, зато успела походить по комнате несколько минут, сокрушаясь, как она смогла заснуть, когда вокруг столько всего таинственного, загадочного. К тому же целая стопка книг, позаимствованных из кабинета, стояла на туалетном столике, так и маня девушку прикоснуться к переплётам, провести пальцами по страницам, вторя беззвучному голосу автора, оставшемуся на бумаге.

Аннабелль вышла в коридор и поспешила к лестнице. Когда двери её комнаты уже остались далеко позади, она вспомнила, что оставила план замка где-то в кипе рисунков, но возвращение в комнату казалось чем-то непростительным. Да и зачем возвращаться за планом, от которого пользы как таковой крайне мало? Он разве что выглядел привлекательно и казался нужным, но его непонятность уже развеяла этот обман. В коридоре начали зажигать свечи, открывать и закрывать двери, переставлять вазы и статуэтки. Анна знала, что все эти перемещения — дело рук невидимых людей. Она всё пыталась их рассмотреть, но даже сейчас ей было странно наблюдать за парящей в воздухе чашкой или чернильницей, казалось, что замок живёт своей жизнью.

    Клод ожидал свою гостью, нетерпеливо вертя в руке бокал. Тот должен был разлететься на сотни осколков, не явись Аннабелль в следующую секунду. Девушка вздрогнула, увидев всё тот же капюшон и перчатки, ей никак не удавалось привыкнуть к внешнему виду хозяина замка. Она виновато посмотрела на него, извиняясь за опоздание, и пожалела, что не может разглядеть его лица — даже едва заметная улыбка или какая-нибудь другая эмоция избавила бы девушку от грызущего чувства вины, безостановочно повторявшего: «ты не имеешь права опаздывать». Это угнетающее чувство не давало собраться с мыслями и вызывало волнение, близкое к панике, появляющейся вместе с предчувствием беды или выговора, или ещё чего-нибудь такого же неприятного.

— Добрый вечер, — произнёс Клод, поднимая бокал. Аннабелль согласно кивнула и приподняла свой. Хозяин немного повернул голову и окинул гостью взглядом. — Дурно спалось? — спросил он, Аннабелль показалось, что он насмехается над ней, хотя в его словах чувствовалось даже некоторое участие.

— Нет, всё в порядке, — покачала головой Аннабелль. — Всё никак не могу привыкнуть, — ей просто нестерпимо хотелось сменить тему. Поговорить о чём-нибудь, о чём угодно, но не о ней, не о нём, не о замке. А в то же время ужасно хотелось узнать больше, хотя чутьё и подсказывало, что хозяин расскажет ей ровно столько, сколько захочет.

— Откуда Вы берёте всю эту еду? — спросила она, глядя на угощение. — Я была на кухне, там был только окаменелый хлеб.

— Этого не может быть, кладовые всегда полны. Будь внимательнее, belle, — ответил Клод.

— Я могу оказаться слишком внимательной, — задумчиво покачала она головой. Мужчина повернулся к ней и смерил девушку длинным задумчивым взглядом, а затем усмехнулся и вернулся к трапезе.

— У тебя много вопросов, — довольным голосом произнёс он спустя несколько минут молчания.

— Не особо, — произнесла девушка, чувствуя некоторую неловкость. — Мне всё ещё любопытен замок. Что-то с ним не так, но Вы вряд ли мне скажете, скорее, предоставите мне возможность узнать всё самой. Для этого нужно лишь быть внимательной, так?

— Именно так, — согласно кивнул Клод. — То же самое могу сказать и я. У меня давно не было собеседника, а такого скрытного — никогда, — он словно радовался этому.

— Скрытного? — улыбнулась Анна. — Вы считаете меня скрытной?

— В этом искусстве ты превосходишь, пожалуй, всех моих знакомых, — с готовностью сказал он. — Занятная игра нам предстоит, не правда ли?

— То есть, просто сесть и поговорить уже слишком скучно? — не скрывая азарта, произнесла Аннабелль.

— Именно, belle, — произнёс он, его бокал с тонким звоном ударился о бокал девушки, о котором она уже успела позабыть. Вдруг в этом странном, загадочном человеке она увидела единомышленника и, несмотря на весь его вид, не чувствовала исходившей от него опасности. Рассудок твердил ей быть вдвойне осторожной, но теперь она видела брезживший перед ней отблеск приключений. Она знала — ещё чуть-чуть, и она бросится в этот омут с головой, как настоящий герой приключенческого романа, оставив позади скучную жизнь, общество, любовь. Фактически всё это осталось позади уже давно, с началом скитаний Аннабелль, но теперь-то она точно знала, что заменит их место.

— Тебе нравятся книги? — голос хозяина замка отвлёк её от размышлений.

— Да, — кивнула она.

— В башне есть библиотека, она занимает четыре этажа, — не без гордости произнёс он.

— На год мне должно хватить, — пожала плечами девушка, улыбаясь. — Уж по чему, а по книгам я изголодалась больше всего.

— К сожалению, туда ты попадёшь только завтра, — охладил её пыл Клод.

— Да, я помню, по ночам покидать комнату запрещено, — разочарованно сказала Анна. — Не напомните, почему?

— Для твоей же безопасности, — сдержанно ответил он. — Надеюсь, тебе не захочется проверить мои слова.

— После всего произошедшего в вопросах своей безопасности я доверяю Вам даже больше, чем самой себе, — то ли в шутку, то ли всерьёз сказала Аннабелль.

Клод только отсалютовал ей бокалом и с обречённым видом поставил его обратно на стол. Его терзали странные, противоречивые чувства, сплетавшиеся так тесно, что он не мог дать им точного определения. Поочерёдно его одолевали желание смеяться над собой и удавиться, и раз за разом он пытался понять, что во всей этой ситуации нужно ему самому. И он терялся в догадках, периодически переводя взгляд на сидевшую рядом с ним Анну. Клод видел, как она отводит взгляд, стараясь не смотреть на него. Чувствовала ли она его взгляд? Ему вдруг стало ужасно любопытно, но мысль эта покинула его так же быстро, как и посетила.

    Солнце уже почти полностью скрылось за горизонтом. Девушка решила не испытывать терпения хозяина замка и не засиживаться надолго. Она быстро поднялась со своего места, настолько, что в светском обществе на неё бы посмотрели с укором, и, поблагодарив Клода за компанию, отправилась к выходу.

— Тебя проводить в твои покои? — недоверчиво спросил он.

— Благодарю, я справлюсь сама, — дружелюбно ответила она, вновь ловя себя на мысли, что нарушает правила этикета. Что самое главное — ей нравилось, что никто за этим не следит и не пытается указать ей на её ошибки. Она чувствовала, как отмирают эти заученные движения и фразы, и радовалась этому, как никогда.

— Хорошо, — произнёс он. — Доброй ночи.

Аннабелль сделала реверанс и покинула столовую. Она прошла по узкому коридору, потом по галерее, которая вела в богато украшенный вестибюль, куда попадали бы входившие в парадные двери гости. Узкая, украшенная картинами и зеркалами галерея соединяла два огромных помещения. Она была освещена гораздо ярче, чем требовали её размеры, и от этого начинало рябить в глазах, кружилась голова. Аннабелль остановилась, когда пульсировавшая под веками боль сделалась невыносимой, и на пару секунд прикрыла глаза. Но даже так ей казалось, что она видит красные вспышки. Она решила, что досчитает до трёх и выбежит из коридора прежде, чем вновь ослепнет на несколько секунд.

«Раз… Два… Три!»

    Анна открыла глаза и замерла. Она стояла напротив картины, на которой красными пятнами алели розы, заполнявшие собой весь фон. Бессчётные кусты огромных размеров, цветы размером с голову, каких девушка никогда не видела. И в их тени были двое. Лицо девушки было скрыто тенью и вуалью длинных светлых волос, а лицо юноши она рассмотрела. То самое, что она видела на найденных в кабинете рисунках. «Вот оно!» — подумала она и, забыв обо всех изначальных планах, поспешила обратно в столовую.

    «Клод, кто тот человек?» — хотела спросить она, но хозяина замка за столом уже не было. Аннабелль хотела позвать его, как вдруг заметила чёрный силуэт возле одного из каминов. Он осторожно складывал дрова в камине, явно не предназначенном для отопления. Хозяина замка это, видимо, нисколько не смущало: когда-то выбеленный, украшенный растительным орнаментом портал теперь был покрыт копотью и пеплом, которые уже никто не пытался отчистить. Разведя огонь, Клод щёлкнул пальцами — свечи погасли. Единственным источником света стало красноватое пламя. Мужчина снял капюшон и сел на стул перед камином, подставляя лицо свету потрескивавшего в топке огня. Никогда Аннабелль так не сгорала от любопытства, как в тот момент, когда видела его очерченный огненным контуром силуэт. Опущенную голову, неровную, как будто надломленную, линию плеч, словно на них лежала непосильная ноша. В тот момент любопытство в душе девушки затмила взявшаяся из ниоткуда жалость. Но подойти к нему Анна не решилась. Она осторожно закрыла дверь и медленно побрела к своей комнате, надеясь не столкнуться ни с кем из появлявшихся ночью обитателей замка.

    Девушка утешала себя мыслью, что у неё есть целый год, чтобы разобраться со всем, творившимся в этих стенах, а она была уже более, чем уверена в том, что что-то всё-таки происходит. Но что?

    Можно было не спешить строить догадки, растягивая волшебное приключение как можно дольше, чтобы потом не коротать время за скучным, зачитанным до дыр романом. Она вернулась в свою комнату и заперла дверь на щеколду. Спать не хотелось совершенно и девушка взяла с туалетного столика первую попавшуюся под руку книгу. На некоторое время она погрузилась в беззвучный диалог с автором.

Когда она отложила книгу, часы показывали полночь. По комнате разносилось размеренное «тик-так», как будто придававшее уюта и оживлявшее всё вокруг.