Заботы Элли Рэйт

Если бы меня спросили, есть ли у моей жизни какой-то символ, я бы ответила однозначно: дорога, мощеная желтым кирпичом.

Да-да, та самая дорога из желтого кирпича, по которой шагала маленькая Элли в окружении своих волшебных друзей. Именно эта дорога, как символ риска, мелькала передо мной всю мою жизнь. И за всю жизнь я так и не собралась ступить на теплые кирпичи…

Имя Элли мне дал отец в честь той самой девочки из сказки. Он погиб еще до моего рождения, и знаю я его только со слов мамы. Она же и прочитала мне цикл «Волшебник Изумрудного города», когда я немного подросла.

Судьба матери-одиночки – дело нелегкое. Сколько я помню, мама почти всегда кроме основной работы, тянула еще и подработку. Каких-то мужчин рядом с ней я никогда не видела, а может, просто не знала о них. Тем большим шоком для меня оказался ее неожиданный роман с Димитрисом.

Массивный мрачноватый грек, который где-то в предках имел русских и худо-бедно знал язык, дважды приезжал в Россию. И на третий раз, когда мне было двадцать, а маме почти сорок, все же увез ее в свою Грецию. Я несколько раз ездила к ним на каникулы, любовалась оливковой рощей и помолодевшей жизнерадостной мамой, а затем со вздохом возвращалась в холодный дождливый Питер.

Каждый раз, когда дорога, мощеная этим желтым кирпичом, манила меня, я боялась на нее ступить. Побоялась сменить Питер на маленький городок в Заполярье, где жил мужчина, в которого я влюбилась. Побоялась сменить нелюбимую, но хорошо оплачиваемую работу на то, к чему тянулась душа: слишком ненадёжной по доходам была привлекавшая меня область.

Даже ребенка родить не рискнула, хотя мама по вайберу уговаривала и обещала всяческую поддержку. Но я все тянула, все опасалась чего-то. Я не хотела для малыша неполной семьи. Мой сын так и не родился. Только после сорока я стала задумываться о том, как бессмысленно живу.

Я давно уже была хорошо оплачиваемым специалистом, давно сменила старую двухкомнатную «хрущевку» на окраине города на роскошную «сталинку» ближе к центру. Стриглась в модных салонах и пользовалась услугами отличной платной медклиники. И на этом все…

Больше никаких достижений. То материальное благополучие, которому я принесла в жертву все свои желания, амбиции и интересы, оказалось сытной, но очень скучной, даже тоскливой гаванью. Немного выручала дача. Крошечный летний домик, который я посещала столько, сколько могла. Это неожиданное увлечение скрашивало мое существование. Я даже развела роскошный розарий с двумя десятками различных сортов. И все лето, каждую неделю привозила в городскую квартиру яркие пахучие букеты, которые плотным сладким ароматом подбадривали меня по утрам, давая силы проснуться и шагать на работу.

-- Элли, детка, тебе бы влюбиться, что ли... – как-то грустно сказала мама.

Я машинально подвинула ноут так, чтобы камера была от лица чуть дальше, и на экране у мамы не так отчетливо проступали мои морщинки. На ее фоне: фоне моложавой, жизнерадостной и любимой женщины, я казалась себе бледной неудачницей.

-- Какое там влюбиться, мама! – я небрежно отмахнулась от этого предложения. – Я со своей работой даже кота не рискую завести. А ты про любовь…

Мама помолчала, а потом неожиданно резко высказалась:

-- Элли, я тоже работала на нелюбимой работе. Но у меня была цель, доченька! Я хотела, чтобы ты росла в сытости и получила образование там, где желаешь. И заметь! – она значительно подняла палец и даже погрозила мне: – Как только у меня появился шанс поменять жизнь и работу, я им тут же воспользовалась.

-- Тебе, мам, просто повезло с Димитросом, – вздохнула я.

-- Нет-нет, детка, – мама лукаво улыбнулась и поправила: – Это Димитросу повезло со мной. Поверь, в тебе еще достаточно силы и жизнелюбия, чтобы стать счастливой…

Разговор был не первый, и как всегда, слова мамы отскочили от меня, как горох от стенки. Я не то чтобы не слушала ее, я просто боялась ее услышать и понять. Наверное, потому, что в глубине души и так все отлично осознавала.

Похоже, именно тогда жизнь и решила, что с нее хватит этих интеллигентских метаний: бессмысленных и бесполезных. Все случилось, когда я возвращалась с дачи. Последнее, что я запомнила, плотный и сладкий аромат поздних осенних роз. До сих пор не знаю, умерла ли я в момент ДТП сразу же или уже позднее в больнице…

Мир, в котором я очнулась, не дал мне возможности тихо плыть по течению…

Первое, что я почувствовала, когда начала приходить в себя – запахи. Совершенно чужие, даже чуждые и большей частью весьма неприятные. Пахло гарью, застарелым потом и почему-то скотным двором. Не то чтобы я сильно разбиралась в скотных дворах, но еще в студенческие годы пару раз ездила с приятельницей к ее родным в небольшую деревушку Вологодской области.

Семья держала довольно большое подворье. И я, как истинная петербурженка, брезгливо морща носик, помогала Маринке, а точнее, ее родителям, управляться со всем этим хозяйством. Так что теплый запах хлева я ни с чем перепутать не могла.

Сильно болела голова, а глаза почему-то и вовсе не открывались. Казалось, кто-то плотно склеил ресницы. Рука, которую я потянула к лицу, чтобы протереть глаза, казалась неимоверно тяжёлой. А на ресницах – да, обнаружились мелкие сгустки не то грязи, не то засохшей слизи. Для того чтобы смахнуть эту дрянь и открыть-таки глаза, мне пришлось сделать целых четыре попытки: руки были совсем слабыми…

Увиденное напугало меня настолько, что я предпочла плотно зажмурить веки, даже не пытаясь думать, а просто мысленно вереща: «Мамочка! Мамочка, забери меня отсюда!»!

Шорохи, которые я с каждой минутой слышала все более явственно, оказались вовсе и не шорохами. И оплывшая тетка у стола, которую я сперва приняла за бредовое видение, никуда пропадать не торопилась.

Немного повернув голову на тощей комкастой подушке, я сквозь ресницы наблюдала за ней. Сперва она долго и тщательно толкла что-то в довольно высоком каменном стакане, потом высыпала черно-серую жутковатую массу на лоскут ткани и замотала его так, чтобы вся масса образовала нечто вроде шарика размером с чупа-чупс. Затем тетка заговорила с кем-то, кого я не видела:

-- Ось туточки оставлю. Как малая проснется, ты сам малость пожуй, чтоб мяхшее было, а тады и ей отдай. Маково семя от зубов лучшее всего помогает. Ну, картохи я вам сварила, печку затопила. Козу и сам подоишь, чай не маленький. А у меня еще своих забот – делать не переделать.

-- Благодарствую, тетка Лута, – второй голос, как мне показалось, принадлежал ребенку. – А ежли Элька опять начнет стонать? Делать-то чего тадысь?

Тетка на минуту задержалась у стола, тяжело вздохнул и недовольно буркнула:

-- А я откуль знаю?! Сильно метаться будет, ну, сбегай до старой Рантихи. Мабуть, она чего подскажет.

Женщина грузно прошлась по комнате, так что половицы отозвались жалобным скрипом. Скрежетнула несмазанными петлями дверь и захлопнулась. Где-то в отдалении истошно заголосил петух, и ему откликнулись еще более далекие голоса собратьев. А затем я услышала тихий детский плач, горький и какой-то совсем уж безнадежный.

Все это было настолько безумно, настолько не соответствовало ожидаемой мной больничной палате, что я боялась даже размышлять здраво, предчувствуя, куда меня приведут эти размышления. Глаза уже почти привыкли к легкому полумраку комнаты. И я с каким-то клиническим интересом изучала сейчас свои собственные руки: молодые, без единой морщинки, с длинными и крепкими пальцами. Ногти, к сожалению, были в жутком состоянии: под каждым из них четкая полоска грязи, да и заусенцев вокруг ногтевого ложа было достаточно. А еще на узких ладонях имелись довольно плотные мозоли и пара старых заживших порезов.

В общем-то, вывод напрашивался сам собой, но озвучить его даже мысленно я все еще не могла. Медленно опустила руки вдоль тела и тихонечко позвала:

-- Эй..!

На несколько секунд воцарилась тишина, затем трубное сморкание и торопливые шаги босых ног по полу. Передо мной предстал чумазый мальчишка с растертыми докрасна глазами и парой отчетливых колтунов в темных волосах. Одежда его достойна отдельного описания.

Рубаха из какой-то сероватой, давно не стиранной ткани, явно натурального происхождения, была мальчику маловата и довольно плотно охватывала тощее детское тело. На правом предплечье имелось две аккуратных штопки, а по горловине шла нехитрая вышивка крестом. Часть ниток на вышивке была порвана, и концы их небрежно мохрились. Штаны едва достигали середины икр. Края ткани внизу даже не были обработаны, да и на коленке зияла приличных размеров дыра. Ступни ребенка мне не было видно, но и так понятно было, что обуви на нем нет. Торопливо, размазывая по щекам остатки слез пополам с грязью, мальчик заговорил:

-- Элька, ты что, очнулась, что ли? – у него был не слишком-то и детский хрипловатый голос. Казалось, что он простужен и так и не долечен.

-- Очнулась. Только мне еще плохо. И пить хочется.

Вновь раздался торопливый топот ног, послышалась какая-то возня в том углу, что не был мне виден. И через мгновение мальчишка подбежал ко мне с грубым деревянным ковшом в руках. С ковша сбегали капли воды и падали мне на грудь, так как он почти тыкал мне в лицо этой посудиной, приговаривая:

-- Накася, испей вот. Сразу тебе и полегчает! – с какой-то истовой надеждой в голосе выговаривал он.

С трудом, опираясь на дрожащие руки, я села на своей постели и на несколько мгновений прикрыла глаза, пережидая головокружение. Мальчик суетливо тыкал ковшом мне уже в грудь, испуганно приговаривая:

-- Ты это… ты вот испей давай. А то как опять помирать начнешь…

Дорогие мои читатели, спасибо вам огромное за поддержку, звездочки и комментарии. Такое внимание к книге очень греет душу автора))
За те дни, что я существую в этом мире, я успела увидеть довольно много гораздо более неприятных вещей, чем тот самый жест, которым я утерла губы. Я видела, как с помощью двух пальцев сморкаются прямо на дорогу. Видела, как парень из соседнего дома лапнул за зад проходящую мимо девушку, и его дружки, стоявшие рядом, одобрительно заржали.

Плюсом к этому идут: туалет на улице, отсутствие проточной воды и многие другие «радости» сельской жизни средневековья. Мир, в который я попала, сильно отставал в развитии от того, в котором я прожила первую жизнь. Каждый раз, когда мне казалось, что я видела дно, я ошибалась. Действительность вскоре показывала мне еще более неприглядные вещи. Самым кошмарным оказалось отношение к детям.

В своей собственной избе кроме мальчишки Ирвина, который считал себя моим братом, проживала еще и девочка шести месяцев от роду по имени Джейд. И то, как жила эта девочка, привело меня в ужас. Целый день в несвежей длинной рубашонке, которая скручивалась вокруг худенького тельца и почти всегда была мокрой, она перекатывалась и пыталась ползать по грязной соломе, насыпанной прямо на пол возле грубого деревянного топчана. Но даже не это оказалось самым тошнотным.

Однако, лучше обо всем по порядку...

***

Вода, которой напоил меня так называемый брат, была почти волшебной: во всяком случае, сознание я больше теряла. Но через некоторое время эта же самая вода потребовала от меня немедленного уединения. Мальчишка, пытающийся разговаривать со мной, сильно пугался оттого, что я сослалась на потерю памяти. Однако и выбора у меня не было, пришлось попросить:

-- Ирвин, мне нужно в туалет.

Несколько мгновений он соображал и потом как-то подозрительно спросил:

-- До ветру, что ли?

-- Да, до ветру, – согласилась я.

-- Так вставай, сведу тебя, раз уж ты такая дурная стала, – с грубоватой заботой ответил он.

Вставала я с некоторой опаской, но ничего страшного не произошло. Несколько минут сидела на кровати, опустив ноги на грязный пол. Потом головокружение постепенно прошло. Мальчик подал мне длинную застиранную юбку, и я натянула её прямо поверх сорочки, в которой спала. Он даже заботливо помог мне затянуть пояс на этой одежке, потому что мои собственные руки еще дрожали и были несколько неуклюжими. Затем мальчик подставил мне плечо, и мы медленно двинулись к выходу.

Вот тут-то я и увидела малышку, молча елозившую на грубой соломе: от ее махонькой ножки тянулась веревка, вторым концом привязанная к топчану, заваленному каким-то линялым старым тряпьем. От всей этой кучи исходил застарелый запах мочи. Да и задранная рубашонка на девочке была мокрой почти до подмышек.

-- О Господи! Ирвин… – я с ужасом смотрела на малышку, которая сейчас лежала на спине и с удовольствием чмокала, зажав в ручке какую-то грязную тряпку. – Разве… Разве так можно?!

Мальчик с недоумением посмотрел на меня и, к моему ужасу, даже не понял, о чем я говорю. Он нетерпеливо дернул плечом и грубо спросил:

-- Ну чо, ты идешь? Или чо?

Организм настойчиво требовал своего, и я торопливо пошла за так называемым братом. На улице стояли плотные сумерки, и было немного зябко: градусов шестнадцать-семнадцать, не больше. И я, и Ирвин из дома вышли босиком. Ноги обожгло холодной сыростью.

Деревянная щелястая будка на улице напугала меня не сильно: первые пару лет, пока я не озаботилась ремонтом, на моей даче тоже стояло такое чудовище. Хуже оказалось отсутствие туалетной бумаги. Трусов на мне не было, и, возвращаясь назад, в вонючее тепло дома, я ощущала неприятную влагу на ногах, понимая, что тоже пахну не розами. Да и сорочка на мне была очень и очень несвежей. Здесь, на уличной прохладе, вонь ощущалась особенно отчетливо.

Через несколько дней мне предстояло выяснить, что плюс-минус так же живут все окружающие нас люди. У всех была вонючая будка недалеко от дома. Почти никто не пользовался постельным бельем, а маленьких детей в возрасте до двух-трех лет привязывали за ногу к какой-нибудь мебелине, чтобы они не могли ползать по дому и навредить себе. Никаких памперсов и ползунков не существовало, а детское описанное белье частенько не стирали, а вывешивали на улицу подсохнуть и проветриться.

Мальчик оказался достаточно словоохотлив и, кажется, был счастлив, что его сестра пришла в себя. Я спрашивала, он отвечал, не забывая вслух удивляться моей бестолковости и беспокоиться об отсутствии памяти. Впрочем, болезнь он считал вполне достаточным поводом для того, чтобы его сестра могла поглупеть.

Я Элли Рэйт, была дочерью Кайлы и Бентона Рэйта. Дом, в котором мы сейчас находились, принадлежал Бентону Рэйту, моему родному отцу. Помер мужик от пьянки уже очень давно, около десяти лет назад. Через два года после его смерти моя мать Кайла вышла замуж второй раз. Колдер, ставший моим отчимом, заботился о семье в последнюю очередь. В первую он любил выпить и погулять. Смерть его была скучной и ожидаемой: через два месяца после рождения малышки Джейд его нашли замерзшим в сугробе.

-- Знамо дело, он тебя поколачивал! Потому как ты поперечная всегда была, – деловито пояснял мне Ирвин. – Для бабы что важно?! Чтобы она свое место знала! А ты перечила! – очень серьезно, чувствуя себя взрослым, выговаривал мальчик.

Всю эту ересь он явно придумал не сам, а слышал от взрослых. У меня же от его слов только мурашки по спине ползли, настолько отвратительным мне казался и этот мир, и эта грязная изба, и менталитет местных.

После смерти второго мужа Кайла, чтобы поправить свои дела, собралась «в замуж» третий раз. Так как она была обременена детьми, да и дом был не из богатых, то охотники на ее руку и расплывшееся тело в очередь не стояли.

-- Мамка толстомяса была, аж страсть! Неужли вовсе не помнишь?! Линтон от нее морду воротил. А только его отец с мамкой нашей договорился, и даже в храме оглашение уже было. Линтон-то – последыш в семье, – солидно рассуждал Ирвин. – Потому своего у него ничего и нету. Папаша евоный обещался за ним отступного дать. А ему, видать, совсем поперек души было. Прошлую седмицу он в трактире перегулял и к нам заявился с мамкой лаяться. Сильно пьяный был и кулаками больно махал. Мамка сперва терпела, а потом они во двор выскочили. Там он ее гонять и принялся. А ты не выдержала, да и за ними…

Здесь Ирвин сделал длинную паузу и, с надеждой заглядывая мне в глаза, спросил:

-- Ну чего? Вспоминаешь али нет?

-- Смутно очень, – Я коснулась виска, того места, где были заскорузлые от засохшей крови волосы, и поторопила его: – Дальше-то что?

-- Дале… Дале он такой пьяный был, что никак вас с мамкой догнать не мог, а только силу-то ведь всю не пропьешь! – несколько даже с похвалой в голосе проговорил Ирвин. – Он как до поленницы добрался, так и почал в вас поленьями кидать. В тебя первую попал, да его мамка криком отвлекла. Он еще сколько-то покидался, да и ее достал. А как она упала, обрадовался, да давай ее палкой охаживать. Ну и вот… -- некоторое время он молчал, а потом очень серьезно, но без всякой грусти завершил свою речь: – Мамки теперича нет больше, а ты теперича, значицца, наследница.

– Господи, Боже мой, как же я жить-то буду?! – слезы невольно наворачивались на глаза, и сдерживалась я с трудом.

Этот безыскусный рассказ казался мне совершенно отвратительным и страшным. А братец, небрежно хмыкнув, сообщил:

-- Как-как… как все бабы! Дом-то у нас крепкий. А ты как наследница заглавная, теперя с приданым. Я слыхал, что сам Кловис тебя младшему сыну в женки присмотрел.

-- Кловис? – я уставилась на мальчишку.

-- Эк тебя приложило-то! Кловис, староста нашенский. И не реви, неча тута сырость разводить. Пошли снидать. Тетка Лута картохи нам наварила.

В это время малышке надоело лежать на соломе, и комнату огласил резкий детский плач.

-- От же ж зараза! А у меня еще и коза не доена! – спохватился Ирвин. – Ну ты это… ты давай Джейку покорми, а я Чернышку подою.

Он засуетился: некоторое время клацал у печи чем-то железным и засветил два крошечных огонька в двух глиняных соусниках. Один такой «соусник» он поставил на стол, а второй оставил себе. И перед уходом даже помыл руки в каком-то тазу с мутной грязной водой. Вытер об висящую рядом заскорузлую от грязи тряпку, прихватил с одной из полок пустой глиняный кувшин и ушел.

Я опасливо подошла к малышке, слабо понимая, что нужно делать. Воняла девочка неимоверно, а личико ее покраснело от какого-то безнадежного плача.

-- Сейчас-сейчас, подожди, маленькая, – я торопливо распутывала узел на детской ножке и с ужасом рассматривала там весьма ощутимую потертость от грубой веревки: красное воспаленной кольцо охватывало нежную щиколотку ребенка.

Мокрую обгаженную сорочку я сняла с нее и бросила прямо на солому, оглядывая дом в поисках детской одежды. Попав ко мне на руки, малышка перестала так истошно кричать, но все еще продолжала время от времени всхлипывать. С голенькой девочкой на руках я бродила по избе, пытаясь сообразить, где что лежит.

Дом оказался поделен на три неравные части: большая проходная комната, которая одновременно являлась и кухней-гостиной-столовой, и моей, точнее, уже умершей девушки спальней. И ещё две маленькие комнатенки с подслеповатыми форточками вместо окон. В одной из маленьких комнат стояла достаточно приличная кровать с ветхим лоскутным одеялом и двумя плоскими подушками в засаленных наволочках. Похоже, это была родительская спальня.

Вторая комната, зеркальное отображение первой, содержала в себе несколько сундуков и кучу разнообразного хлама. По стенам вывешено пыльное выцветшее тряпье, в углу – что-то вроде гигантской арфы без струн. К этой самой «арфе» дополнительно прислонены непонятные деревянные детали. Здесь же, дном кверху, огромный котел литров на двадцать, не меньше. Толщина нагара на нем казалась просто чудовищной, и от него сильно пахло дымом. Этот котел мешал нормально подойти к сундуку, а уж с ребенком на руках и вовсе проделать этот трюк было невозможно.

Недолго думая, я содрала со стены какую-то пыльную шмотку, похожую на драный передник дворника, и завернула озябшую девочку. Что с ней делать дальше, я искренне не понимала. Ведь таким малышам нужно отдельное питание. Где я его возьму? Между тем, девочка окончательно успокоилась и, произнеся какой-то странный булькающий звук, быстро протянула ручку к моим волосам, цепко зажав пучок. Я взвыла от боли, продолжая прижимать ее к себе: она схватила прядь на том виске, где была рана.

Боль быстро заставила меня соображать. Я бегом подошла к столу, сдвинула в сторону грязные миски и усадила туда малышку, изгибаясь над ней буквой «зю». Руки у меня наконец-то освободились, и я принялась выпутывать тонкие пальчики из слипшихся прядок, стараясь не сделать себе еще больнее.

Освободившись, села на одну из двух табуреток прямо перед девочкой и положила руки слева и справа от ее крошечного тельца, боясь что она упадет со стола. Малышка немедленно повернулась и потянулась к тому самому глиняному «соуснику», который весьма тускло освещал комнату. Придерживая ее одной рукой, я отодвинула опасную игрушку подальше и только сейчас заметила возле печи-плиты, в которой тускло дотлевали угли, почти не давая света, огромный комок чего-то непонятного.

Вот бог весть, как я догадалась, но, взяв малышку на руки, я подошла к этому комку, откинула в сторону вусмерть засаленные края старого ватного одеяла и обнаружила там, внутри горячий еще горшок, прикрытый деревянной крышкой. В этом горшке нашлась искомая картоха. Беда только в том, что сварили ее в мундире. А на руках у меня была малышка в тряпке. Начистить её до прихода Ирвина я, разумеется, не успела.

Ирвин моей нерасторопностью остался недоволен. Сам он гордо выставил на стол кувшин, наполовину заполненный молоком, и начал ворчать:

-- Эка ты баба бестолковая! Тебе волю дай, ты так и будешь с ней с утра до ночи тетешкаться! А дела по дому ктой-то тогда справлять будет? Поклади Джейку на место и ставь ужин, – грубовато приказал он.

С одной стороны, в этом мире мальчик был единственным моим источником, способным поделиться информацией. С другой стороны, на ум мне неожиданно пришла старая пословица: «Учи дитя, пока поперек лавки лежит.». На мой взгляд, Ирвину было около шести-семи лет. И для меня, относительно взрослой девушки, он все еще лежал «поперек лавки».

-- Если ты еще раз начнешь мне указывать, что я должна, а что не должна делать… ужинать пойдешь к козе в сарай. Понял меня? – я возвышалась над ним с ребенком на руках, обозленная на весь мир, и мгновенно почувствовала укол совести из-за своей грубости: мальчишка сник и опустил глаза, так и не рискнув мне возразить. Выждав минуту, я спокойно попросила: – Пожалуйста, посиди немного с Джейд, а я почищу нам картошку на ужин.

-- Если хочешь, я и сам могу… – он по-прежнему не поднимал на меня глаз.

Совесть принялась жрать меня еще пуще: «Господи! Он совсем ребенок еще. Он только что потерял мать и хоть какую-то опору в этом мире… А тут еще и я… Могла бы, дурища, и помягче мальчика одернуть…». Посмотрела на его руки с грязными ногтями, потом посмотрела на свои, такие же грязные, вздохнула и сказала:

-- Подскажи, где взять чистую миску.

Ирвин мотнул головой куда-то в темный угол, где обнаружилось что-то вроде ларя с посудой. Там нашлась полосатая обливная миска из глины, несколько таких же плошек поменьше размером, заткнутая деревянной пробкой бутыль с чем-то непонятным и еще какие-то вещи, рассмотреть которые впотьмах я не смогла. Накрывать на стол я не рискнула.

Ирвин, покопавшись в хламе на том огромном топчане, к которому раньше была привязана его сестра, притащил еще одну длинную рубаху для малышки. Она была не сильно чище той, что валялась сейчас грязной тряпкой на обоссанной соломе, но, по крайней мере, эта была сухой. Тряпку, в которую была завернута девочка, я сложила вдвое и расстелила на полу. Туда усадила малышку и села рядом, поставив перед собой горшок с картошкой и чистую миску.

Нож, который мальчишка подал мне со стола, был изрядно сточен и не слишком удобен. Но картошку я чистила, скидывая еду в миску. А брат сидел рядом, мотыляя перед лицом Джейд бывшим когда-то красным, а теперь пыльно-розовым лоскутом. К моему удивлению, малышка искренне радовалась, пытаясь схватить тряпку рукой.

Ели мы также на полу. В одной из плошек поменьше я размяла деревянной ложкой картофелину, добавила молока и сперва покормила девочку, которая ела жадно и неопрятно. По-хорошему ей нужен был слюнявчик. Обычный нормальный слюнявчик, чтобы не пачкать одежду. Но искать впотьмах нужную ткань или что-то придумывать у меня просто не было мочи. От всех событий вечера навалилась сильная усталость. Ирвин, глянув на меня исподлобья, робко спросил:

-- Может, это… того…маслица возьмем?

Я машинально кивнула, и он вытащил откуда-то бутыль мутного стекла с удивительно вкусно пахнущим подсолнечным маслом. Бережно плеснул на донышко одной из мисок, притащил со стола кружку с отбитой ручкой, где хранилась крупная серая соль, и щедро посыпал масло.

Ели мы руками, макая некрупные, но сахарные клубни в это ароматное масло. И надо сказать, что вкуснее я ничего в жизни не пробовала. Впрочем, это и не удивительно. За едой Ирвин, чавкая и роняя крошки, рассказывал о том, что его мать похоронили три дня назад. То есть все это время девушка лежала без сознания и, соответственно, без еды. Поэтому и казалась мне картошка просто божественно вкусной!

Масло в светильнике нужно было экономить, – так сказал мальчик. Спорить я не стала, послушно уложила уже задремывающую малышку на топчан в груду тряпья. Её брат лег с краю, чтобы не дать ей упасть, а я задула светильник и в темноте побрела к своей койке.

А дальше у меня случилась самая банальная истерика. Я рыдала и тихо завывала, прикусывая зубами угол грязной подушки, чтобы не перепугать детей воплями, и никак не могла успокоиться. Мне казалось, что моя жизнь в этом аду завершится очень скоро…

В комнате стоял серый полумрак. Я проснулась несколько минут назад. Дети еще спали. Вставать не хотелось совершенно. Что меня ждет здесь, в этом кошмаре?! Чужие дети, голод, грязь и нищета…

Сейчас, лежа в грязном тепле постели, я даже не так сильно ощущала вонь вокруг. То ли притерпелась за ночь, то ли мой мозг уже воспринимал эти запахи как естественные. Где-то далеко голосили петухи, а организм резко затребовал посещения туалета. Выбиралась я из постели неохотно, но очень тихо, боясь разбудить детей. Сейчас они, по крайней мере, молчат, и девочка не плачет. Не могла же я в самом деле считать их родственниками!

На улице было довольно зябко. Кажется, в этом мире дело шло к осени. Об этом говорила и пожухлая трава, и почти полностью выкопанный огород. За серым покосившимся забором окрестности почти не просматривались, только слева торчала крыша соседнего дома и видны были верхушки двух уже облетевших деревьев. И соседний, и мой собственный дом были сложены из грязно-серого песчаника. Оба с черепичными, тронутыми моховой зеленью крышами.

Торопливо перебирая босыми ногами по стылой земле, я почти с удовольствием вернулась в дом, уже не так пугаясь его омерзительных запахов: там было значительно теплее, чем на улице. Села у стола и с тоской осмотрела тошнотную обстановку комнаты. До чего ж она убогая! И эта куча прелой соломы прямо на полу, и заставленный грязными плошками и мисками стол, и неприкрытый котелок с остатками картошки, над которым назойливо и противно жужжала поздняя осенняя муха. Жирная навозница переливалась драгоценной зеленью даже в утреннем полумраке и все жужжала и жужжала…

Вспомнив замечательный вкус вчерашней картошки, я совершенно машинально протянула руку и достала клубень из горшка. Он был молодой, желтого цвета, с тонкой кожицей. Такую картошку дома я намывала и обжаривала на сковородке целиком вместе со шкуркой. В нормальном мире это называлось бэби-картофель.

На глаза невольно навернулись слезы, и я сунула картофелину в рот. Некоторое время молча жевала, ощущая сахаристую рассыпчатую мякоть, а потом меня обожгли собственные злые мысли: «Да-да! Вот так вот все и начинается! Морду лица не сполоснула, руки грязные, сама немытая-нечесаная, а жрать уселась. Быстренько же я оскотиниваться начала! Да что ж это такое, в самом деле?! Каким бы свинячим этот мир ни был, но мне-то лично с грязной тарелки есть не обязательно!»!

Я нервно вскочила, оглядывая дом уже совершенно другим взглядом. Брезгливо посмотрела на таз с мутной водой, где вчера Ирвин полоскал перед дойкой руки, на вонючую тряпку, которой он вытирался, и меня передернуло от отвращения. Там же, возле таза, я заприметила довольно интересную вещь: осколок зеркала с кривыми краями. Он еле держался на трех вбитых в стену гвоздиках. Само зеркало было мутным и засиженным мухами настолько, что отражение еле просматривалось.

Один из гвоздиков в стене легко двигался. Я немного повернула его в сторону, и стекляшка практически сама выпала мне в руки. Подошла к окну, чтобы просто рассмотреть себя. То, что тело у меня чужое и молодое, как и положено каждой приличной попаданке, я поняла еще вчера. Но, честно говоря, вчера меня собственная внешность не заботила вообще. Сейчас из мутноватого пыльного стекла на меня смотрела мрачная чернобровая девица со смуглым лицом.

«Это я не смуглая. Это я просто загорелая! Брови… брови у меня, как у Лени Брежнева. Да и наплевать… выщипаю – и нормально будет. Зато коса-то какая!». Коса и в самом деле была знатная. И в предыдущей жизни у меня были нормальные волосы, но эта, напоминающая сейчас не косу, а скорее спутанную дреду, вызывала невольное восхищение своими размерами: почти в запястье шириной цвета горького шоколада, со слегка вьющимся спутанным кончиком. Если волосы отмыть и привести в порядок, это какая же красота получится!

В целом я не была ни красавицей, ни уродиной. Симпатичная внешность, не более того. Но ведь это, как ни крути, молодость и здоровье. Даже сейчас, после сотрясения, с темными кругами под глазами, я выглядела значительно привлекательнее, чем в последние годы своей жизни на Земле. Там от нервной работы и неправильного образа жизни на меня активно наваливалось раннее старение: за последние три года появилось больше десяти килограммов лишнего веса, да и сетка мелких морщин плотно поселилась на веках. Ну и, разумеется, очки плотно поселились на носу. Целыми днями торчать за компом моему организму явно не нравилось. А здесь я просто кровь с молоком и вижу сейчас всё не хуже орла!

«Неужели молодая и здоровая девка не сможет держать в порядке одну избу? Мне же не нужно устраивать революцию во всем мире! Просто отмыть этот чертов свинарник и хотя бы перестирать одежду!».

А дальше в меня словно вселился бес. Я не знаю, каким чудом местные не обзавелись вшами. Но то, что избу нужно мыть и проветривать всю и полностью, я прекрасно понимала. А заодно обустроить нормальное место для мытья посуды, узнать, где брать воду, заняться стиркой тряпья…

Тут мои мысли были прерваны детским голосом:

-- Элька…

Я резко повернулась на звук и, строго глядя в глаза Ирвину, ответила:

-- Не Элька, а Элли!

Мальчик, глядя на меня с сомнением, произнес:

-- Ты какая-то совсем уж дурная стала. Зеркало зачем-то сняла. А теперь и вовсе все стоишь и в стену пялишься…

Никакой симпатии к мальчику я не испытывала, только сильную жалость. Он не был гадким или подлым. В меру сил и воспитания старался помогать сестре. Хотя, конечно, это самое воспитание было просто ужасным. Ну так кто мне мешает привить ему минимальные нормы общения и гигиены? Как он вчера сказал? Я законная наследница. Значит, и распоряжаться в этом доме буду именно я.

-- Ирвин, скажи мне, как постирать одежду?

Он недоуменно уставился на меня и растерянно пожал плечами: мальчик явно не понял вопроса, и я нетерпеливо объяснила:

-- Где берут воду? В какой посудине стирала наша мать? Чем именно она стирала? – и, глядя на оторопевшего ребенка, нетерпеливо добавила: -- Ну, мыло, мыло обыкновенное есть у нас в доме?!

-- Ишь ты, мы-ы-ло… богатая, что ли, стала? Мыло – это перед праздниками божьими, чтобы косу прополоскать. А стирала мамка завсегда одинаково, в зольной воде. Только она, зараза, больно руки разъедает. Не люблю я её.

В памяти у меня закопошились какие-то отрывочные, смутные воспоминания: «Зольная вода… Это нужно собрать золу из печки, просеять ее и в большой посудине залить холодной водой. Можно перемешать пару раз, а потом несколько дней все это отстаивается. Сверху должна получиться чуть желтоватая прозрачная жидкость. Это и будет раствор щелочи, в который лучше не совать руки.».

Я несколько растерянно глянула на Ирвина, судорожно пытаясь сообразить, из какой именно попаданской книжки я запомнила эти диковинные сведения. А потом отмахнулась от собственных мыслей: да какая разница, откуда я помню! Главное – это важные сведения и нужные мне сейчас.

На топчане слабо захныкала девочка. Как ее там? Джейд! Точно! Она – Джейд. Завозившись в тряпках, малышка села, и Ирвин как бы между делом заявил:

-- Надобно привязать ее, а то же, не дай боже, кувырнется с топчана, – в его голосе была слышна искренняя озабоченность.

А я, с ужасом вспомнив потертости на крошечной детской ножке, строго ответила:

-- Никаких привязываний! Ты будешь помогать мне: все подсказывать и следить за Джейд.

Ирвин смотрел на меня с недоумением, но возражать не рискнул.

– Не стой столбом! Скажи, где набрать чистой воды?

Первые дня три-четыре я помнила, хотя и не слишком отчетливо. Остальные слились в мутный поток бесконечной работы. Я бесконечно чистила, мыла и стирала… стирала, мыла и чистила. Разгребала завалы старого тряпья и кучи хлама в кладовке. Перебрала сарай и выгребла оттуда множество достаточно полезных вещей.

Больше всего сил отнимала, конечно, стирка. Для воды в доме были две деревянных кадушки с веревочными ручками и огромная бочка, которую я ежедневно наполняла. Даже сами по себе кадушки не были слишком уж легкими, точно потяжелее пластмассового ведра. А с водой, которую нужно было принести…

Общий колодец располагался за забором. Недалеко, метрах в сорока от дома. Но к полудню таскать воду становилось тяжело, а к вечеру местные ведра оказывались неподъемными. Ручки-веревки резали руку, и уже к концу второго дня на ладонях образовались красные воспаленные полосы. Никаких пластиковых тазов не существовало: довольно большое деревянное корыто, найденное в сарайке, я ставила на две табуретки и терла руками все, что попадалось: от плошек и прочей посуды до детских рубашек. Но основную часть одежды я, слава богу, додумалась просто прокипятить.

Первым делом я вынесла максимальное количество хлама из кладовки, собрала воняющее мочой и потом тряпье со всех кроватей, вытащила на улицу тюфяки, вытрясла из них прелую солому и сожгла её. В родительской спальне решила ночевать сама, а маленькую кладовку отдать для ночлега Ирвину.

Для Джейд в сараюшке нашлась детская люлька, которую я отмыла, ошпарила кипятком и затащила в свою спальню. Бог весть почему ею не пользовались, а укладывали девочку на топчан с братом. Может быть, затем, чтобы не вставать к ней ночью самим? Впрочем, все это было уже неважно.

Во время дневного сна девочки, еще в первый день Ирвин показывал мне хозяйство. Я поразилась тому, насколько скромные запасы сделаны на зиму. В погребе, который находился за домом, стояло несколько корзин картошки, ящик с песком, где была зарыта морковь, три плотных вязанки лука, одна чеснока. И небольшой бочонок сала, засыпанного солью. Ни квашеной капусты, ни огурчиков-помидорчиков, ничего лишнего.

Ирвин к переменам в доме относился не слишком одобрительно. Не по-детски ворчал, когда я что-нибудь перетаскивала и выносила:

-- Вот оглашенная! Сто лет кроватя там стояла… куда ж ты ее волокаешь?!

-- Ты лучше за малышкой смотри, – огрызалась я, не имея сил еще и с ним спорить.

Хорошо было то, что рядом с сараем находился дровяник, битком набитый уже наколотыми поленьями. Поленница, кстати, уложена была плотно и аккуратно. Однако я все равно не представляла, на сколько времени хватит этого запаса. Не получится ли так, что посреди зимы мы останемся без отопления?

-- Когда ж ты уже вспомнишь-то всё? – очень недовольно пробурчал Ирвин. – Прошлый год папаша в карты крупно выиграл. Не помнишь разве? Городской какой-то сунулся в трактир, тама его и ощипали. А как денег у него не стало, так он груз дров на кон поставил. Не иначе, Осподь смилостивился над нами, убогими, – по-взрослому добавил мальчик. – Там, конечно, поперву-то больше было, но папаша, как денег совсем не было, трактирщику дрова таскал. Почитай, уже больше половины вытаскал. А тут его Осподь и прибрал.

Я от усталости и раздражения чуть было не добавила: «И слава Богу!». Чудом удержалась…

Пожалуй, это была первая хорошая новость. По словам Ирвина, этих дров должно было хватить на всю зиму, и еще немного осталось бы на следующую. Значит, ближайшее время мерзнуть мы не будем, а потом я что-нибудь обязательно придумаю.

Правда, увидев, что я раскладываю костер под котлом, в котором кипячу белье, мальчишка завозмущался:

-- Это что ж у тебя за блажь-то такая! Где это видано: улицу отапливать?! Воды-то, чай, и дома можно нагреть.

-- Если дома щелочь кипятить, вонять будет, да и сырость появится, – ответила ему я.

-- Ну так, чай, и мы не господа какие, потерпели бы! Ишь ты? Вонять ей будет! – он совершенно искренне возмущался бесполезной, как ему казалось, тратой дров.

Не слушая его бурчания, я закладывала в котел очередную партию тряпок. Вода после сливалась темно-коричневая, зато рубашки и сорочки становились почти белоснежными. Детской одежды, кстати, было не так и мало: в основном это были полотняные длинные и широкие балахончики, что-то типа ночных сорочек. Ползунков ни одних не нашлось. Как не нашлось ни теплых штанов, ни носков для Ирвина. Да и обувь у нас с ним была такая, что без слез не взглянешь: огромные тяжеленные кожаные... даже не знаю, как и назвать их: что-то вроде галош до щиколотки, набитых для тепла соломой.

В самом конце уже полностью убранного огорода стоял еще крошечный каменный домик, который Ирвин важно назвал мыльней. Эту самую мыльню не обихаживали и не ремонтировали, похоже, с момента постройки. Доски пола были изрядно подгнившие, двери закрывались настолько плохо, что в щель можно было просунуть палец. Сильно пахло пылью и чем-то кислым. Но внутри была сложена небольшая печурка, в которую сбоку был вмурован котел.

Котел изрядно заржавел и был покрыт плотным полотном паутины. Мне пришлось драить его песком с помощью тряпки. Здесь же на стене висели два больших деревянных ковша и деревянная же шайка такого размера, что в ней вполне можно было купать малышку. Вода, конечно, в котле будет со ржавчиной, но нам ее не пить. Дыру в полу я пока прикрыла найденными в сарайке старыми досками. Сама я не смогу пол отремонтировать, так что это заботы на будущее.

Мытье себя и детей я отложила на четвертый день. Просто потому, что не имело смысла накупаться, а потом напялить на себя грязную и вонючую одежду. Все тюфяки я прокипятила, высушила и потом под возмущенные вопли Ирвина, набила эти огромные мешки сеном, запасенным для козы Чернышки.

-- А ежли животине кормов в зиму не хватит? Чем тебе старая солома помешала? Это где ж такое видано, чтобы на сене спать?

-- Ирвин, хватит, – твердо сказала я. – Не хочешь спать на чистом, можешь хоть у козы в сарае ночевать.

-- Так Джейка все равно за ночь обоссыт все! – как неразумной, попытался втолковать мне мальчик.

-- Она будет спать в люльке, а там совсем маленький тюфяк. Позднее я подумаю, где можно купить соломы, чтобы можно было менять так часто, как нужно.

Вполне возможно, когда-то этот дом с участком был совсем неплохим хозяйством. В сарайке нашлись и всевозможные лопаты-тяпки, и пустые бочонки, в которых раньше явно что-то квасили, и многое другое, что еще вполне могло пригодиться. Пьянство и лень изрядно порушили былое благополучие этого дома.

Загон для козы был просто чудовищным: с дырой в крыше и с калиткой, которую приходилось подпирать камнем, так как на ней не было даже крючка. Зато вместе с козой жили еще четыре грязные голосистые курицы. Почти каждый день по утрам, когда Ирвин доил тощую, с выступающим хребтом животину, он приносил по два-три яйца. Так что хоть вкус козьего молока и был мне непривычен, но это было какое-никакое подспорье. Что уж говорить про яйца.

Доить Чернушку, кстати, приходилось три раза в день. Правда, молока было совсем мало: грамм пятьсот-шестьсот за раз. Так что за день еле набиралось литра-полтора. Однако пить его мне не слишком нравилось. Всё, что оставалось после детей, я сливала в большой горшок. Решила, что сварю потом творог.

И себя, и малышку я каждый день обтирала мокрым полотенцем. Ирвина пока не трогала: он и так смотрел на мою деятельность с подозрением. Джейд, кстати, оказалась довольно спокойной и не слишком требовательной девочкой. Могла довольно долго сидеть одна, катая по сену несколько небольших деревянных плашек, которые я предварительно отмыла. Иногда пыталась вставать, держась за стену, но пока еще почти не ползала.

Кроме запасов овощей нашлось еще килограммов восемь-десять серой муки. А в небольшом бочонке – литров пять-шесть мелкой желтой крупы, больше всего похожей на пшенку.

– Каши бы сварила какой раз, – Ирвин мрачно смотрел на мою возню и рассуждал вслух: – На одной-то картохе долго не протянем. А как она закончится, совсем нам горько придется.

– Сварю, – буркнула я, лишь бы не слушать его ворчание. Признаться, как ни вкусна была местная картошка, а на четвертый день и мне она встала поперек горла. Немедленный голод нам не угрожал, хотя, конечно, запасы были очень уж скудные. – Лучше скажи, где мать твоя деньги брала?

– Де-еньги?! Это еще зачем тебе? Бабам деньги давать – себя не уважать! – он посмотрел на меня почти с презрением.

И тут я взорвалась!
Взяла паршивца за оба уха. Небольно, но крепко, чтобы вырваться не мог. Повернула его лицом к себе и, глядя в испуганные глаза, сообщила:

– Будешь хамить – выпорю. Сил мне хватит. Понял?

Мальчишка бессмысленно таращился на меня. Сглотнул… На тощей детской шейке дернулась грязная кожа.

– Я это… не буду я… – и тихо уточнил: – Хамить – это чевой-то такое?

Отпустила и чуть не заплакала от сжавшей душу жалости. Вот что с ним делать?

– Хамить – это говорить грубые слова. Вести себя так, как будто ты не Ирвин, а отец. Это ведь он тебя так научил про деньги говорить? У него подслушал?

– А чего, не правда, что ли?! – ощетинился мальчик. – Мамка, как у отца деньгу вытащит из кармана, так и бежит к тетке Верчихе… А потом пьет и ревмя ревет… Пьет и ревет… А потом болеет, когда два дня, а когда и все три…

-- А лучше, когда он приходит пьяный и бьет всех в доме?! Лучше?!

Я бессильно рухнула на еще неотмытую скамейку и сама чуть не разревелась. Посидела. Успокоилась.

– Послушай меня внимательно, Ирвин. Я не хочу жить так, как жили они. Я не хочу голодать и мерзнуть. Я не хочу, как мать, напиваться от усталости и воровать деньги у отца.

– Так папаша и так помер. А без денег совсем тоже не больно-то и сладко. Ничего… Вот взамуж выйдешь, муж-то тебя быстро в разум возвернет, – тихо возразил мальчик.

Он смотрел на меня с какой-то недетской тоской и усталостью во взгляде, как будто знал нечто, недоступное мне. Я несколько раз вдохнула полной грудью, чтобы успокоится и немного снять дурман усталости. Помолчала и уточнила:

– А расскажи мне, пожалуйста, про этого… Ну, как его… За которого меня замуж отдать собираются.

Брат только головой помотал, как бы изумляясь моей «забывчивости». И в свою очередь, вздохнув, как маленький старичок, заговорил.

Мой жених, сын Кловиса, местного старосты, Увар был молчун и работяга. Но кулак у него железный, по определению Ирвина.

– Ему и старшие-то братья перечить опасаются. А уж Мирка, сестра ихняя, и вовсе старается на глаза не попадаться. Пьет он, не сказать часто. Но уж ежли начал… Дня на четыре, не меньше! – с каким-то странным восторгом рассказывал мальчик. – А как норму свою примет, так и починает изгаляться.

– Что начинает? – не поняла я.

– Ну, ежли, например, Мирку поймает, танцевать ее заставит для ублажения взора, – и, глядя на мое ошалелое лицо, торопливо добавил: – Это он сам так говорит, что для ублажения…

– А еще что делает? Ну, чем он еще ублажается, когда напьется?

– За прошлый раз тетку Карпину поймал и петь заставил непотребное. А она известная молельщица. Сама плачет и сама поёт! Умора! Все смеются вокруг, а она, знай, поёт и плачет… – уже тише повторил Ирвин.

– Знаешь, Ирвин… – я даже не сразу нашла, что сказать. – Знаешь… Не думаю, что тебе бы понравилось так петь, как этой самой тетке Карпине. Разве она провинилась чем-то? Разве она хотела, чтобы над ней издевались?

– Может, и не хотела, – со вздохом согласился мальчишка. – А только вдовая она, а сын у нее аж в Лейцине обустроился. Заступиться-то и некому.

– А за тебя кто заступится, когда Увар на мне женится? Будешь по его команде на потеху козлом скакать, а все вокруг начнут смеяться. Хорошо тебе будет?

Проснулась и заворочалась в соломе Джейд. «Перерыв» у меня закончился, и, уже выходя из дома, я как бы в воздух высказалась:

– Хорошо бы мне и вовсе за него замуж не ходить. А то как я вас защитить сумею от Увара?

– Будто тебе дело есть до нас, – тихо бросил мне вслед Ивар.

Я развернулась на пороге, подошла к нему, взяла за подбородок и, подняв его лицо так, чтобы мы смотрели в глаза друг другу, ответила:

– Мне есть до вас дело.

К этому времени, какая бы я ни была уставшая и измотанная, уже понимала: детей не брошу. Просто не смогу. Не тот это мир, где заботу о них можно кому-то спихнуть. А сейчас, послушав про будущего мужа, я и вовсе поняла: – Не отдам! Ни за что не отдам детей! Да и издеваться над ними не позволю.

– Все равно Увар здесь жить будет, – серьезно сообщил Ирвин, усаживая Джейд на горшок и заботливо придерживая малышку.

– Надо подумать, что сделать, чтобы он здесь не жил, – спокойно ответила я.

– Будто бы нас кто спрашивать будет…

– Вечером поговорим, Ивар. А сейчас у меня еще очень много работы.

Днем, одев детей в лохмотья, отправила их сидеть у костра с кипящим бельем. Вытащив весь хлам из родительской спальни и второй комнаты, принялась отскребать стены и намывать полы. Под потолком на какой-то торчащей деревяшке – то ли балке, то ли стропилине: я совершенно в этом не разбиралась и такие детали не различала, нашла тяжеленький узелок, набитый монетами.

Рассмотрела с любопытством и довольно быстро разобралась, что крупные монеты темного цвета – это медяки. Они были разного достоинства и назывались лирами. На аверсе монетки была написана самая обыкновенная арабская цифра: например, три или пять, а на обратной стороне вычеканен гордый горбоносый профиль с массивной короной. Шесть монет в этом узелке отличались от остальных. Они были меньше размерами и другого цвета. Возможно, серебряные. Но сильно обнадеживаться я не стала.

Руки от постоянного макания в щелочь покраснели, стали шершавыми. Кожа начала трескаться. Несколько раз в день смазывала их растительным маслом. И даже прижимистый Ивар не возражал, а кажется, даже жалел меня.

На четвертый день я потащила свою семью в натопленную мыльню.

-- Ирвин, не наступи: тут вон, видишь, дыра в полу.

Наготы мальчишка не стеснялся. Я же осталась в сорочке: потом сниму, как детей отмою. А вот то, что я нашла в доме мыло и теперь щедро расходовала его, купая малышку, вызвало у Ивара очередной приступ недовольства. Сильно он не ругался, опасаясь быть пойманным за ухо, но мокрые брови забавно хмурил.

Прошлась по его тощей спине с бусинками позвонков, чуть не рвущих кожу, большим куском намыленной мешковины. Потерла ему руки и ноги, тщательно помассировала с густой пеной волосы. Пришлось промывать их дважды. А потом большими неуклюжими ножницами подровняла космы, чтобы не лезли мальчишке в глаза. Даже заставила его поскрести кусок мыла, чтобы под ногтями пропали темные полоски. Джейд все это время с удовольствием била ручками по воде в лоханке и радостно улыбалась, демонстрируя нам два белых крошечных зубика на нижней десне.

Ирвин переоделся в чистую одежду, и мы вернулись в более-менее отмытый дом. Вот тут мальчишка затих. А когда на ужин вместо надоевшей вареной картошки я поставила яичницу, он, конечно, благодарить меня не кинулся, но в конце ужина негромко пробурчал:

-- А хорошо бы этак-то каждый день было.

Очень медленно наша жизнь начала приобретать некие признаки системы. Просыпались мы Ирвином очень рано, малышка Джейд еще спала. Каждое утро я заставляла его умываться. До того как растопим печь. До завтрака, до любых других действий, кроме посещения туалета. На печи с вечера оставался горшок с водой, которая к утру еще не успевала остыть полностью. И вот этой тепловатой водой мы поливали друг другу из кувшина.

Больше всего мальчишку почему-то раздражало то, что я требовала хотя бы полоскать рот. Он не понимал, с чем это связано, и злился, но пока что подчинялся. Затем он занимался растопкой печи и шел доить козу, а я торопливо готовила завтрак.

Пока я промывала крупу, что с его точки зрения было глупостью и баловством, разогревала вчерашние остатки еды, он успевал вернуться. Ворча, снимал на пороге грязные кожаные калоши: я запрещала входить в них в дом и ставил на стол кувшин с молоком.

Чистку козьей сараюшки я взяла на себя: все же он был еще ребенком, и такая нагрузка была ему не по силам. Но чистка – это днем, когда будет время. А с утра он приносил к завтраку примерно пол-литра молока и парочку свежих яиц. Яйца я откладывала, решив, что они пригодятся для выпечки. Потому яичница будет у нас праздничным блюдом.

Если нам удавалось выловить момент и посадить Джейд на горшок, это значило, что с утра у меня будет меньше стирки. К сожалению, такое случалось не всегда. Чтобы не менять каждый раз сено в тюфячке, я подкладывала под простынку малышке сложенные во много раз отстиранные тряпки. Использованные не хранила дома, а сразу выносила на улицу. Как бы это ни было тяжело, но примерно раз в два дня мне приходилось снова наполнять водой ненавистный котел и кипятить предварительно застиранные тряпки, а потом еще и полоскать в ледяной воде.

И вот вроде бы Ирвин радовался, что сейчас спит на чистом и в доме почти не воняет, но регулярный и совсем не маленький расход на этот костер заставлял мальчишку нервничать и бурчать.

-- Одно сплошное расточительство! Кинула бы на улицу, оно бы проветрилось и высохло. Все так делают, одна ты чушь придумываешь.

Вместо слова «чушь» он употреблял гораздо более непристойное выражение. Вообще, мне приходилось постоянно одергивать его. Мат для Ирвина был всего лишь обычными словами, и он искренне не понимал, почему я запрещаю ему говорить «как все». Это стало еще одним поводом для конфликтов.

Потихоньку я продолжала разбирать тряпье и, наконец, добралась до сундука, который стоял под моим топчаном и содержал, по словам Ирвина, мое приданое. Слава всем святым, стирать лежащие там вещи не пришлось: они были чистыми. Именно поэтому сундук и выпал из зоны моего внимания на достаточно долгое время. Но как только я перестирала всю одежду, и хлопот стало меньше, у меня дошли руки и до этих богатств.

Ничего особо интересного сундук не содержал: на дно его были выложены две перьевые подушки, сверху стопочками лежали две тяжелые суконные юбки длиной чуть выше щиколотки, еще две из ткани полегче, летние, окрашенные в темно-синий цвет, четыре простые белые блузы из грубого полотна и одна льняная, с кружевными вставками. Две пары толстых вязаных чулок и какие-то странные ремешки. Я так поняла, что подвязки, на которые и цепляли чулки. Из белья нашлись только балахонистые сорочки без рукавов, но никаких бюстгальтеров-трусов и в помине не было. Кроме одежды, в сундуке оказались еще и неуклюжие сапоги, три платка, один типа нарядный, окрашенный в цвет клюквы, три полотенца с вышивкой. И целых две простыни, абсолютно новых, без единой латки. В уголке два бруска мыла, завернутых в тряпицу.

Все это добро я вытряхнула на лавки и табуретки, чтобы определить, что может пригодиться. Юбка, которую я носила сейчас, количеством зашитых и заштопанных мест больше напоминала лохмотья. Поэтому я без зазрения совести развернула одну из суконных. И на пол шлепнулся небольшой узелок. Ирвин, пристально наблюдавший за разбором приданого, присвистнул:

-- Ого! Глянь-ка, чего здесь есть!

В узелке лежали местные монеты, точно такие же, как я нашла в комнате родителей. Две серебрушки и горстка меди. Вывалив на стол это богатство, я приступила к очередному опросу Ирвина:

-- Что можно купить на эти деньги?

-- Да все, что только пожелаешь! – он робко протянул руку, глядя на меня, и, предварительно дождавшись моего кивка, взял со стола серебрушку, внимательно рассматривая ее.

-- Вот на эту монету что можно купить?

Он несколько боязливо вернул серебрушку на место и восторженно сообщил:

-- Целую козу можно!

Покупать козу мне пока было без надобности, а вот докупить продуктов я бы не отказалась. К сожалению, хотя Ирвин и знал, сколько стоит картошка, а сколько нужно отдать за крупу, но мерки, которые он называл, были мне совершенно не понятны. Например, за восемь медных лир можно было купить полчетверти картофеля. Я так и не добилась толку, сколько это: четверть. Крупу и муку мерили какими-то непонятными лотами и пунтами. Я только смогла узнать, что лот – это много, а пунт – мало.

Ирвина многое смущало в моем способе ведения хозяйства. Иногда, видя, сколько я работаю, он своеобразно жалел меня:

-- Ить и не лень тебе воду-то таскать днями? На кой каждый раз посуду намывать? Мамка завсегда мокрой тряпкой протирала и другой раз еду накладывала. Зато и воды столько ей таскать не надобно было. А ты все тягаешь и тягаешь. Так и надорвешься раньше времени.

Я как раз присела отдохнуть на минуту, притащив очередной раз воду от колодца. И с неким даже раздражением спросила:

-- Ирвин, ну что ты все время бурчишь? Неужели я хозяйство хуже матери веду?

Мальчишка аж вскочил с пола, где он сидел рядом с Джейд, присматривая за девочкой.

-- Конечно, хужее! Мамка у нас… -- он даже не сразу нашел нужные слова, но, собравшись с духом, выговорил: – Аканомная была! А ты расточительница! Только и смотришь, куда бы еще чего потратить! А как все закончится, – он широким жестом обвел убогую обстановку и «добил» меня вопросом: -- Мы где другое возьмем? Или все вместе голодовать будем?

Я ткнулась лицом в сложенные на столе руки и заревела от отчаяния. Сказывалась и усталость от тяжелой физической работы, и жалость к этому мальчишке: «А ведь он это «голодовать» не просто так вспомнил! Видать, приходилось ему… А я действительно не понимаю, как же дальше-то жить будем?».

Впрочем, рыдать долго мне не пришлось. Дверь без стука отворилась, и в дом вошел пожилой мужчина. Невысокий, пузатый, с клокастой неровной бороденкой. Внимательно оглядев меня и топчущегося рядом Ирвина, хриплым голосом вопросил:

-- Ты, девка, кадысь в город-то к законнику собираешься? А то, гляди, найдутся мудрые люди, уплывет твое наследствие. Тугумент надобно выправить, чтобы все по-настоящему стало! – он значительно поднял к потолку кривоватый грязный палец.

Заметил, что я торопливо вытираю слезы, и почти добродушно добавил:

-- Не рыдай, девка. Чай, ты скоро родней мне станешь, уж я тебя без помощев не оставлю.

По-хозяйски осмотрел жилье, прямо в грязных сапогах прошел в комнату, оставляя на полу мокрые следы, и заявил:

-- Приданое перебираешь? От это молодца! Раз уж я туточки, давай показывай, невестушка, чем тебя родители одарили, – помолчал минуту и ворчливо добавил: – Да хоть бы стаканчик поднеси свёкру будущему за-ради почтения. Окажи уважение, значится…

При виде мужика Ирвин как-то смешался и незаметно скользнул в угол к Джейд, однако беседу нашу оттуда слушал внимательно. Глянув на мое растерянное лицо, метнулся к ларю с посудой и, распахнув, поманил меня пальцем. Мужик тем временем снял и скинул на табуретку старый полысевший кожух и, пригладив кудлатые сальные волосы, утвердился за столом.

Ирвин, тревожно заглядывая мне в глаза, тыкал пальцем в ту самую бутыль, которую я видела еще в первый день, и шепотом говорил:

-- От тут, глянь-кась, с поминок еще осталось… Ты дядьке Кловису-то не перечь…

В огромной, литров на пять, бутыли, которую я вытянула из сундука, обнаружилось на дне с пол-литра мутной, как будто забеленной молоком жидкости. Будущему «свекру» я щедро плеснула в кружку дико воняющей сивухой самогонки. А вот на закуску поставить было нечего: за обед я еще даже не бралась. Однако дядьку это не смутило. Он храбро выплеснул себе в пасть мутное пойло и молодецки занюхал собственным рукавом, даже крякнув от удовольствия и на минутку прикрыв глаза.

-- От то и славно! Как будто бы Христос босыми ножками по душе прошелся! – мужик открыл сразу «замаслившиеся» глаза и, поглядывая на горку монет на столе, одобрительно кивнул, изрекая очередную «мудрость»: – Деньга, она завсегда счет любить! Ну-кась, сообчи-ка мне, сколь насобирала!

У меня сердечко ёкнуло: названий местных цифр я не знала. Потом сообразила и, подвинув к нему поближе монеты по столу, почтительно сказала:

-- Вы уж лучше сами посчитайте, так оно надежнее будет.

-- От то дело, девка, от то дело… -- уже достаточно добродушно прогудел гость и важно начал высчитывать вслух, перекладывая монеты из одной кучки в новую: – Одна лира серебряная, – громко провозгласил он, – друга лира серебряная! Пять лир медных, еще пять медных и еще пять медных – всего, значицца, три медных по пять лир.

Я сидела напротив, потупившись, и обалдевала от столь сложного способа счета. Впрочем, когда староста произносил название цифр, они каким-то образом плотно укладывались у меня в голове. Так что за урок я, пожалуй, была даже благодарна. Всего он насчитал двадцать семь медных лир. Делал он это медленно, с расстановкой, а общую сумму подсчитывал, загибая пальцы. Сам процесс явно доставлял ему удовольствие, но в конце он счел нужным грозно нахмурить и недовольно сообщил:

-- Небогато будет, девка, небогато.

-- Уж сколько есть.

-- А ты не дерзи мне! Я тебе заместо батюшки буду, так ты язык-то того… попридержи.

Язык я и в самом деле попридержала: слишком мало я понимала в этом мире. А дядька явно способен мне подсказать, что и как надлежит сделать, чтобы получить хоть какие-то документы. До сих пор в доме я не нашла ни единой бумажки. Просидел «дорогой гость» не слишком долго: выклянчив еще около ста грамм, он, окончательно раздобрев, повелел мне завтра с утра собираться в город:

-- Я кой за чем поеду, тебе моих делов знать не надобно, – важно сообщил он. – А ты, девка, беги до тетки Луты и договаривайся с ней, чтобы свидетелем пошла. Она вдовая, ей можно, – добавил он непонятное.

Визит будущего свёкра произвел на меня очень тягостное впечатление. Я молча протирала пол, смывая грязь после гостя, и ненадолго приоткрыла дверь, чтобы выветрился сивушный дух. Затем машинально принялась за приготовление обеда. Сегодня я решила приготовить суп. Понятно, что постный, но уж какой получится. А вместо хлеба можно напечь лепёшек.

Ирвин, пришибленный этим визитом, даже перестал ворчать на меня. Охотно сбегал за овощами в погреб и без особых возражений принес небольшой кусочек сала. Соль я счистила, порубила сало мелкими кубиками и кинула в сковородку. Вытопленный жир слила в отдельную плошку.

Дальше занялась обычной рутиной: чистила морковь и резала мелкой соломкой, рубила луковицу. Всё это кинула к вытопленному салу. А в кастрюльке поставила вариться нарезанную кубиками картошку. Для сытости и густоты добавила промытого пшена. Пока все томилось на уголке плиты, быстро завела тесто на сквашенном козьем молоке: в серую муку разбила яичко, посолила и сыпнула щепоть соды.

Лепешки пекла на второй, маленькой сковородке, смазывая ее вытопленным смальцем. Хотя маленькой сковороду назвать было сложно. Скорее чугунная форма с высокими бортиками, диаметром сантиметров двадцать, не меньше. Переворачивать в ней лепешки было не слишком удобно, но я справилась. Внимательно наблюдающий за процессом Ирвин сообщил:

– А мамка в ентой посудине хлеб пекла. Ох, и скусный же!

Я чуть по лбу себя не шлепнула от досады! Форма и в самом деле прекрасно подошла бы для выпечки теста. Тем более, что таких форм в хозяйстве было целых четыре. Ну ничего. Столько сала каждый раз на выпечку я себе не смогу позволить расходовать. Придумаю и рецепт для хлеба.

Первую же лепешку остудила и поделила пополам между Ирвином и Джейд. Получились они пышные и маслянистые. Малышка даже засмеялась от удовольствия, зажав в кулачке серый невзрачный кусочек и немедленно перепачкавшись жиром. По вкусу лепешки получились больше всего похожими на обыкновенный серый хлеб, слегка сдобренный салом, но свежий и очень даже вкусный. До нормальных оладий им, конечно, было далеко – мука не та. Впрочем, Ирвин обед хвалил и даже сделал весьма лестное замечание:

-- Ишь ты как! Мамка-то хужее делала. Вроде как и гуще у нее похлебка была, а на скус хужее.

Вдаваясь в детали и выяснять, чем именно «хужее» я не стала. Помыла посуду, наказала Ирвину приглядывать за малышкой и отправилась к той самой тетке Луте.

Дом соседки был через забор от моего. Если раньше я считала мать Ирвина неряхой, то дом Луты объяснил мне, что так живут здесь все. У вдовы оказалось аж трое детей: старшая, тощенькая девочка лет двенадцати, и две малышки-погодки: примерно полтора и два с половиной года. Обе девочки были привязаны веревкой к ножке кровати и ползали по такой же обоссаной соломе, по которой еще совсем недавно ползала Джейд. Старшая была занята тем, что мокрой тряпкой перетирала стоящие на столе миски, «мыла» посуду.

-- Добрый день. А где тетка Лута?

-- Так за домом дрова колет, – пожимая худенькими плечами, ответила девочка, не удосужившись поздороваться.

Соседку я нашла за домом и объяснила, зачем она мне понадобилась. При упоминании дядьки Кловиса женщина поморщилась и, воткнув тяжелый топор в колоду, распрямилась, держась за поясницу.

-- Это мне с тобой идтить – день потерять, – недовольно заявила она. – А у меня своих заботов хватает, чтоб еще этак-то бегать.

Я сперва растерялась, не слишком понимая, что делать. Староста меня отправил именно к ней, но, может, стоит обратиться к кому-то другому, среди соседей? Однако тетка Лута, которая вовсе не была теткой: женщине, дай Бог, лет тридцать только исполнилось, а может, и того не было, быстро объяснила мне, что нужно делать:

-- Лиру плати: так уж и быть, схожу с тобой, – она пристально смотрела мне в глаза, продолжая потирать поясницу.

Сперва я опешила: решила, что за потерянный день она хочет серебряную лиру, ту самую, на которую можно купить козу, но потом Лута добавила: – Одна медяшка – не так и много. Но уж так и быть, ради твоего сиротства больше спрашивать не стану. Чай, и тебе теперь лиха глотнуть придется, – без особого сочувствия добавила она.

Торговаться я не стала, хотя и не слишком представляла, чего и сколько можно купить на одну медяшку. Для меня главное было: получить тот самый «тугумент» и хоть немного понять, обязана ли я выходить замуж за ублюдочного сынка не менее ублюдочного старосты.

С момента, как я проводила «дорогого гостя», у меня в душе что-то сжалось в жесткий комок, как насильно втиснутая в маленькое пространство пружина. Я понимала, что пойду на что угодно, лишь бы не связывать свою жизнь с молодой копией дядьки Кловиса.

На следующий день, рано утром, оставив Ирвину завернутым в старое одеяло теплый завтрак, пяток чистых рубашек для Джейд и наказав ему не отходить от малышки, я накинула на себя тяжеленный, похоже, покойной матери, кожух, натянула шерстяные чулки, найденные в сундуке с приданым и взятые оттуда же сапоги, и вышла за ворота. Красный платок пришлось повязать на голову: никаких шапок я не нашла, а утро было  морозное. 

Лута, одетая так же, как и я, только в синем платке, уже топталась у своей калитки. Старосту нам пришлось подождать, зато выяснилось, что до города он повезет нас на телеге.

-- Мне оттель груз везти. Так уж я вас, бабоньки, так и быть, прокачу!

Похоже, мужик уже успел где-то приложиться к горячительному, так как пованивало от него сивухой и луком. Амбрэ было такое, что я чуть не перекрестилась, когда смогла отойти подальше.

Рыжий конёк беспокойно подергивал ушами, мы с Лугой забрались в телегу и умостились в соломе, накинув на себя старую грязную тряпку, которой, наверное, прикрывали груз от дождя и ветра. Староста что-то рявкнул, и телега тронулась…

Пару минут я и Лута пытались устроиться поудобнее, елозили и подпихивали пучки соломы себе и друг другу под спины. Наконец, добившись максимума, успокоились и немного расслабились. 

Смотреть особо было не на что: вокруг тянулись лысые плешины пустых осенних полей. Изредка вдоль дороги встречалось полностью облетевшее дерево. По замерзшей неровной земле телега ехала со скрипом и подбрасывала нас на каждой кочке. Следом за нами, метрах в пятнадцати, ехала крытая повозка. Больше пока ничего интересного не было.

Тетка Лута, похоже, заскучала так же, как и я. Она протяжно  зевнула, мелко перекрестив раззявленный рот, и завила:

-- Этак тебе свезло, девка. Увар мужик гожий, работящий, да и пьет не часто. Эх, я бы за такого бегом замуж побежала.

Беседа у нас так и не завязалась: на ее реплику я промолчала, хотя мысленно отметила ее слова. Случись что, за советом, как мне избежать брака, к соседке вполне можно будет обратиться. Раз уж ей так женишок глянулся, то она дурного не подскажет.

До города оказалось не так уж и далеко. Лошадь шла неторопливо. Минут через тридцать на дороге, где кроме нас также медленно и тяжело катились телеги и повозки, показались первые городские дома. 

Центр города виден был издалека, так как там возвышался гигантский многоэтажный замок с бесчисленным количеством башен. Ближе я его так и не увидела. Кловис вез нас по каким-то окружным грязным улочкам, не приближаясь к замку. Часть пути была мощеная, часть просто разъезженная телегами грязь. 

Тротуаров как таковых не существовало, и прохожие жались к стенам невысоких двухэтажных домов. Дома сплошняком стояли каменные, застекленные, в некоторых окнах даже заметно было двойное остекление. Но смотреть на достаточно скучный камень мне скоро надоело: я больше разглядывала местных жителей и их одежду.

В городе явно было более цивилизованное население. Нет, разумеется, никто не носил джинсы или короткие юбки, но даже обычная одежда была достаточно чистой, без латок. Да и обувь, что у мужчин, что у женщин, оказалась довольно добротной, не чета жутким калошам или неуклюжим сапогам, в которые я была обута сейчас. 

Многие женщины, как и мы с теткой Лутой, кутались в платки, но некоторые платок накинули на плечи. А у одной модницы я даже видела некое подобие прически, а не просто косы или гульку. Да и полушубки, сшитые из той же овчины, что и на мне, были отделаны у кого яркой шерстяной вышивкой, у кого широкими полосами бархата. 

Правда, кроме достаточно нарядных горожан, на углу какого-то храма я увидела и несколько нищих. Особенно потрясла меня сгорбленная старуха, держащая за руку девочку лет семи. Старуха куталась в огромный кусок мешковины, а на девочке была настолько драная доха, что непонятно было, греет ли она вообще. Нищие жалобно завывали, протягивая руку к каждому входящему в храм. Проехав еще немного, Кловис остановил лошадь и скомандовал:

-- Туточки стойте обе. Сейчас я лошадку пристрою, и пойдем с вами до законника.

Отсутствовал он довольно долго, а вернувшись, еще сильнее заблагоухал сивухой и луком. Хорошо уже то, что идти рядом с нами ему было не по чину, и мужик вышагивал на пару шагов впереди нас.

Мимо прошли две горожанки. Одна, стрельнув глазами на наши с Лутой нелепые фигуры, что-то демонстративно прошептала второй на ухо. Они дружно засмеялись, окидывая нас презрительным взглядом, и торопливо упорхнули прочь: сытые, нарядные, с изящными корзинками на локтях, в которых куда-то несли крупные желто-красные яблоки.

«Надо бы детям хоть одно на двоих купить.», – машинально подумала я.

Основная застройка города была двухэтажная. Редко где попадались дома в три этажа. И они, как правило, были обнесены забором, наполовину каменным, наполовину из железных прутьев. Там, за заборами, располагались небольшие озеленённые дворы с деревьями, кустами и клумбами. Разумеется, сейчас все это было облетевшее и пожухлое, но летом здесь, наверное, вполне себе симпатично.

До законника мы шли еще минут тридцать и остановились как раз у такого особнячка. Возле приоткрытых ворот Кловис заявил:

-- От тута вот, у ворот ждите. Как спонадобитесь, я вас покликаю.

Ждать пришлось не слишком долго. На крылечко у дома Кловис выскочил буквально через пару минут и торопливо замахал рукой:

-- Пошевеливайтесь, кобылы, господин законник ждать не любят!

Господин законник звался мэтром Барди и от роду имел лет сорок, не больше. Одет был в добротную куртку из коричневого сукна, под которой виднелась вязаная безрукавка. А уж под ней не слишком свежая белая рубаха. Впрочем, в большом кабинете было чисто, да и стол со стульями явно делал не деревенский столяр. 

За спиной законника располагался огромный, во всю стену, стеллаж, где стояло бесчисленное количество картонных папок. Чем-то эти самые папки напоминали мне тома энциклопедии: на корешках от руки были написаны большие буквы. Похоже, у этого самого законника обслуживался целый район, где все перечислены по фамилии. 

Меня пробрал холодный пот: почему-то про свою фамилию я даже не подумала. Точнее, я помнила, что Ирвин назвал меня Элли Рэйт. Но ведь потом моя мать вышла за другого мужчину, за моего отчима. А вот его фамилии я не знала. И не понимала, осталась ли у меня отцовская или после свадьбы матери я получила новую?

 Сесть нам законник не предложил. На поклон Луты и мой только небрежно кивнул и, озабоченно рассматривая папки, бормотал:

-- Марон… Миерс… Да где же она есть?! Ага… Вот она, – он вытащил со стеллажа толстенную папку, в которой оказалось еще несколько штук, более тонких, и, развязав затертые ленточки на одной из них, бросил подобострастно кланяющемуся Кловису:

-- Помню я вас, помню. Вы мне приносили паспортный лист девицы Рэйт.

-- Так и есть, господин-мэтр Барди.  Так и есть…

-- Та-а-а-к… Сюда подойдите, девица Рэйт.

Я подошла к массивному письменному столу, и законник, развернув толстый лист, начал читать вслух, подозрительно всматриваясь в меня и сравнивая: «Девица Элли Рэйт… урожденная седьмого числа месяца дженуария, года тысяча семьсот двадцатого от Рождества Христова, крещенная в храме… Та-а-а-к… это можно пропустить, -- пробормотал он.  -- Кожу имеет светлую, глаза карие, нос прямой, волос темный. Из особых примет – родинка за левым ухом…».

В кабинете наступила паузы, а я испуганно таращилась на мэтра, не слишком понимая, почему он уставился на меня.

-- Родинку предъявите, девица Рэйт, – скучным голосом сказал законник.

Лута толкнула меня в плечо, и я наконец-то начала соображать. Нагнулась к нему поближе и позволила заглянуть себе за ухо.

-- На месте родинка… И свидетели подтверждают… – он по очереди вопросительно глянул на старосту, мнущего в руках свою нелепую суконную шапку, и на кивающую, как китайский болванчик, Луту. – Что ж, любезные, подождите за дверью, я велю писцу оформить документы.

-- Так точно и есть, господин-мэтр законник, – почтительно закивал Кловис. – Энтот самый тугумент нам и надобен.

– Ступайте.

Мы вышли на крыльцо, ожидая, пока нас позовут назад. В это время к дому, неуверенно оглядываясь, подошли двое молодых мужчин, придерживающих под локотки старуху. Однако Кловис так важно раскорячился на крыльце, явно не желая пропустить чужаков, что те робко остановились у первой ступеньки и также молча, как и мы, принялись ждать.

________________________________________
Моя книга -- часть замечательного литмоба, где каждая попаданка получит наследство. И не всегда это наследство сразу подарит безбедную жизнь. Героинь ждут проблемы и приключения, восстановление быта и интриги. А так же, обязательно, хэппи энд))
Не забудьте заглянуть во все  истории литмоба "Наследница"

Ждать пришлось около получаса. Я даже успела слегка замерзнуть. Мужчины со своей бабулькой всё так же топтались, не рискуя скандалить с напыжившимся Кловисом. Наконец нас позвали в кабинет законника, староста снова содрал с немытой головы шапку и, часто кланяясь, заговорил:

-- От благодарствие вам, мэтр-господин законник! От спасибочки вам, от всей души: пожалели сироту убогую! Оно ж, значится, ни отца, ни матери… а я по доброте присматриваю…

Я заметила, как при этих словах мэтр Барди слегка поморщился и, прервав речь старосты легким движением руки, приказал:

-- Девица Рэйт, сюда подойдите.

Я протиснулась между застывшими Кловисом и Лутой, и законник протянул мне лист, с подозрением уточнив:

-- Зачитать надо?

-- Я буду благодарна, мэтр Барди, если вы прочитаете сами.

Все же моя речь была заметно грамотнее, чем у Кловиса и Луты. Законник посмотрел на меня с некоторым интересом, но потом молча кивнул и развернул плотный лист. Бумаг оказалось две. Поменьше размером, заменяющая паспорт, та самая, где стояла моя дата рождения и перечислялись приметы. И вторая, гораздо большего размера, которая давал мне право «…беспрепятственно пользоваться наследством, долгами не обремененным…».

-- Все поняли, девица Рэйт?

Я кивнула и протянула руку одновременно с Кловисом. Неожиданно староста сильно толкнул меня в бок, и я была вынуждена отступить на пару шагов от стола законника. Однако в руки Кловису «тугумент» так и не попал. Негромко хлопнув ладонью по столу, мэтр Барди строго заявил:

-- Руки уберите, любезный! Девица совершеннолетняя,   и документы я передам ей.

Кловис на мгновение смешался и, отдернув руку, забормотал:

-- Дак оно ить как получается, господин мэтр… она моя как бы невестка, а я как бы старшой… Зачем бы, это самое, бабе важные тугументы в руки-то давать? А ну как утеряет раззява? Я бы уж поберег бы их сам, без бабов! Так оно, значицца, надежнее, кажется.

-- Вы, любезный, на брак никаких документов не предоставили. А посему эти бумаги предназначены девице Рэйт.

-- Так как же?.. как же так-то?! Какие же такие тугументы я могу представить, ежли мы обо всем с ейной мамкой сговорились? Как Бог свят, – выпучив глаза, перекрестился староста. – О приданом и об всем прочем сговорились уже, вот как бох свят!

-- На такой случай, любезный, у вас должно быть разрешение от церкви.  Вот как предоставите мне пасторское благословение, так я и передам паспорт девицы в руки жениху её.  А пока… – законник еле заметно мотнул головой, и сдувшийся Кловис, шумно дыша, шагнул сторону, пропуская меня к столу, к вожделенным «тугументам».

Я взяла бумаги, медленно и внимательно прочитала все, что там написано. Внимательно, потому что для меня было это крайне важно. А медленно потому, что скорость чтения у меня была как у шестилетнего ребенка: неуверенно и по слогам. Я даже поймала себя на том, что от усердия шевелю губами. Такая вот странная проснулась память тела. Однако мэтр Барди меня не торопил и сидел молча, с ничего не выражающим лицом, дожидаясь, пока я завершу чтение.

Потом подвинул ко мне поближе громоздкий книжный том, лежащий в сторонке, и маленькую коробочку с шерстяной подушечкой, пропитанной чернилами.

-- Макните большой палец в чернила, девица Рэйт, и оставьте отпечаток вот здесь, – он пальцем постучал по центру страницы книги.

Я присмотрелась: в редких местах стояли подписи, но большая часть этой страницы пестрела чужими отпечатками пальцев. После меня свои отпечатки, как свидетели, оставили Кловис и тетка Лута. Я же в это время, сложив документы, сунула их в самое надежное место, которое у меня было – под блузку. Кловис неодобрительно посмотрел на мое самоуправство, но спорить при законнике не рискнул. 

В качестве оплаты мэтр Барди затребовал полторы серебряных лиры, и я, развязав узелок, оплатила. Денег было жалко. Но бумаги мне нужны, а мэтр отработал честно. После этого, многословно поблагодарив законника, Кловис начал подталкивать нас с Лутой в спину, приговаривая:

-- Геть отсюдова, коровищи... Господин делами важными занят. А вы туточки стоите, рты пораззявили… Понимание нужно иметь!

Мы вышли на крыльцо, и староста сварливо приказал:

-- Тугументы подай, дура. Не дай Осподь, еще потеряешь, с тебя станется, полоротая.

Мужчины со своей бабулькой, которых все еще не пригласили в кабинет, с любопытством смотрели на нас. И я, торопливо перешагнув две ступеньки крыльца, громко ответила:

-- Спасибо за помощь, дядя Кловис, а только ждать меня не надо. Не так тут и далеко оказалось.  Домой я сама дойду, а сейчас схожу на рынок и кое-что детишкам прикуплю.

Староста одним прыжком неуклюже соскочил с крыльца, очевидно, собираясь меня схватить, но поскользнулся на промокшем снеге и шлепнулся под причитания тетки Луты. Я развернулась и торопливо пошла прочь. Вслед мне неслось:

-- Ах ты, гадина этакая! Глядите, люди добрые, че творит-та! Я ли ей не помощь и опора всяческая? Пожалел убогую, а она, гля, как мне отплатила! Ну ниче, ниче, Увар тебя почтительности поучит…

Я почти бежала, стараясь в то же время не слишком привлекать к себе внимание прохожих. Быстро свернула за один особняк, проскочила небольшую улочку и нырнула в следующий проулок. Голос старосты давно затих вдалеке. Да и не побежал бы он за мной: знает, что все равно вернусь домой.

Остановилась отдышаться у небольшого двухэтажного домика со скрипучим флюгером на крыше, внимательно оглядывая соседние, чтобы не забыть дорогу. Я боялась заблудиться и не найти больше дом мэтра Барди. А мне было жизненно необходимо вернуться и получить нормальную консультацию по местным законам. Насколько этот ублюдочный Увар будет в своем праве, заставляя меня выйти замуж? Судя по недовольству старосты Кловиса, у меня явно есть какие-то варианты.

Пока отдыхала, заметила вдалеке, примерно через квартал, оживленное людское движение. Там или какая-то главная улица, или, возможно, торговое место: просто так люди не топчутся. Вышла из-за угла, оглянулась, запоминая угол, где поворачивала, чтобы потом вернуться по своим следам, и отправилась туда, к людям.

Там оказался небольшой рыночек, где хозяйки торговали только продуктами. Буквально три десятка прилавков, с которых продавали мед, творог и сметану, фрукты и овощи, а также крупы. Там я и увидела те самые яблоки, которые утром несли в корзинах горожанки. Непроизвольно сглотнула слюну и приценилась: за два яблока просили медяк.  Вроде бы и не слишком дорого, только вот медяков у меня не богато.

К сожалению, у меня не было сумки или хотя бы корзины, чтобы действительно купить что-то. Да и времени, по моим представлениям, прошло уже достаточно: вряд ли Кловис до сих пор топчется на крыльце. Так что с огорчением вздохнула и отправилась к приемной мэтра Барди. Даже если мне придется заплатить еще столько же, я хотя бы узнаю, что значит быть наследницей и какие у меня есть права. Ведь какие-то, судя по всему, есть!

Мне пришлось выстоять небольшую очередь. Но когда попала в кабинет законника, он, казалось, совсем не удивился, а напротив, с улыбкой кивнул, как будто я своим приходом подтвердила какие-то его мысли.

-- Так я и думал! Что ж, присаживайтесь, девица Рэйт. Предполагаю, что  разговор будет долгим…

Кабинет законника я покинула далеко за полдень. Медленно шла в сторону того самого увиденного раньше рыночка и размышляла о словах мэтра Барди.

Если смотреть с точки зрения местных законов, то положение у меня было замечательно простым и прочным: я являюсь единственной наследницей дома и огородного участка. Они принадлежат мне без каких-либо условий. А вот если смотреть с точки зрения реальности, то положение было не столь радужное.

Как сказал почтенный мэтр: «…Закон не может поспеть повсюду. Принуждать к браку незаконно, но ведь вы не сможете доказать, что это было принуждение. Вы, девица Рэйт, просто не найдете свидетелей. Ваши соседи… они, скорее всего, побоятся вмешиваться. Староста ваш, конечно, тот еще разбойник, но поди докажи такое…».

Впрочем, советы мне мэтр тоже дал, и совсем не плохие, достаточно толковые. У меня даже возник некий план. Сейчас моя задача: уцелеть до того момента, как я смогу привести этот план в исполнение. Опять же, проблем мало не бывает: словно в воздухе подвисли жизни и права малышки Джейд и Ирвина.

– У них нет права на наследство, и потому муж ваш, буде такой появится, сможет поступить с ними как ему угодно. Даже выгнать за ворота, – мэтр немного помолчал и добавил: – Скорее всего, именно этим вас и будут шантажировать, девица Рэйт, – и тут же обеспокоенно спросил: – Вы понимаете, что значит слово «шантаж»?

-- Понимаю, мэтр Барди. Учили меня мало, но я старалась запомнить побольше. -- На самом деле, я понятия не имела, где настоящая Элли научилась читать, пусть и медленно, по слогам. Но даже это скромное умение поможет мне выжить.

-- Я заметил, вы отличались от ваших спутников. -- кивнул мэтр. -- Жаль будет, если вы с вашим наследством попадете к такому вот Кловису в дом. Так вот, девица Рэйт, по поводу детей... С моей точки зрения, вариантов у вас не так и много.
Шла я неторопливо и пыталась связать в уме все полученные сведения, добавляя к своему плану различные мелкие детали и уточнения. И, одновременно, думала о возвращении домой. Надо узнать, что стало с убийцей матери. Надо придумать, как, хотя бы на время, защитится от притязаний старосты. Единственное, что я могла противопоставить грубой силе – это точно такую же грубую силу. Страшно…
Начать я все же решила не с драки, а с обращения в церковь.
Долго искала, где можно приобрести корзинку. Нашла. Вернулась на рынок и прикупила небольшой глиняный горшочек мёда, два яблока и малую мерку изюма -- его мне насыпали в фунтик из серой бумаги. Он, в отличии от мёда, оказался на удивление недорогим. Сверху добавила каравай белого хлеба и, решив, что и так нагрузилась достаточно, отправилась в сторону своего села.

Называлось оно, как я выяснила из собственных «тугументов», Пригородное. И, скорее всего, через пятнадцати-двадцати лет с городом срастётся. Так что, по словам мэтра Барди, разница в цене на сельское и городское жилье окажется не такой уж и большой.

– Тем более, если вы, девица Рэйт, выберете жильё не в центре города, а на окраине, – уточнил законник. -- Учтите, что при этом вы останетесь без огорода. Вам придется искать работу, чтобы выжить, а это не так просто для молодой женщины.

Советы законника касались не только местных правил, но и обычных жизненных проблем. В целом мэтр вел себя со мной вежливо, даже благосклонно. Думаю, это на контрасте моего поведения с подобострастными и, одновременно – наглыми, манерами Кловиса. А может быть, мэтру просто стало меня жалко. Деньги он за консультацию взял, но сумма была даже меньше, чем я отдала при получении документов.

Дорогу к селу я нашла легко. А вот на подходе мне пришлось уточнять у едущих по дороге путников, как найти местный храм и как зовут священника. Благо, что нашлись знающие и растолковали, куда идти. Церквушка оказалась небольшая и невысокая, чисто выбеленная и от того контрастировала с серыми грязноватыми домами рядом. За этими домами ее было почти не видно, да и находилась она, как выяснилось, на другом конце села. Сама я могла и вовсе не найти. Зато у человека рядом с церковью возникало чувство, что там, за добротными дверями храма, существует какая-то другая, чистая и красивая жизнь. Обман, конечно, но очень притягательный.

Прямо к стене церкви примостился длинненький ладный домик, хорошенький, как игрушка: на окнах белоснежные занавесочки, из кирпичной трубы легкий дымок к небу. А на чистом крыльце – прислоненный к стенке веник, чтобы смести с сапог снег и уличную грязь. Постучала…

Дверь мне открыла служанка в белом чепце и белом же переднике. Мне, уже привыкшей видеть местных в грязных заштопанных шмотках, эта пышнотелая румяная тетушка показалась воплощением домашнего уюта. Строго нахмурив брови, она спросила:

– Чего тебе?

-- Я хотела бы поговорить с отцом Паулем.

-- От в церковь придешь, там и поговоришь, – служанка попробовала захлопнуть створки, но я нахально сунула ногу в огромном сапоге между порогом и дверью.

-- Ишь ты, чего творит! – голос ее стал слегка визгливым от возмущения.

-- Кто там пришел, Эрнестина? – раздался вопрос откуда-то из глубины домика.

-- Девка какая-то нахальная, господин пастор, – возмущенно глядя мне в глаза, крикнула в ответ женщина.

-- Ну, пропусти ее, пожалуй… – раздался не слишком довольный голос.

-- Вот еще! – прошипела служанка, неожиданно сильно толкая меня в грудь.

Я невольно отступила, и дверь щёлкнула у меня перед носом…

Может быть, живя в этом мире, я слегка одичала, но страха перед этой чистенькой теткой у меня не было совершенно. Зато у меня была цель, и я собиралась ее добиться. А потому забарабанила в дверь обоими кулаками. Через некоторое время вредная баба все же вынуждена была впустить меня, прикусив от негодования нижнюю губу. Впрочем, в комнату она меня не впустила, загородив проход:

-- Стой здесь и жди! Неча мне тута грязи таскать! Сейчас господин пастор выйдет.

Господин пастор оказался довольно пожилым, сахарно сладким старичком с длинными белоснежными кудрями, декоративно разложенными по плечам вишневой бархатной домашней куртки. Он действительно вышел в небольшую прихожую и, присев на уютный стульчик, окинул меня внимательным взглядом:

-- Говори, дочь моя, какая беда вынуждает тебя беспокоить меня в это время? – он вздохнул, благочестиво перекрестился и картинно сложил сухонькие ручки на коленочках.