Заброшенная усадьба

«Тоненький, что тростиночка! А глазищи-то так и горят. Ах ты, зазнобушка моя! Ах, погибель!».

Евгения Львовна, полулежа на оттоманке, делала вид, что читает, сама же, перелистывая страницы белыми пальчиками, следила за гувернером, как хищный зверь тигра. Молодой человек, войдя в комнату, повел себя странно: вдруг, как лунатик, ни с того ни с сего направился зачем-то к окну и стал глазеть во двор, будто сроду не видал старой липы с вороньими гнездами над берегом Яузы. Потом повернулся, устремился было к Евгении Львовне, но по дороге споткнулся о столик, поймал на лету табакерку, лежавшую там для красоты, и принялся вертеть ее так и сяк.

«Эк его корежит, – думала барыня, прикрыв усмешку книжкой. – Ясно дело, не про Колькино ученье пришел докладывать. Сердечко ведь не каменное. Почуяло страсть мою, откликнулось. Сейчас изольет душеньку. Ну же, дролечка, не томи! Иди ко мне скорее! Что ж ты телишься!! Уж моченьки моей нету ждать!»

Глубоко вздохнув, юноша неверными шагами подошел к барыне, встал чуть не по стойке «смирно».

«Чисто красна девица! Ой, мешкотно с ним будет в постельке-то!»

Юноша молчал. Он то бледнел, то краснел, то вздыхал из глубины души.

Барыне надоело ждать. Она села, спустила на пол ножки в расшитых туфельках, положила книжку домиком, ленивой рукой поправила локоны.

– Что имеете сказать, Петр Иванович?

– Имею… – и вдруг, шагнув близко, почти наступив на раскинутые юбки, заговорил страстно. – Не погубите, Евгения Львовна. Счастье мое, самая жизнь моя в руках ваших!

«Ишь, шпарит, как по писаному! Ай, хорош! Ай, горяч!»

– Никак не пойму, о чем вы это вы, – отвечала она, жмурясь, что сытая кошка на сметану. А сама из-под ресниц любовалась прямыми шелкОвыми бровями, румянцем на белой коже. Грудь ее волновалась под капотом. Ах, и в юности она так не влюблялась, как ныне, на склоне лет! Принес же дьявол этого Петра Ивановича! Что творит с ней, проклятый! А ведь еще даже за ручку не брал.

Лицо молодого человека пошло пятнами.

– Видите ли, я получил наследство, маленькое, но все же… Теперь имею средства. Боже, о чем я толкую! Прошу вас, – сказавши так, он поклонился со всем почтением и даже ладони перед грудью сложил, как на молитве, – прошу, позвольте мне выкупить Анну Ильиничну.

До Евгении Львовны, млеющей от созерцания предмета своей страсти, смысл сказанного дошел не сразу.

– Что?! Какую еще Анну Ильиничну? О чем это вы?!

– Об Анюте, комнатной девушке вашей.

– На что тебе Нюшка?

– Любим мы друг друга, пожениться хотим. Не погубите, Евгения Львовна. Отпустите Анну! Денно и нощно бога за вас молить будем до скончания века нашего, и детям заповедаем.

 Петр Иванович встал на колени.

Тут из-за дверной драпировки выскользнула Нюшка, змея подколодная, разлучница бесстыжая. Подслушивала, видать, караулила, тихоня. Скользнув по паркету, бросилась на колени рядом с негодяем.

– Не погубите, матушка барыня Евгения Львовна!

Евгению Львовну словно кнутовищем в грудь толкнули. Давно не получала она такого реприманда. Сердце остановилось. Тьма застлала зрение. Дыхание сперло. Поэтому, вскочив, не сразу смогла и выговорить:

– На ко… На конюшню! Запорю! Обоих! Злодеи! Воры! Пров! Фишка!

Заграничного флера как не бывало – барыня-крепостница во всей красе стояла перед холопами!

– Мигом позову, матушка-барыня, коль изволите! – Просунула в другую дверь морщинистое личико приживалка Лушка. И эта подслушивала. – Химка, дуй мухой в людскую! Барыня Прова с Фишкой кличут!

Тут куча народу набежала – откуда только взялись! Полон дом бездельников! Схватили Петра Ивановича, схватили бьющуюся в истерике Нюшку. За руки, за плечи держат.

Петр Иванович руки челядинцев отвел, сказал голосом, звенящим, как перетянутая струна – вот-вот лопнет.

– Позвольте напомнить, Евгения Львовна, что я не есть ваш крепостной, и хоть я и не из дворянского звания, закон не велит…

– Плевать мне на закон! Я здесь закон! – завизжала барыня. Приблизила страшные налитые кровью глаза к перепуганным глазенкам учителишки, отнявшего у нее самое дорогое, самое распрекрасное, что бывает в жизни. – Ненавижу! Не-на-ви-жу! На конюшню!

Потащили. Нюшка выла в голос, а Петр Иванович шел за ней следом, бледный, что восковой херувим – хоть в гроб клади. А что он мог поделать? Барыня в своем праве.

На конюшне пьяный Пров – мужик здоровенный, на медведя в одиночку ходил –  уже рукава засучивал, а жилистый Фишка кнуты готовил.

Подошла Евгения Львовна к Петру, и, глядя в его личико белое, нежное, отныне навеки потерянное, процедила:

– Тебя я и пальцем не трону, ушлепок! Какое счастье профукал! Теперь стой и любуйся, как невесту твою засекут.

Мигнула конюхам, мужики гувернера вмиг схватили – не двинешься!

Так он и глядел, как Анюту в два кнута хлещут. Лица ему отвернуть не давали, веки насильно пальцами держали. Вначале девка визжала тоненько, потом стала орать вовсе дурниной, потом все тише, тише, захрипела и смолкла. Только Петр Иванович этого не видел – сомлел. Тут его на навоз и опустили.

Подошла барыня, пнула шитой туфелькой.

«Ненавижу!»

– Этого свезите в Лихоборские болота и бросьте, – такая злоба в голосе клокотала, что аж Пров протрезвел. – Пусть выбирается, как знает. И стерву – с ним, ни дна ей, ни покрышки!

С тех пор барыня дергаться начала, как порченая, и шептать «ненавижу». Вроде кликушества с ней приключилось. Людям же ее и вовсе житья не стало. Только недолго она народ мучила, сама померла вскорости - сожрала ее ненависть.

Два века спустя.

Бутылка шампанского была нацелена в люстру, как ракета. Вокруг располагались: букет белых роз, оливье, салат из крабовых палочек (Аленкин любимый) и заказные пироги.

С тех пор, как не стало папы, прошло пять лет, но Аленка по-прежнему боялась любых неожиданностей.

– Что за праздник? – спросила она с подозрением.

– Садитесь, садитесь!

Мама с дядей Петей задвигали стульями и уселись, сияя, как на рекламной картинке, хотя при этом почему-то виновато переглядывались.

Села и Лена.

Дядя Петя взял бутылку и стал обдирать фольгу с горлышка. Потом открутил проволочку, дождался, пока пробка выползет в ладонь. Из горлышка пошел дымок, как из дула пистолета после выстрела.

Что-то этот внезапный праздник Аленке совсем не нравился.

Ей тоже поставили бокал. Дядя Петя налил вначале маме, потом себе, а потом девочке, так что пена поднялась над краями мягким блином.

– Куда ты! Разве можно столько Ленке?! – всполошилась мама.

– Сегодня можно! К тому же я уверен, она давно за гаражами пьет с приятелями какую-нибудь «Отвертку». Или «Радугу»

Он подмигнул Лене. Думал – по-свойски, а вышло – гадко.

– Ну, за новую семью!

Лена считала себя тормозом. Знала, что не сразу реагирует на события. Иногда такое качество выручало ее, спасало от неловкости. Видно, она произошла от обезьянки, которая при опасности затаивалась в кустах. Оттого и выжила.

Поэтому девочка ничего не сказала.

Сказала мама. Торжественно, подняв бокал с салютом пузырьков.

– Леночка! Поздравь нас! Сегодня мы с дядей Петей расписались.

– С каким «дядей Петей»? С Петром! – пробасил новоявленный отчим. – Она уже большая девочка.

Ленке сразу припомнилась Лолита и вообще истории о материнских сожителях, пристающих к дочерям. Честно говоря, дядя Петя не давал ни малейшего повода так думать.

– А че тогда не в ресторане празднуем? – брякнула она, будто это было самое важное.

Мама с Петром переглянулись.

– Ради экономии, – пробасил дядя Петя, – потому что...

«Потому что ты – жадина!»

– Аленушка, – сказала мама, вся сияя дивным светом, – потому что наша семья скоро вырастет. У тебя будет братик.

«И треснул мир напополам!»

Ленка осталась на отколовшейся половине одна-одинешенька. Ее уносило в туман и холод мертвого океана, прочь от солнечной половины, где цвело лето, жили люди, и мама хлопотала о новой семье без нее, без нее, без нее…

Оказывается, она вбежала в свою комнату и захлопнула дверь. Защелки не имелось, поэтому она придвинула к двери тумбочку и подволокла стол, уронив при этом лампу.

Мама стучала в дверь

– Лена! Леночка!

– Зря мы ее так сразу огорошили, – басил дядя Петя. – Оставь ее. Дай время привыкнуть.

И мама послушалась этого чужого человека и ушла прочь от родной дочери, унося в животе его отродье.

Вначале Лена даже плакать не могла, вцепилась зубами в подушку и трясла ее, как бобик. Потом пришли слезы. Она лежала ничком, а слезы текли и впитывались в подушку, будто специально придуманную для этого. Постепенно стала прислушиваться, что происходит за дверью. Судя по всему, праздник не удался. Тихие переговоры (слов не разобрать), позвякивание посуды (наверное, Петька жрал салат в три горла). Потом шум воды. Мама подошла к двери

–- Леночка, – позвала осторожно.

Бывшая дочка, а теперь никому не нужная падчерица, чужая и брошенная, лежала, как убитая.

– Шпит, - прошамкал Петька с набитым ртом. – Пушть.

– Леночка, – сказала мама, – мы с Петей пойдем, в парке погуляем недолго, ладно? Выйди, детка, покушай. Пирог такой вкусный. Оливье удался. Я люблю тебя.

Интересно, зачем все это говорить, если, по их мнению, она спит?

Потом шаги удалились, стихла возня в прихожей и аккуратно захлопнулась входная дверь.

Лена полежала для верности еще немного, вскочила и стала действовать.

Вытрясла из школьного рюкзака вещи. Больше они ей не понадобятся. Бросила туда худи, пару футболок, охапку трусов. Трусы нехорошо класть без пакета. Пакеты хранились на кухне. Поэтому пришлось отодвинуть баррикаду и протиснуться через щелку в большой мир.

Вначале заглянула в залу. Мама накрыла пироги полотенцем. Лена приподняла краешек: мясной и сметанник. Мама знает, что она любит с лососем. Значит, заказала по Петькиному вкусу. Проснувшийся было аппетит сразу увял, даже затошнило.

Лена отвернулась от еды, пошла на кухню.

Взяла пакет, сложила туда трусы и прокладки. В наружный рюкзачный карман – телефон и зарядник. В маленький внутренний кармашек – карточку. В карман побольше – кошелек с наличкой. Не густо, но и не пусто. Сойдет на первое время.

Неужели, все?! Огляделась. Отцепила с упавшей лампы брелок - зайчик в балетной пачке. Это папа подарил ей – кролику по году рождения, в детстве мечтавшей стать балериной.

Теперь все. Уходить не жалко. Ненавижу!

Рассказывать, как прошел первый бомжовский день Лены, довольно скучно. Девушку буквально водило кругами по району – она физически не могла уйти далеко от дома. Зато грамотно, как в кино, избавилась от банковской карточки и телефона, чтоб стать невидимой для электронного слежения. Обдумывала, как добраться на перекладных до теплого моря. Бекграундом всех этих вполне разумных мыслей шло: «Ненавижу! Маму, Петьку, их отродье, папу, который бросил меня на этих монстров, ненавижу себя, ненавижу всех!». От мысли позвонить подругам становилось тошно. Хотелось затаиться, и чтоб все стало, как раньше.

Деньги таяли катастрофически, но это мало ее беспокоило. Глотая шаурму вперемешку со слезами, Ленка обдумывала способ самоубийства: спрыгнуть с высоты, броситься под поезд в метро – и мрачно злорадствовала, предвкушая, как будет убиваться мама, и как она выгонит Петьку, и ребенок его родится мертвым, и тогда мама захочет вернуть дочь, но будет поздно, поздно, поздно, и она будет страдать еще хуже, чем Ленка страдает сейчас.

В двенадцатом часу вечера ее выставили из зала ожидания на Курском вокзале, как безбилетницу, и она пошла, куда ноги несут, по кривым горбатым улочкам, мимо развалин особнячков в строительных сетках, жутких в полумраке, и спустилась к Яузе.

Заблестело и зашумело шоссе вдоль набережной, несмотря на поздний час, полное автомобилей. На другом берегу чернел высокий косогор, на нем – парк с заброшенной усадьбой. Однажды их класс водили туда убираться, называя это «практикой». Почему-то Лену потянуло в этот парк, словно там сохранились счастливые времена. Точно что-то звало ее туда.

«Ты же видишь: я вот-вот растаю! Приведи мне тело!» – требовала часть некой сущности, бывшая давным-давно Евгенией Львовной, от другой части, бывшей в те же, давно забытые, времена, Анютой. Вместе они составляли единое целое.

Анюта при жизни не могла помыслить себя отдельно от барыни. Она была как рука или нога, которой голова – барыня – приказывает шевелиться и работать. Да что там руки-ноги, без них человек прожить может. Она была куда нужнее – как живот, или спина, например. Потому барыня и померла вскорости, как Анюты не стало. Саму же Анюту напоследок бес попутал, поймал на слабости к красивым мужчинам: взбрело дурочке в голову, что она может уйти от барыни, зажить своей жизнью, своим домом, мужней женой. Ан нет! Одной без другой никуда. Анюта считала барыню во всем правой. А что та казнила ее лютой смертью, так ведь от большой обиды – значит, любила крепко, не могла простить предательства. Зато теперь они навечно вместе.

«Где ты, мать моя, развеялась, что ли? Видишь, плохо мне, едва держусь, помру вот-вот» – раздраженно повторила барыня.

Анюта подумала, что едва ли мертвое может умереть. Барыня услышала ее мысли как собственные – вот уже два века у них все было общим.

«Не умничай! Вот сгину, и тебя тоже разнесет ветер! Ступай за телом!»

Анюта послушно отделилась от общего энергоинформационного сгустка (так нынче говорят, а раньше называли просто – призрак), и поднялась высоко над развалинами усадьбы. Город вокруг разросся необычайно, но их обитель оставалась нетронутой. Когда-то тут хотели устроить парк развлечений – не вышло, музей – не получилось, учреждения вселяли разные – опять все разваливалось. Так и остался посередине города заброшенный пятачок. Барыня цепко держалась за свои кирпичи, а Анюта – за барыню. Город сиял огнями, усадьба же выглядела сверху черным пятном, кострищем, где все выгорело.

Городских огней Анюта не замечала. Они не были ей интересны. Она разглядывала человечьи души, светившиеся малыми огонечками. Огоньки текли по улицам, как кровь по венам. Алые - страсть, золотые – любовь, розовые – нежность; желто-зеленые, как желчь – обида; синие с серым отливом – тоска. Ух, сколько их здесь было! Некоторые чувства и цвета Анюта даже назвать не умела.

В отдалении от барыни Анюте думалось вольнее. Она принялась горько сетовать, зачем на днях разболталась со щеголеватым духом с Немецкого кладбища. Уж пора бы зарубить на носу, что от мужчин одни напасти – а поди ж ты, как встретишь любезника, так и подхватит, и понесет тебя, будто ветром – опомнишься, когда в беду вляпаешься. Дух красавца-офицера болтал, якобы при жизни слышал от самого великого колдуна Брюса, будто есть способ бестелесному призраку войти в живое тело и прожить в нем еще одну полноценную жизнь. Главное условие – хозяин тела и призрак должны испытывать одинаковые чувства, тогда соединение произойдет само собой и будет крепким. Анюта выбросила из головы болтовню красивого офицера, а вот барыня, быстро проглядев память вернувшейся домой девушки, как она всегда делала для развлечения, загорелась идеей снова сделаться телесной.

И вот Анюта, вместо того, чтоб нежиться в лунном свете, искала теперь человека, ненавидевшего все и вся в этом мире – дух барыни войдет в тело такого легко, как по маслу. Казалось, найти его нетрудно – вон сколько ненавистников бродит по улицам, светясь ярко-оранжевым с черной середкой – пожирает их пламя злобы. И как только весь этот городской люд вместе уживается?

Не успела Анюта пофилософствовать, как увидела огонек, по всем меркам пригодный: оранжевую звездочку, затянутую сверху голубым дымком тоски и обиды, к тому же размытую усталостью, то есть, особо восприимчивую к зову. Обычно Анюта приводила людей к барыне для развлечения и пополнения сил, или энергии, как по-модному называли призрачную пищу недавно преставившиеся души, с которыми Анюта любила поболтать, выходя по барским поручениям в город.

Заманенные в усадьбу бедняги выбирались из парка утром постаревшими, а то и поседевшими – все как один потрясенные, и отправлялись неверными шагами по домам, иные - сразу в винную лавку, а кто, бывало, и в сумасшедший дом.  

Привести человека ради тела барыня приказала впервые. Анюта нервничала, боясь не угодить. Впрочем, барыня рассердится в любом случае. Более тревожила неприкаянную Анютину душу своя судьба – вряд ли Евгения Львовна, обретя тело, останется жить в развалинах. Куда тогда деваться Анюте? Но хозяйский приказ нельзя не исполнить.

Затененный дымкой оранжевый огонек приближался без всякого зова. Ближе рассмотреть его Анюте не удавалось – мешала Яуза. Призраки не могут пересекать водные преграды.

Достигнув реки, огонек двинулся вдоль берега. И тут уж Анюта принялась звать неистово и, в конце концов, «докричалась». Огонечек остановился, помедлил у ограды, взошел на мостик, выгнутый дугой, как ручка корзины, поднялся к верхней точке, постоял там, сверкая камешком в перстне, и стал спускаться на нужный берег. Анюта подлетела ближе, определила, что это девушка, совсем молоденькая – вот повезло! Мог оказаться парнишка – нынче по одежде да по волосам не враз поймешь. А захочет ли Евгения Львовна принять мужской облик? Это вопрос. А эта по всем статьям подходит. Молодое тело долго послужит барыне. На Евгению Львовну, конечно, трудно угодить, но девчушка попалась ладная да пригожая. Анюта и сама не прочь в такую вселиться.

Дальше дело знакомое – вытянуть из ментального тела дурочки как бы невидимую узду и вести в нужную сторону. Вот какие ученые слова она теперь знает, а раньше говорили просто – душа, не мудрствуя лукаво.

Но, главное – отгородиться от чувств пленницы, а то может быть больно.

 Лену, как магнитом, тянуло в заброшку. Разум твердил ей, что это плохая идея.  Днем в старом парке с руинами дворца, может, и приятно, но ночью стремно – вдруг там бомжи? Но она устала ужасно – никогда не проводила столько времени на ногах - и вообще привыкла ночью спать. По воспоминаниям, в парке имелись остатки беседки, забранные остатками же забора – получалось вроде домика. Если пролезть внутрь, то можно вздремнуть, подложив под голову рюкзак. Летняя ночь теплая.

Она перешла реку по горбатому мостику, подождала, когда красный свет остановит поток машин, и полезла вверх по склону, цепляясь за траву, как бывалый горный турист.

Перевалилась через низкую оградку. Похоже, со времен их «практики» в этом парке никто не прибирался. В траве блестели бутылки и пивные банки, привидениями шевелились пакеты на ветвях, постаменты бывших статуй выглядели надгробьями.

Беседка никуда не делась. Купол ее, мохнатый от поросли, возвышался над забором.

– Криповенько! – пробормотала Лена, стараясь подбодрить себя звуком собственного голоса. Гораздо разумнее переночевать в подъезде, на лестнице, но усталость вдруг навалилась непомерной тяжестью. Лена подумала, что чуток передохнет, раз уж забрела сюда, и перейдет в другое место.

Держась черных густых теней, девочка подбиралась к беседке. Парк казался безлюдным. Похоже, ей повезло: бомжей здесь не было. Не опасно ли спать под ветхим куполом – вдруг упадет камень?

О том, чтоб вернуться домой, не было и речи. При мысли о мамином предательстве ненависть вспыхивала костром, в который бросили охапку сухих веток. В остальное же время беглянка чувствовала себя слабой, несчастной и брошенной, и хлюпала носом, удерживая слезы внутри.

«Мать моя, тебя только за смертью посылать! Где тело-то?»

«Привела, матушка-барыня! Вон у беседки стоит»

«Потемнее места не нашла?! Выведи на свет! Всему-то тебя учить надо!» – Это был чистейший воды каприз, поскольку призраки прекрасно видят даже в кромешной тьме.

Лена вдруг зачем-то пошла к забору, освещенному совместным светом луны и городских огней.

«Вот дура-то! Где только такую выкопала? Худая, да оборванка!»

«Хорошая, матушка-барыня. В рассветной поре девушка. Чисто розан в росе!»

«Розан! Цапнула, небось, какая попалась, и выхваляешь, как на торгу! Я тебя, негодяйку, насквозь вижу. Совсем не заботишься о хозяйке. Любую дрянь готова всучить, лишь бы не работать. Бить бы тебя, да нечем, – Тут бывшая Евгения Львовна, заглянув в Анютины воспоминания, замолчала. Она никогда не выходила из усадьбы, море городских огней подавляло и пугало ее. Рабыня гораздо лучше разбиралась в нынешней жизни.

«Ну, что вытаращилась? Поводи девку туда-сюда, погляжу, что за розан ты мне сватаешь. Может, она хромая какая, аль кривобокая».

Лена, послушная Анюте, медленно побрела в обход беседки, ведя пальцами по беленым доскам. Она считала, что ищет лазейку. Новый забор сколотили на совесть: из толстого теса, без единой щелки. И высокий – не перелезешь. Это и к лучшему. Раз ночевать негде – надо уходить. И думать тут нечего.

«И впрямь, молоденькая, – смягчаясь, бормотала под нос Евгения Львовна. – Ровесницу себе моя дура выбрала»

«Даже моложе меня чуток будет. Я на шестнадцатом году жизни лишилась» – вставила словоохотливая Анюта.

«А тоща-то, тоща! Ни титек, ни задницы!»

«Нынче так модно».

«Врешь, бесстыжая! Мужикам во все времена держаться за что-то надобно!»

Раздался ужасный, леденящий душу вопль, от которого волосы встают дыбом, и сердце падает в пятки. Низкая тень метнулась наискосок через лужайку и исчезла во мраке – это в кустах поссорились кошки. Аленка вздрогнула и будто проснувшись, стала озираться. «Что я здесь делаю?» – подумала девочка.

Анюта еле успела подхватить порвавшуюся невидимую узду. Лена снова покорно побрела вдоль забора

Как-то ни странно, после маленького происшествия барыня стала благосклоннее поглядывать на предназначенное ей тело.

«Личико смазливое, ишь, встрепенулась, будто птичка… Приодеть, так недурна будет. А чего это она в штаны вырядилась? Не фиглярка ли?»

«Сейчас все так носят», – рассеянно пояснила Анюта, еще не пришедшая в себя от усилия.

«Кто такая? Где живет?»

«Как же я узнаю, коль вы мне времени совсем не дали».

«Нюшка! Не забывайся!»

«Простите, матушка-барыня!»

«То-то! А, знаешь, лучше добудь мне младенца женского пола. С самых первых дней жить начну».

«Как вы с вашей душой, да в несмышленое дите вселитесь!» – вскричала служанка.

«Тоже верно, неохота в мокрых пеленках валандаться. Да и мрут младенцы часто».

Анюта же имела в виду совсем другое. Где она найдет младенца, ненавидящего весь мир? А без соответствия чувств духу с живым телом не соединиться. Так говорил знакомый Брюса.

«Куда денется душа этой злюки, когда Евгения Львовна займет ее тело? Неважно. Вот что станется со мною?» – подумала Анюта. И вдруг со всей ясностью поняла, что останется одна, без барыни, и ветер будет носить неприкаянную душу над огромным городом, и будет она плакать, выть в потоках московского грязного воздуха…

«Эй, Нюшка, померла, что ль! Отведи девку в людскую и держи там, чтоб не убрела куда. Я думать буду». И барыня величаво поплыла сквозь руины дворца в свой будуар.

«Пойдем!» – Анюта с ненавистью дернула девчонку за незримую узду. И застыла.

Ненависть! Это чувство она испытала впервые, и оно ей понравилось. Анюта осознала, что существует. Прежде она всегда подчинялась кому-то: барыне, Петру Ивановичу с его сладкими речами и слабыми объятиями, да любому, кто вздумал бы ею командовать.

А тут она впервые поняла, что может делать что-то, не спросясь. Да еще как поняла! Анюте показалось, будто она только что родилась. Необходимо было разобраться в новорожденных желаниях.

Пришлось даже остановиться: незнакомая умственная работа требовала всех сил. Конечно, она хочет остаться с барыней – это ясно. А тощая девка в штанах ей мешает. Оттого Анюта и ненавидит разлучницу. Тут все просто. Но ослушаться барыни она не может, и разозлиться на нее тоже. И это все осложняет.

Вот такая карусель. Что же делать?

Какое счастье, что барыня у себя в будуаре не слышит крамольных мыслей, и Анюта может схитрить: опозорит девку, выставит ее негодной, может, даже изуродует. На что барыне вселяться в одноглазую?

Вот Анюта и останется при хозяйке. Надо только хорошенько спрятать свои намеренья, чтоб барыня их не проведала. Например, можно петь «Есть кусточек среди поля, одинешенек стоит». Барыня облает за неурочное пение, но настоящих-то мыслей не услышит.

Выгонит девку. А уж следующее тело Анюта постарается добыть совсем негодное. Старое, или уродливое, или вовсе мужское. Барыня повыбирает, повыбирает, не найдет подходящего, да и плюнет. И потечет время для них по-прежнему.

Призрачная рабыня даже засмеялась – до того хорошо все рассудила! Она дернула за невидимую узду, но рука улетела в пустоту – повод свободно висел, ни к чему не привязанный! Задумавшись, она позабыла про девчонку, потеряла над ней власть и не заметила, как та сбежала.

И гордая Анюта, вознесшаяся было в мыслях выше хозяйки, вмиг сделалась Анютой прежней, ничтожной.

«Ой, мамочка моя родная, что же я натворила-то! Сживет меня со света барыня Евгения Львовна! И права будет! Где же я теперь окаянную девку сыщу?» – она заметалась, проносясь сквозь развалины стен и одичавшие кусты шиповника и боярышника. Шипы не могли причинить вреда призрачному телу Анюты, а той со страху и в голову не приходило, что едва ли живая девушка сможет забраться в непроходимые колючки.

Лена не подозревала, какие страсти творятся вокруг нее. Она просто вдруг обнаружила себя стоящей перед входом в заброшенный дворец – иначе такой большой усадебный дом и не назовешь.

«Совсем я устала, – подумала девочка, – сплю на ходу. Нет, надо передохнуть. Спрячусь тут, передохну немножко».

Она поднялась по бывшей лестнице, теперь превратившуюся в осыпь щебня, наклонившись, пролезла в дыру на месте выбитой филенки.

Внутри, слава богу, не воняло.  Откуда-то сверху пробивался бледный луч, точнее пучок лучей. Под ним громоздилось нечто светлое, вроде огромного совка снегоуборочной машины, направленного на пришелицу. Когда глаза немного освоились, Лена поняла, что стоит перед помпезной лестницей, двумя полукружьями поднимавшейся к освещенной лучом площадке, и уходящей выше во мрак.

«Ух ты!»

Ей тут же захотелось быть красавицей в диадеме и бальном платье, и встречать гостей. В темноте лестница казалась целой, но Лена поостереглась подниматься по ней, а решила устроиться где-нибудь под ступеньками.

 Не дожидаясь, когда глаза окончательно привыкнут к полумраку, девочка стала ощупью пробираться вокруг лестничного крыла. Она поглядывала на луч, словно он помогал ей лучше видеть, и вдруг краем глаза заметила в слоистом луче фигуру дамы, складки ее платья состояли из теней и света. Лена вздрогнула и уставилась на явление в упор. Дама никуда не делась. Теперь Лена хорошо различала прическу с локонами по бокам лица, кружева, блеск ожерелья. Дама плыла в луче, оставаясь при этом на месте, как это делают пылинки, но потом все же покинула пределы света и пропала. Лена, будучи тормозом, стояла, открывши рот, и смотрела на пустой луч. В голове у нее было так же пусто – даже самой маломальской мыслишки не было. А что тут можно подумать?

«Нюшка! Аль провалилась! Где тебя черти носят?!»

Анюта, не медля, явилась на зов, предстала перед барыней, как лист перед травой, и с облегчением увидела, что пропавшая девка тоже находится здесь, причем уже готовенькая, обомлевшая.

«Надумала я! – объявила барыня. – Все равно лучшего тела от тебя не дождешься! Да и ненадолго это – на полвека, не боле. Давай одевай меня в нее – как там тебя научили?»

Сбывалось страшное Анютино предвиденье. Ничегошеньки она не успела. Сейчас барыня уйдет в девкином теле и бросит ее! Надо что-то делать!

«Есть кусточек середь поля

Одинешенек стоит.

Он не сохнет и не вянет…», – затянула она, чтоб заглушить крамольные мысли.

«Ты что, мать моя, сдурела, воешь, как на похоронах? Я тебе чего приказала?»

Анюта оглядела девчонку. Конечно, та замерла не по барской воле. Евгения Львовна и пальцем не шевельнула бы, чтоб остановить пленницу – на то у нее имелась Анюта. Девчонка сама застыла от страха.

Оранжевое пламя ненависти, недавно окружавшее злюку, сжалось теперь в крохотную искорку, не более зрачка, да и ту затопляло дрожащее свечение мерзкого цвета холодной перловки. Анюта хорошо знала этот цвет животного страха.  Все без исключения попадавшие в усадьбу начинали светиться так же, после того, как Анюта с ними поиграет. А эта уже готовенькая допреж начала игры! Никак, барыню заметила? Ишь, какие мы нежные! Анюта облетела девку кругом, прикидывая, как объяснить барыне, что в нынешнем состоянии девчонка не годится – разозлить ее надо, а это очень трудно, почти невозможно, коль она уже испугалась. Лучше забрать у ее силы, да и выбросить.

«Это ты меня учить вздумала! – возмутилась барыня. – Больно много о себе возомнила!»

  Вот у Евгении Львовны оранжевое пламя светилось, что закат на ветру – ярилась она на Анютку, да и на весь свет заодно.

«Ненавижу тебя, злыдню! Только и знаешь, что гадить!» – ругалась барыня.

 Евгения Львовна подлетела к девчонке, повернулась задом и попыталась надеть ее, как шубу, услужливо поданную. Конечно, у нее ничего не вышло. Она пыталась войти передом, и боком, и присев, и еще по-всякому, много раз, и все без толку. Топотала, как петух вокруг курицы.

Анюте уж впору было затянуть песню про кусточек, так смешно у барыни выходило, что мысли крамольные сами на ум лезли, но та ее опередила:

«Чего лыбишься! Помогай, давай!» – даже ругаться забыла, уж так ей не терпелось почувствовать себя живой и молоденькой.

Остолбеневшая от встречи с призраком, Лена медленно приходила в себя, но при этом чувствовала себя очень и очень странно. Леденящий туман окутывал ее. Причем то и дело ее как бы пронзало холодными иглами – это призрачная Евгения Львовна раз за разом безуспешно пыталась влезть в нее и проходила насквозь.

«Барыня, барыня! Девка-то ума решилась со страху. Не годна она ноне!  Нипочем в такую не войти!»

«Ну, так приводи ее в чувства скорее! Только и умеешь пугать, дура поротая! Нет, чтобы что бы барыне потрафить! Про все мне думать самой приходится!»

А Анюте того и надо было!

Свернула она кульком, кулаком собственные страхи, в глубинах души обретавшиеся, и шариком-раскидайчиком на резинке швырнула в девочку. В ответ та увидит свой собственный большой страх, перепугается до родимчика, завизжит, забьется в истерике. Барыня скажет: «Вот дура Нюшка! Припадочную нашла! Гони ее отсюда, чтоб и духу не было!» 

Лена тихо, бочком, стала пробираться к выходу.  Бежать она почему-то не решалась, словно чувствовала чье-то присутствие. Только бы выбраться из холода, только бы попасть на улицу, а уж там она помчится со всех ног.

И вдруг ее как ударило. Прежний страх был просто игрушкой.

Дверь загораживала огромная безглазая старуха: веки закрыты и провалились, глаза словно заросли, лицо – само страдание, руки шарят по воздуху – ищут Лену. В раннем детстве ее напугала слепая нищенка – Аленка прочно забыла тот случай. И вот теперь забытый страх явился во всей красе.  Девочка закричала зайчиком, и бросилась прочь – в дом, в темноту, не разбирая дороги! Только бы спрятаться!

Анюта, торжествуя, летела следом – все шло по плану.

«Гляди, чтоб не упала! А то шишек набьет, а мне – мучайся!» кричала вслед барыня, но Анюту уже захватил азарт погони.  Пугать человека – что может быть лучше!

Аленка, подхлестываемая ужасом, мчалась по темной анфиладе, и что удивительно, не спотыкалась – вот они, резервные возможности человеческого организма!

Спиной она чувствовала присутствие ужасного, словно катилась за ней ледяная волна, словно кто-то давил гигантским бесплотным пальцем ей на сердце. Череда комнат свернула вбок, стало светлее: сквозь выбитые окна и выломанные рамы замелькала светлая, веселая, как иллюминация набережная с машинами – нормальная городская жизнь! Перескочив через обломки стола, Лена подбежала к оконному проему, уперлась руками, подтянулась, чтоб вылезти, но первый этаж во дворце оказался высоким, а из кустов внизу торчала какая-то арматура, и прыгать туда было бы просто безумием.

 Оттолкнувшись, Аленка побежала дальше, лавируя среди остатков мебели, брошенной неизвестным учреждением, и вдруг выскочила под звездное небо!

Угловая стена обвалилась, глыбы ее образовали подобие спуска, и, видимо, случилось это давно, потому что комната успела зарасти молодыми деревцами. Вот он, выход! Где балансируя, где поворачиваясь, чтоб встать на четвереньки, Лена стала спускаться в нормальный человеческий город, прочь из кошмара.

…Ветка дерева уперлась ей в грудь. Это была уже не ветка, а как бы белый острый палец, толщиной с карандаш. И палец этот пророс к ней в грудь, нащупал сердце, и, согнувшись крючком, вытащил трепещущий комочек наружу. Лена только хватала воздух пересохшим ртом.

Древесный молодняк хороводом обступил беднягу. Теперь она стояла в узкой клетке и не могла сделать ни шагу прочь, а ветви деревьев, обратившиеся в щупальца, шарили по телу девочки и забирали понравившиеся им части. Две веточки, двигаясь согласно, унесли ее глаза, другие вынимали из тела скрытые внутри органы; толстое щупальце обвилось вокруг кисти, легко оторвало ее и принялось помахивать легкомысленно, как перчаткой.

Лена в ужасе не понимала, что не чувствует боли, что и без глаз продолжает видеть. Она стояла перед шевелящейся кроной фантастического дерева, украшенного словно для какого-то ужасного культа кусками жертвы, и не было ей дела, что одних сердец висело на ветках не меньше десятка!

Анюта хохотала, радуясь своей проделке – на нее снизошло вдохновение. Когда она, терпящая от всех обиды, сама становилась мучительницей, то чувствовала, что берет верх над судьбой.

Допекло Лену явление ее собственной головы, которая раскачивалась на веточке, дразнясь и строя рожи. Колени у девочки обмякли, она опустилась на пол и обнаружила, что между стволами вполне можно пролезть. Кое-как протиснувшись, не успев как следует выпрямиться, она бросилась к зияющему проему, и, попав в следующий зал, задохнулась от удивления.

Над зеркальным паркетом, в лунном свете кружились туманные танцоры. Более всего Лену поразило, что она попала в новехонький зал. Словно перешла в иное время.

Анюта хихикала, даже слегка подпрыгивала, придумывая, чтобы еще такого выкинуть забавного, и вот надушенный и напудренный призрак – вылитый Петр Иванович, облагороженный воспоминанием, даже лучше, чем был при жизни – скользя, разлетелся по паркету к девочке, с намереньем пригласить на танец.

Анюта задумала, что кавалер, взяв даму за ручку, вдруг сделается ужасным трупом, но Лена ненароком нарушила ее планы. Увидав заглядывающие в окна древесные кроны, она бросилась бежать!

Как маленькая зверушка, забилась в первую попавшуюся щель между остатками пилястров – куда угодно, лишь бы прочь от деревьев!

И оказалась в тупике. Не желая признавать, что попала в ловушку, Лена, скуля и всхлипывая, все плотнее вжималась в стенку, ползла, прижимаясь спиной куда-то вбок, и вдруг провалилась, села с размаху на холодное, и, судя по тому, как больно стукнулась копчиком, весьма материальное.

 Пошарив вокруг, Лена нащупала ступени винтовой лестницы, ведущие наверх. Зажмурившись, (так ей казалось легче ориентироваться в темноте), стала карабкаться и выбралась на следующий этаж, где побрела ощупью, забилась в угол и села без сил.

Анюта, досадуя, что ее прекрасная затея провалилась, сквозь стены последовала за девчонкой. Дурочка пролезла в узкий полузасыпанный ход, устроенный для осмотра перекрытий. Надо же, как только просочилась! Червяк, а не девка!

Если Лене темнота казалась черным бархатным занавесом, то Анюта отлично видела в белесом дрожащем свечении страха сжавшийся у стены несчастный комочек. Она наклонилась над своей жертвой, интересуясь, достаточно ли та уже унижена и перепугана, чтоб не понравиться Евгении Львовне.

Почуяв приближение холода, Лена подняла голову. Взгляды двух девушек – живой и мертвой – встретились. Понятно, что Лена не увидела ничего, кроме темноты. Но столько ужаса было в ее затравленном взгляде, что Анюта сама испугалась. За всей этой беготней она позабыла, что должна отгораживаться от чувств жертвы.

Девочка всхлипнула. Это был даже не всхлип – скулеж маленького замученного существа. Анюте вдруг припомнилось собственное детство: сколько раз она сидела так же, забившись в угол, после таски или более серьезных побоев, спрятавшись от страшного мира. Сердце ее сжалось. Неизвестно откуда выплыло воспоминание, как однажды бабка Авдотья нашла ее в углу, погладила по головке слабой старческой рукой и дала винную ягоду – вкусную! Анюта тоже руку протянула, чтоб приласкать и утешить бедную девочку, возможно, самое себя, но та, почуяв, что холод коснулся лица, рванулась во тьму, не разбирая дороги!

Будь впереди стена, она неминуемо разбила бы голову, но по счастью, здесь крышу поддерживали только столбы. Девчонка выбежала на перекрытия бального зала. Анюта только руками всплеснула – балки прогнили, один неверный шаг – и девочка полетит прямо на острые камни, разломанный фундамент, который Анюта только что, в порыве вдохновения, прикрывала призраком паркета.

Свет пробивался сквозь дырявую крышу. Лена видела, что стоит на решетке из бревен. Деваться было некуда – назад, в пугающий холод, она вернуться не могла. Балансируя, девочка двинулась вперед, наугад.

Анюта понимала, что жертва ее движется к гнилому углу и непременно сверзится вниз.  Если сломает ногу, то лучшего и не придумать. Барыня велит гнать калеку взашей. А если голову разобьет? На что им нужен в развалинах еще один хныкающий призрак?! Надо немедля увести дурочку с опасного места!

Анюта не хотела признаваться, что с тех пор, как узнала в замученной девчонке самое себя, стала жалеть ее. «Не бойся! – сказала она как можно четче. – Иди направо. Направо! Не споткнись!»

Самое простое было бы взять девчонку под уздцы, но Анюта боялась подлететь ближе. Вдруг эта чуткая барышня опять испугается холода, шарахнется. Тут-то ее гибель и ждет.

Похоже, девочка действительно что-то восприняла, поскольку свернула вбок, туда, где крыша прохудилась меньше, и балки сохранились лучше. Но крепкая сердцевина скрывалась под раскисшей трухой, на которой легко поскользнуться.  Надо было взять еще правее.

«Ох, только бы не упала! Дай руку! – четко произнесла Анюта. – Да дай же ты руку! Не бойся!»

И – о чудо! – девочка вытянула вперед ладошку.

Анюта приблизилась, однако, почуяв холод, девочка вздрогнула, нога ее соскользнула…

«О, нет!»

Анюта, тратя драгоценную энергию, окружила собой падающую и поставила на место. Духи могут взаимодействовать с материальными телами, только расход сил при этом так велик, что может стать фатальным – призрак перестанет существовать.

Девочка как ни в чем ни бывало продолжила идти по балке, а Анюта – полетела за ней, чувствуя себя такой слабой, прямо кисейной.

«Вот это и называется – развеяться», – подумала она. Ничего, пусть только девчонка ступит на твердое, тут уж Анюта с лихвой восполнит потраченную энергию. А потом, чуть живую, покажет барыне. На что нужна барыне такая доходяга…

«Сюда, сюда», – шептала эфирными устами Анюта, не слыша своего шепота. Но девочка будто слышала, и, пройдя по хорошей балке, спрыгнула на каменный пол, спустилась по винтовой лестнице с другой стороны от бального зала.

Потратив на спасение девчонки энергию – часть себя – Анюта стала относиться к ней совсем по-другому. Говорят, что люди любят тех, кому делали добро, и ненавидят обиженных ими. Анюта, забыв главное правило призрака – не вникать в чувства жертвы – попалась. Теперь она жалела девчонку. Глупо все вышло. Мало того, что она спасла жертву, так еще и отдала ей частицу себя. Странно, но печали по этому поводу она не испытывала. Наоборот, радовалась.

«Ишь, жалкая какая, идет, дрожит! А вначале кипела, что твой самовар, огнем пыхала. Укатали сивку крутые горки».

«Куда же я ее веду, - думала Анюта, - Ай, какая голова пустая да легкая стала, плохо соображаю…»

Но она лукавила с собой, поскольку твердо знала, что ведет девочку к дыре, оставшейся от пробитого уже в поздние времена хода, что вел прямо на улицу с уродливыми домами в пять этажей.

«Барыня высосет меня полностью, безвозвратно. Плевать! Все равно жила горемыкой и померла горемыкой, – шептала Анюта, ведя Лену к выходу. – Чоть эту спасу».

Она твердо решила отпустить девочку, не спрашивая ничьего совета.

Спасая девчонку, она точно спасала самое себя. И будь, что будет!

Призрак Анюты довел Лену до проема, где за кустами светились огни пятиэтажек. Девочка, постояла несколько секунд неподвижно, как делают птицы, не верящие, что дверца клетки открыта, и вдруг устремилась прочь.

Даже не оглянулась. Да она и не знала о своей спасительнице.

Глядя вслед убегающей девочке, Анюта ощутила еще одно незнакомое чувство. «Счастье?» Наконец, и она сделала доброе дело, будто вернула долг старой Авдотье.

И наплевать ей, что устроит барыня.

«Нюшка! Где тебя черти носят!» - завопила Евгения Львовна, легка на помине. Анюта чувствовала непонятную легкость. Энергетический тяж, соединявший рабыню с барыней, исчез. Анюта даже почувствовала себя раздетой. Барыня теперь могла только орать, а притянуть Анюту – нет.

Анюта выплыла из проема, в который только что спрыгнула Аленка и зависла над кустами снаружи дома.

 «Вот как, оказывается, развеиваются. Совсем не страшно».

Ей хотелось провести последние минуты своего призрачного прозябания под звездным небом. Звезды в городе плохо видны из-за ярких огней.

«Почему звезды светят все ярче, а крики барыни становятся все тише?»

Анюта глянула вниз. Она поднялась высоко – прежде на такую высоту не поднималась. Город лежал под ней потухающими угольями, светились даже дворы и переулочки, даже Яуза казалась светлой лентой, и только их усадьба чернела выгоревшим пятном.

Звучала музыка.

«Что это?»

 Анюта посмотрела наверх. Среди звезд наметился луч, чтоб девушка не заблудилась, поднимаясь к свету. Смутные фигуры толпились, встречая ее. Анюта узнала старую Авдотью.

«Это мне? – удивилась Анюта. – За что же?»

Аленка неслась по улицам так, что увидь ее какой-нибудь загулявший тренер, сразу позвал бы заниматься легкой атлетикой. Если догнал бы.

Взбежав без лифта на свой этаж, Лена заколотила в дверь кулаками, забыв про звонок – совсем одичала в скитаниях. Ключ она оставила дома, а рюкзак потеряла неизвестно где.

Дверь распахнулась, и дядя Петя схватил ее в охапку, обнял, прижал к себе. И она прижалась к этому человеку, ставшему вдруг таким родным. Тут же ее выхватила подбежавшая мама и стала целовать, смеясь, плача и совсем измочила слезами.

И вот вымытая, сытая, зацелованная, любимая всеми Аленка лежала в чистой постели, ответно любя весь мир, и даже будущего братика – уж так и быть!

В ванной шумела вода – мама смывала страхи и волнения кошмарной ночи.

Дядя Петя присел у постели, осторожно погладил девочку по волосам.

– Ленка, Ленка, горячая ты голова, как же ты нас перепугала! Разве можно так Машу волновать?

Ленка изумилась, услышав, что Петр называет маму по имени. Ей вдруг открылось, что мама – отдельный живой человек, живущий собственную жизнь и мечтающий о счастье. А она всегда считала маму своей собственностью, совершенно не понимая того.

Лена всхлипнула. Слезы у нее теперь были близко.

– Ну, Ленточка! Хватит кукситься! Ты чего? Может, обидел кто? Расскажи.

Лена помотала головой. А чего рассказывать? Что такое с ней случилось? Убежала в сердцах из дома, спряталась в заброшке, приняла падающий сквозь дырявую крышу луч за привидение и перепугалась, как маленькая, навоображала невесть что. Еще рюкзак потеряла. Прямо стыдно.

– Если кто тронет, скажи – я разберусь.

– Нет, дядя Петя… Петр… все в порядке.

– Ах, ты… пичужка маленькая! – Петр растрогано потрепал ее по волосам. Ну спи, давай!

А на улице вставало солнце, оно просовывало лучи в щелки между шторами, и веселило комнату!

– Нет, - сказала Лена, садясь на кровати и засовывая ноги в тапочки в виде розовых кроликов, – давай-те уж теперь по-настоящему отпразднуем твою с мамой свадьбу!