Забытый бог, козел и немного тишины

Ночь была прекрасной — такой, что даже сверчки предпочли помолчать.
Шел дождь. Не тот благообразный, поэтичный дождик, что тихо шепчется с листвой, а настоящий ливень — упорный, как деревенский мужик после пятой кружки горького эля, рвущийся в драку с соседом. Местные собаки, обычно горластые и боевые, молча сидели под навесами, размышляя о тщете бытия. Деревня раскисла, покорно приняв свою участь. 
Если вам вдруг захочется почувствовать себя забродившим огурцом в бочке — добро пожаловать в Стеклопадье. Болотный край ждет, тонет и никуда не спешит.
На печи уютно булькал суп. Гарриет устало вытянула ноги в старых шерстяных носках и, попивая «Кровь Древнего Дуба», раскрыла потрепанную книжонку с похабным романом об эльфах.
Едва она успела насладиться несколькими глотками горячего вина со специями, как раздался стук в дверь. Гарриет даже не шелохнулась — в конце концов, совесть иметь надо. Кто ходит по ночам? Либо пьянчужки, попутавшие дома, либо одержимые темными духами. Ни тех, ни других Гарриет впускать не собиралась.
Стук повторился — громче и настойчивее. Спустя несколько мгновений он превратился в грохот, будто дверь пытались вышибить тяжелым сапогом. Муг нехотя поднялся со своей подстилки у огня и боднул дверь.
— Если это твои дружки, сам с ними разбирайся, ясно? — пригрозила Гарри, вооружившись метлой.
Резким движением она распахнула дверь, готовясь огреть ею непрошеного гостя по бестолковой голове, но не успела.
— Здрасьте, мил-леди, — пробормотал незнакомец, прежде чем рухнуть прямо на Гарриет.
Они упали на пол. Ее обдало диким сочетанием запахов: полевых цветов, солнца и жуткого перегара, от которого желудок травницы немедленно захотел освободиться.
— А ну слезь с меня, балда! — выдавила Гарри, отпихивая мужчину.
Кряхтя, она поднялась и схватила метлу, намереваясь либо дорого продать свою жизнь, либо хотя бы как следует врезать наглецу.
— Муг, помогай!
Но козел лег обратно на подстилку, явно насмехаясь над героическими потугами Гарри худо-бедно отстоять жалкую развалюху и собственную честь.
Мужчина со стоном перевернулся на спину. Гарриет успела разглядеть привлекательное лицо, венок из цветов на растрепанных светлых волосах и грязную короткую тогу, которая — лесные духи и падшие боги! — задралась, обнажив причинное место.
— Фу, — скривилась Гарри и осторожно подцепила тогу обратной стороной метлы, прикрывая непотребство. — Эй, вставай и выметайся из моего дома.
— Хмф... — пробормотал он, потирая лицо ладонью. — Вообще-то... вообще-то я здесь живу.
— Что?! — Гарриет стиснула ладонями древко. — Ты надрался до синих светляков, дурень? Это мой дом. Проваливай, пока я тебя метлой не отходила!
— У меня... есть документик.
— Чего?
Только сейчас Гарри заметила, что незнакомец сжимает в руке смятую бумагу. Резким движением она выхватила ее и развернула.
— Вот же козел!.. Прости, Муг.
Муг обиженно фыркнул.
— Не могу поверить, что он проиграл тебе последнее, что осталось, — процедила Гарри, борясь с желанием разорвать бумагу на клочки.
Толку с этого не было и на одно козлиное копытце — документ бы снова выдали в имперской канцелярии. В глубине души Гарриет надеялась, что беспутный братец сгинул где-нибудь в песках Артаира или пустошах Маргаллы... ну или помер с ножом в боку в вонючей подворотне столицы. Но нет.
Этот гаденыш мог бы сперва предложить выкупить дом ей, а не отдавать его кому попало! Но хоть ты тресни, половина этой лачуги теперь действительно принадлежала незнакомцу — Пилиону, если верить дарственной.
— Хорошо, — процедила сквозь зубы Гарри. — Поднимайся, нечего половик пачкать. Иди и отмойся в бочке — вода холодная, но ничего, переживешь.
Пилион не ответил — он спал, тихонько похрапывая.
— Боги и духи, за что мне все это? — простонала Гарриет, на всякий случай ткнув мужчину метлой в бок.
Тот лишь всхрапнул, и Гарри сдалась.
Ворча и проклиная Пилиона, брата, свою удачливость и боль в спине, она сняла с огня суп. Муг с долей снисхождения наблюдал, как его хозяйка облачилась в старую ночную рубашку и завернулась в одеяло.
— Если эта пьянь решит меня убить ночью, — укуси его за зад, — приказала Гарри, прежде чем смежить веки.
Муг лишь наградил ее фырканьем и тоже лег спать.
***
Наступило утро.
«Сейчас я открою глаза — и окажется, что мне все это приснилось», — убеждала себя Гарриет. — «Ни Пилионов в тогах, ни дарственных, ни напоминаний о Лиаме».
До нее донеслось тихое мужское пение. Глаза травницы мгновенно округлились. Забыв, что на ней лишь штопаная, стыдная ночнушка, она босиком выскочила в кухню.
— Что ты здесь...
Гарриет зажмурилась: проклятый Пилион стоял у печи и, сверкая голым задом, что-то готовил. Наглец сопровождал процесс песней про солнце, овес и хмельные напитки.
— Проклятье, почему ты голый?!
— Доброе утро, милая Гарри, — промурлыкал Пилион, ничуть не смущенный ее реакцией. — К сожалению, моя одежда пришла в негодность, а другой у меня нет.
Гарриет проигнорировала «милую» и решительно направилась к лестнице на второй этаж.
— Я дам тебе одежду Лиама.
Комната брата была захламлена — Гарриет не ждала его обратно, так что использовала ее как склад всякого барахла и мебели, требующей починки. Вот трехногий табурет — четвертая ножка, похоже, сбежала в поисках лучшей жизни. Бабушкина прялка тоже давно потеряла и веретено, и ремень. Ну а потемневший от времени сундук в углу наверняка хранил внутри не только забытые секреты, но и пару крысиных скелетов.
Протиснувшись к покосившемуся шкафу, Гарри чихнула от поднявшейся пыли и вытащила на свет светло-серую рубашку с темными штанами.
— Надеюсь, его зад втиснется, — пробормотала она.
Судя по тому, что ей уже невольно довелось заметить, Пилион обладал куда более мускулистым телом, чем ее тщедушный братец.
Спустившись, Гарриет швырнула одежду на единственный стул, отвернулась и рявкнула:
— Живо оденься!
— Слушаюсь, — покладисто отозвался Пилион, шурша одеждой. — Штаны, конечно... тесноваты для моей мужественности.
Он рассмеялся, посчитав шутку забавной, а Гарриет едва не выдохнула из ноздрей пламя ярости. Взяв в руки любимую метлу, она обернулась и пригрозила своему новому соседу.
— Хочешь жить в моем доме — соблюдай правила. Никаких скабрезных шуточек, приставаний, падших женщин и кошек. Моя комната — запретная территория. Ясно?
Пилион слегка нахмурил брови, склонив голову набок. На нем все еще был этот дурацкий венок из цветов.
— Ясно. А кошек-то ты почему не любишь?
— Люблю, — сухо отозвалась Гарри, держа метлу наготове. — Но от них я чешусь и чихаю. Да и Муг их терпеть не может.
Козел вышел из соседней комнаты и коротко проблеял нечто угрожающее.
— Хорошо. Никакого веселья и кошек, — кивнул мужчина.
Гарри бросила взгляд на печь — и застыла.
Суп — прекрасный, наваристый, с тмином, перцем, последней морковкой и лесными грибами, собранными ею вчера под проливным дождем, — исчез. В грязном котелке остались лишь разводы на стенках и сиротливый лист лаврушки, прилипший ко дну.
— Ты. Съел. МОЙ. Суп?!
— О... ну, он был очень вкусный. Я проснулся ночью и страшно захотел есть, так что...
Пилион не успел договорить — Гарриет треснула его по голове метлой так, что чуть не сломала древко. Следующий удар Пилион перехватил.
— Подожди, подожди, Гарри! Мне очень жаль, правда! Я все исправлю!
— Как ты все исправишь, наглая скотина?! — прорычала Гарриет, силясь вырвать метлу из цепкой хватки мужчины.
— Я же бог, — заявил Пилион, и Гарри замерла. — Я все сейчас исправлю!
Он взялся за за котелок и... засиял. От мужчины исходил приятный, умиротворяющий свет, пока он что-то шептал себе под нос. Посудина вспыхнула и тут же погасла.
— Ну вот. Что бы ты туда ни положила — получится вкуснейший в мире суп!
Гарриет недоверчиво сморщилась.
— Прям уж вкуснейший. Врешь ты все.
Пилион расправил плечи и обиженно цокнул:
— Клянусь! Просто попробуй: добавь что-нибудь.
Гарри фыркнула и бросила в котелок горсть сморщенного гороха и щепотку специй из пузатой банки на полке.
— Ну и?
— Теперь налей воды и поставь на огонь.
Скептически хмыкнув, Гарриет все же выполнила его указания, уверенная, что ничего не произойдет, но... вода в котелке засияла золотом, а воздух кухни наполнился ароматом, от которого текли слюнки: совершенно точно пахло гороховым супом с копчеными свиными ребрышками.
— Как ты... — выдавила Гарри потрясенно. — Кто ты, чтоб тебя духи сожрали, такой?
— Присядь, Гарри. Пожалуйста.
Против своей воли Гарриет плюхнулась на стул, который опасно заскрипел под ней.
— Я — бог, — повторил Пилион. — Из младших забытых богов. Покровитель неожиданного вдохновения, веселых ошибок, спонтанных решений, веселья и... похмелья.
— О, ну это неудивительно, — съязвила Гарриет, вспоминая его вид ночью. — И какими же духами тебя занесло в Стеклопадье, бог?
— Я... не помню. Может, я бежал от чего-то. Или... куда-то.
Пилион закрыл глаза, потирая лоб пальцами, будто действительно пытался вспомнить.
— Очень интересно, — протянула Гарри. — Как это — не помнишь? По башке тебя, что ль, сковородой огрели? Или допился до синих светляков, божок пьянства?
— Я не... неважно. Но я точно помню, что  стремился сюда. Значит, так было нужно, милая Гарри. И хочешь ты того или нет, я здесь останусь, — твердо заявил Пилион, а его зеленые глаза вспыхнули. — Таков путь.
— Путь, путь... — проворчала травница, поднимаясь. — Вот что я тебе скажу — суп мой не жрать! А то покажу тебе путь — дам метлой под зад, живехонько побежишь по дорожке. И вообще, раз ты бог, почему сам себе еду не наколдовал?
— Это не колдовство, а благословение, — поправил ее Пилион. — И я не могу его использовать для личной выгоды.
— Ясно.
Она скользнула взглядом по столу — и ахнула.
— Ты что, еще и «Кровь Древнего Дуба» мою вылакал всю?!
Пилион виновато улыбнулся. Гарри шагнула к нему.
— Так, запомни раз и навсегда, — прорычала Гарриет, тыча указательным пальцем в твердую грудь божка-неудачника. — Не трогать еду. Не трогать вино. Не трогать меня. Это ясно?
— Кристально ясно, моя госпожа, — кивнул Пилион.
— И посуду за собой мой — я тебе не госпожа, но и слуг в этом доме нет.
— Хорошо. Кашу будешь?
Гарри хотела было задрать нос и гордо удалиться в свою комнату, но ее желудок взвыл похлеще голодного волка в лесной чаще.
— Раз уж ты слопал весь мой суп — давай сюда свою кашу. Она не отравлена хоть?
— Обижаешь, Гарри. Свежайшая и совершенно безопасная!
— Ну тогда сам первый и ешь, — прищурилась Гарриет.
Усмехнувшись, Пилион охотно выложил половину каши в глиняную миску со сколотым краем и начал есть. Убедившись, что божок не собирается свалиться в судорогах на пол, Гарри отмерила себе небольшую порцию и осторожно попробовала.
На вкус каша была... божественной. В меру сладкой, в меру горячей, идеально проваренной. Наверное, такой на вкус могла быть мечта вечно голодного студента академии, измученной заботами матери четверых детей или побирушки у храма.
Слишком идеально.
— Ну как? — Пилион взглянул на Гарри с заискивающей улыбкой.
Гарриет начисто вылизала ложку и едва удержалась от того, чтобы проделать тоже самое с тарелкой. Затем снисходительно ответила:
— Сносно.
Бог растерянно хлопнул длинными темными ресницами.
— Сносно?..
— Да, — воодушевилась Гарри, отставляя тарелку в таз с грязной посудой. — За все неудобства, что ты причинил, вымой-ка посуду, божок.
Пилион сник, но кивнул с унылым видом.
— Хорошо...
Травница не позволила мерзкому чувству вины даже высунуть свою уродливую голову: ведь этот наглец съел весь котелок супа и выпил ее вино со специями без разрешения! Пусть отрабатывает.
— У тебя тут не хватает мебели, — вдруг заметил Пилион, возвращая Гарриет к реальности.
Гарри надменно хмыкнула. Дом, мягко говоря, выглядел тоскливо: один скрипучий табурет на кухне, обшарпанный стол у печи да облезлые полки с кучей старой посуды на стенах.
— Я не приглашаю сюда гостей, так что одного стула мне хватает с лихвой.
— Хм, — с сомнением выдавил он. — Понятно. Кстати, ты выделишь мне комнату или прикажешь на кухне жить?
— Ну уж нет, так и будешь все съестное уничтожать! Забирай комнату Лиама на втором этаже. Там, правда, нужно слегка прибраться.
Или не слегка.
Гарриет благополучно удрала, оставив новоиспеченного соседа заниматься уборкой, и сама тоже приступила к делам. Подоив коз, она убралась в хлеву и проверила плетеные корзины с сыром. Гарри осталась довольна: скоро ярмарка, и уже можно будет продавать сыр торговцам из соседних городов, которые приедут за товарами.
Появятся деньги. Возможно, она даже купит себе что-нибудь — если что-то останется после выплаты долгов Лиама. Проклятый дурень нахватал займов у всех подряд, но терять дом Гарриет не собиралась.
«Чтоб тебе пусто было, Лиам».
До самого вечера Гарри смешивала мази от ломоты в спине, болтушки от нарывов и даже снадобья для мужского здоровья — самые ходовые, хотя и постыдные. За ними местные мужики приходили только затемно — чтобы никто не застал их за унизительным приобретением.
К ночи уставшая травница едва доползла до кухни. Она надеялась, что в тишине съест ломоть хлеба с чашкой свежего чая и черничным вареньем. Но вездесущий божок уже сновал у стола, гремя тарелками.
— Я картошки с грибочками пожарил, — сладко улыбнулся Пилион, вызвав у Гарри желание выбить ему идеальные зубы. — Здесь салат из редиски с капустой и утка, тушеная в пиве с репой и морковью.
Гарриет воскликнула:
— И где же ты взял утку, морковь, пиво и редиску?
Насколько она помнила, у бога с собой не было ничего, кроме грязной тоги и дарственной от Лиама.
— Обменял, — охотно отозвался Пилион, наполняя свою тарелку едой.
— Обменял? Ты что-то украл из моего дома? — начала закипать Гарри, стиснув двузубую вилку.
«Видят лесные духи: если он взял что-то из моего дома, я воткну ему вилку прямо в озорной глаз».
— Милая Гарри, в твоей лачуге даже стыдно что-то красть, — его улыбка стала снисходительной. — Разве что Муга. Но с его характером я вряд ли выручу хотя бы пару медяков.
— Не нравятся мой дом и мой козел — добро пожаловать отсюда, — огрызнулась Гарриет. — Дверь сам найдешь.
Бог примирительно коснулся ее ладони, от чего Гарри вздрогнула и убрала руку со стола.
— Правило номер три: не трогать меня. Забыл?
— Прости, Гарри. Я ничего не взял из дома, хотя вынес кучу мусора из комнаты Лиама. А еду я обменял на благословение.
— Благословение? — с сомнением протянула Гарриет, ковыряя вилкой картошку.
Еда, как назло, пахла просто божественно, завлекая ароматом опят и золотистого, не подгоревшего лука. Если этот проходимец и впрямь был богом, то он явно использовал магию: разве можно из простых продуктов сотворить такие блюда, от которых слюни веревками тянутся изо рта?
— Конечно. Я, может, и забытый бог, но каплей божественности все еще обладаю, — смущенно улыбнулся Пилион. — А людям в Стеклопадье не помешает крупица волшебства.
Гарри фыркнула.
— Стеклопадью не нужна магия веселья, божок. Ему нужны лечебные снадобья, хорошие дороги и хоть один день без проклятого дождя. Это ты можешь обеспечить?
— Нет, — печально отозвался бог, отрезая себе кусочек утки. — Это... не в моих силах.
Он ел, стоя у печи, уступив единственный табурет Гарри.
— Значит, твоей магии здесь не место. Хочешь веселья? Езжай в столицу. Там, глядишь, тебя сам император в зад поцелует и при дворе выделит тебе бархатную лежанку с золотым ошейником. Столичные любят глупые развлечения. А у нас такие чудеса заканчиваются драками у местного трактира.
Пилион поник еще больше, а в его взгляде мелькнула тень.
— Может, ты права, милая Гарри. А может нет.
— Хватит звать меня милой, пока я опять тебя метлой по башке не огрела.
Бог не ответил.
Дальше они жевали молча. За хлипкими стенами заблудившимся духом выл ветер, словно поняв, что Стеклопадье — не то место, где можно обрести дом и покой. Болото за окном чавкало и вздыхало, поглощая очередную порцию дождя, а дрова в печи потрескивали, словно пересказывали друг другу старые сплетни.
— Ты выбрал худшее место, чтобы повеселиться, божок, — нарушив тишину, припечатала Гарри, отставив пустую миску. — Если ты не пришел сюда умирать, конечно. Унылая смерть в забытье — этого у нас сколько угодно. Душа Стеклопадья давно украдена.
— Думаю, ты недооцениваешь это место, Гарри, — заметил Пилион, собирая грязную посуду. — Уверен, в Стеклопадье найдется и что-то светлое.
— Ага, найдется. Как засветят тебе в глаз, так под ним фонарь и засияет, — грубо пошутила Гарри.
С этими словами она отправилась спать, осознав, что злится на нового соседа по дому куда меньше, чем ей хотелось бы.

Утро в Стеклопадье всегда наступало неохотно, будто каждый раз сомневалось, стоит ли вообще приходить. Солнце медленно выползало, словно старый сапожник с похмелья; тощих кур выгоняли во дворы; детей за ноги вытаскивали из постелей, а болотный чай в кружках тщетно пытался придать бодрости. Деревня просыпалась шумно, но без особого энтузиазма.
В храме, где все скрипело, словно сердясь на веру в Единого, младший жрец Пантик сделал свои обычные дела: воды наносил, дров нарубил, статую с ликом Единого влажной тряпочкой протер. Но тут он понял: сегодня что-то пошло не так.
В храме Единого творилось нечто… не то чтобы неприличное, но определенно неуставное.
Свечи, которые обычно источали сладкий аромат пчелиного воска и благочестия, вдруг запахли вишней. И не просто вишней — а вишневым ликером, который главный жрец Кориний тайком добавлял себе в отвар от болей в спине. Пламя свечей, вместо того, чтобы трепетать скромными золотистыми язычками, позеленело — словно рожа пьянчуги, которого вот-вот стошнит.
А купель… О, купель! Вода в ней внезапно стала сладкой, пузырящейся и — что хуже всего — газированной.
Пантик, человек неглупый, но ленивый до ужаса, оглядел это безобразие, почесал крючковатый нос и махнул рукой:
— Ну что ж, на все воля Единого, и все по плану Его.
В этот момент в храм вошел Муг: рога выставлены вперед, а на морде — такое недовольство, словно Пантик задолжал ему мешок золота. Важно цокая копытами, Муг сбил лавку, а затем боднул кафедру. Пантик благоразумно стоял в стороне и не мешал.
Покончив с бесчинствами, Муг удалился, оставив после себя шлейф запаха горькой руты. Пантик задумался обо всем, что случилось, и сделал выводы: либо Единый внезапно решил, что религия должна быть повеселее, либо кто-то подсыпал ему в утренний чай веселящих грибов.
— Или это просто колдовство, — кивнул себе младший жрец, коснувшись лба защитным жестом.
***
В самой деревне тоже началось твориться неладное.
Во-первых, вода в колодце на площади превратилась в вино. Не в ту мутную жижу, которую староста Гирбер называл «домашним вином», а в настоящее — густое, бархатистое, с нотками дуба, приправленное лёгким оттенком порочности. Мужики, пришедшие утром за водой для скотины, к полудню уже сидели вокруг колодца, распевая похабные песни и уверяя всех, что это просто «водичка с характером».
Жены их, однако, особого восторга не испытали: прошлись хорошенько метлами по хребтам. Впрочем, староста философски заметил, что это только укрепит их семейные узы.
Во-вторых, куры начали нести яйца с предсказаниями. Не туманными намеками вроде «жди гостя» или «не давай в долг», а вполне конкретными: «Фарина, не ешь третью плюшку, а то опять в платье не влезешь» или «Валдор, верни сапоги, а то в глаз получишь».
Причем последнее было выведено на скорлупе почерком, подозрительно напоминающим почерк самого старосты.
В-третьих, у кузнеца Кармела петух внезапно закукарекал — по уверению самого кузнеца — точь-в-точь голосом его бывшей жены.
— Меньше бы огненной водицы хлебал, — прокряхтела бабка Маресья, качая головой. — Допился уж до синих светляков, бражник окаянный!
***
Гарриет, проснувшись, быстро управилась с хлевом и отправилась в деревню. Одарив пьяных мужиков у колодца неодобрительным взглядом, она обменяла несколько флаконов с лечебными мазями на свежий хлеб, яйца и тощую куриную тушку.
— А что с храмом приключилось? — хмуро спросила травница у Маресьи.
Окна здания полыхнули зловещим зеленым светом — будто болотные огни собрались поклониться Единому.
— Да проделки божьи, поди. Вон, глянь, что у тебя на яйцах курьих написано: «От улыбки не умрешь, Гарри».
— Очень смешно, — скривилась Гарриет, сжимая в руках корзинку.
Стойко игнорируя странности Стеклопадья, она поспешила домой. Травница жила на самом отшибе, там, где тропинка робко сворачивала к болотам — и больше не возвращалась. Ее дом — кривой, но гордый — пока не собирался сдаваться под натиском сырости и времени.
У дикой старой яблони на повороте неожиданно столпились, словно пьяные гномы у таверны, босоногие дети. Гарри с удивлением уставилась на то, как они с хохотом уплетали мелкие яблоки, годящиеся разве что на кислый сидр по осени.
— Эй! — строго крикнула Гарри, и смех стих. — Чего это вы кислятину жуете, как козы молодую осинку?
— Так они как конфетки! — отозвалась девчушка с растрепанными пшеничными косичками.
— Ага-ага, — поддакнул лохматый мальчишка в рваных штанах.
Гарриет недоверчиво сорвала яблоко и откусила.
— Надо же... и правда сладкое, — поразилась она.
Оставив детей позади, Гарриет поспешила домой.
— Это ты начудил в деревне? — Гарри плюхнула корзинку на стол.
Пилион уселся прямо на пол, занятый починкой табурета. Судя по всему, божественность и столярное дело оказались несовместимы: недостающая ножка, выструганная из обломка доски, была короче остальных, а в одной из старых зияла трещина.
— Ну что с тобой не так? — обратился бог к табурету.
Табурет молча выразил свое презрение.
— Ты же бог, — заметила Гарриет, нарезая лук. — Может, просто... сделаешь его целым?
— Это так не работает. — Пилион поднял молоток, который тут же выскользнул из руки и приземлился прямехонько на большой палец левой ноги, обутой в старый башмак Лиама. — А-а-а! Это ведь… не весело. Моя магия работает… только с веселыми вещами.
— А заколдовать котелок — это, по-твоему, весело?
— Ну... да. Ой, как больно! Посмотри, как люди радуются вкусной еде. Разве это не волшебство?
Нога Пилиона засветилась, и он перестал причитать. Табурет же остался кривым и насмешливым. Когда бог снова занес молоток, ножка отвалилась и покатилась по полу. Муг противно заблеял, а Гарри фыркнула.
Бросив нарезанные овощи в котелок, она заметила:
— Никакого проку в хозяйстве от твоей магии. Иди лучше воды принеси, божок.
— Нет уж! — Пилион вскочил, сверкая глазами. — Я не сдамся!
Он щелкнул пальцами — табурет вспыхнул золотым светом. Все четыре ножки выровнялись, трещины исчезли, а поверхность засияла.
— Вот! — торжественно объявил он.
Гарриет осторожно ткнула табурет пальцем. Дерево зазвучало мелодией — чем-то средним между пьяной трактирной песней и колыбельной.
— Лесные духи и падшие боги, ты что, сделал табурет музыкальным? — рука Гарри сама потянулась к метле. — Это все твои проделки — то, что в Стеклопадье происходит?!
— Благословение... работает по-разному, — забормотал Пилион, оправдываясь. — Видимо, оно решило, что тебе не хватает музыки.
— Чего мне не хватает — так это покоя и тишины! — прорычала Гарри. — А их, похоже, теперь мне не дождаться! Больше никакого божественного ремонта — хватит с меня одной поющей табуретки.
Она ткнула Пилиона в бок древком метлы и, ворча себе под нос ругательства, вернулась к куриному рагу.
Пока Пилион с Гарри препирались, Муг стащил со стола всю петрушку и сжевал ее.
— Ах ты, скотина рогатая, — Гарри пригрозила половником наглой козлиной морде. — Вот пущу тебя на мясо, а шкуру твою у дверей положу вместо половика!
Муг не поверил, насмешливо щуря бесстыжие желтые глаза.
Вернувшись с огорода с новым пучком петрушки, травница обнаружила другую проблему — ее рагу превратилось в суп.
— Так, Пилион, — тихо, но угрожающе начала Гарриет. — Объясни-ка мне: почему в котелке опять суп?
Пилион сглотнул.
— Ну… я же его благословил.
— И что, я теперь, кроме супа, в нем ничего не приготовлю?!
— Зато это самый вкусный суп на свете! — заискивающе улыбнулся Пилион.
— Я тебе сейчас покажу самый вкусный в мире суп!
Гарриет взмахнула половником с грацией разъяренной медведицы, целясь Пилиону прямо в лоб.
— Мой любимый котелок!
Наивно-зеленые глаза бога расширились, и он отступил, увернувшись от первого удара. Второй пришелся по полке с посудой: старая чашка Лиама с жалобным звоном упала и разбилась. Пилиону пришлось сгрести Гарри в объятия, чтобы уберечь себя от новой атаки.
— Гарри, радость моя…
— И не радость я, и не твоя! — прошипела травница, пытаясь дотянуться половником до его божественной задницы. — Пусти меня!
И тут случилось настоящее чудо.
Муг, до этого мирно жевавший занавеску, которую связала еще бабушка Гарриет, внезапно осознал, что хозяйке нужна помощь. Оставив в покое занавеску, он подобрался к богу сзади.
С криком «Меее-сть!» — или вроде того — он вцепился Пилиону в то самое место, где даже у богов нет брони.
А если точнее, в задницу.
— А-а-ай! — взвизгнул Пилион.
Гарриет вырвалась из его объятий и отскочила к столу.
— Убирайся отсюда, пока Муг тебе не только зад, но и мужественность не прикусил, — пригрозила она, выставив перед собой половник, словно рыцарский меч.
Пилион, убрав с лица светлые волосы, бросил на козла обиженный взгляд и удрал на улицу. Муг с чувством выполненного долга улегся на любимое лоскутное одеяло.
— Спасибо, милый, — выдохнула Гарри, бросив половник на стол. — Сегодня ты — мой герой. За это я прощаю тебе петрушку и горошек возле моей кровати.
Муг притворился глухим и закрыл глаза.
— Ну что ж. Как и на обед, на ужин у нас будет суп, — вздохнула Гарриет и достала миску. — Не пропадать же добру?
Поэтому Гарри ела суп, и он был… совершенным. Точь-в-точь как у бабули.
Все как в детстве. Тот самый насыщенный куриный бульон, в котором плавали крупные куски моркови, колечки лука, идеально разваренные картофелины и щепотка трав и специй, от которых становилось тепло — даже если за окном лил дождь, а в кошельке было пусто.
Гарриет вздохнула.
— Проклятый Пилион... — пробормотала она, но уже без злости.
Ведь, честно говоря, сложно ненавидеть бога, который только что подарил тебе вкус бабушкиной любви в миске.
Травница даже попыталась найти в супе подвох — вдруг это иллюзия? Или заклинание, от которого после третьей ложки начнешь петь похабные частушки и кукарекать голосом жены кузнеца?
Но нет. Суп был настоящим, просто… очень хорошим.
— Ну ладно, — сдалась Гарриет, отправляя в рот еще одну ложку. — Может, он и не совсем безнадежный идиот.
Муг, не открывая глаз, одобрительно пошевелил ухом.
***
Наступил вечер, но Пилион так и не вернулся в дом.
Гарриет сидела за столом, доедая последнюю ложку супа, и вдруг осознала странную вещь: кухня стала слишком тихой и пустой без этого глупого бога. Но разве не этого она хотела: тишины и долгожданного покоя?
Даже Муг перестал жевать занавеску, что было тревожным знаком — по вечерам он всегда делал это перед сном.
Гарри подошла к окну. Дождь ненадолго стих, оставив после себя только мокрый блеск луж, в которых тускло отражался месяц. Ни следа Пилиона, ни шороха в кустах — только пустота и легкий ветер, шепчущий что-то вроде: «Ну вот, прогнала, а теперь переживаешь».
— Я не переживаю, — скрипнула зубами Гарриет. — Но на улице сыро. Не хочу, чтобы мешал мне спать своим чиханием всю ночь напролет! Ох, чтоб меня лесные духи побрали…
Она схватила плащ и распахнула дверь.
На пороге Гарри замерла, обдумывая всю нелепость ситуации: днем она с половником в руке гнала бога прочь, а теперь вынуждена искать его, как потерявшуюся на болоте козу. Жизнь явно издевалась над ней.
— Пилион! — крикнула травница в темноту. — Ты здесь?
Тишина.
— Ладно, слушай! — Гарриет скрестила руки на груди. — Если ты думаешь, что я буду бегать за тобой по всему болоту — ты ошибаешься! У меня есть дела поважнее. Например… — она замялась. — Бутылка вишневого ликера, которую я припрятала. И если ты не придешь сейчас, я выпью ее одна. И даже не пожалею об этом!
В темноте хрустнула ветка.
— А он… крепкий? — раздался осторожный голос.
Гарриет едва сдержала ухмылку.
— Как удар Муга рогами под зад.
Из-за старой ольхи показалась размытая фигура. Пилион был мокрым, немного помятым и все еще потирал то место, куда впились козлиные зубы. Но в глазах — о чудо! — все еще теплилась искорка глупого веселья.
— Значит, — начал он, подходя ближе, — никаких половников?
— Пока ты ведешь себя прилично — нет.
— А если я… — Пилион заговорщицки понизил голос, — …случайно благословлю твой забор, и он запоет?
Гарриет со вздохом отвернулась, чтобы он не увидел, как дрогнули уголки ее губ.
— Тогда я не отвечаю за Муга. А сейчас иди в дом, дурень.
Пилион засмеялся — звонко, беззаботно, как ребенок, получивший последний кусок пирога. В этот момент Гарриет поняла простую истину: мир не обязан быть предсказуемым и привычным, ведь в этом есть своя прелесть.
— Заходи, — буркнула она, отступая в дом. — Но если с тебя натечет лужа — сам вытирать будешь.
Пилион шагнул за порог, оставляя мокрые следы. Муг злорадно заблеял, будто напоминая: «Я еще доберусь до другой половинки, божок!»
Дверь захлопнулась. Ночь снова стихла. На улице мерцали лужи, а в доме потрескивали поленья, пересказывая друг другу старые сплетни.
«Вот и хорошо», — подумала Гарриет, доставая ту самую бутылку.
***
Гарри уже собралась идти спать, когда Муг начал долбить рогами дверь.
— Обязательно сейчас, Муг? — пробормотала сквозь зевок Гарриет.
Она доплелась до двери и отперла засов.
Козел выскочил во двор и принялся выводить копытом в грязи какие-то знаки. Сначала Гарри решила, что вишневый ликер оказался крепче, чем она предполагала, но нет — в бледном свете луны отчетливо читалась надпись:
ОН ПРИДЕТ. ГОТОВЬТЕСЬ.
Гарриет замерла, ощущая, как по спине пробежали мурашки. Муг никогда прежде ничего не писал, да и вообще — кто-нибудь когда-нибудь видел козлов, которые знают грамоту?..
— Кто придет? — прошептала Гарри, вглядываясь в тени за забором.
Муг лишь издал протяжное, неестественно низкое блеяние.

Ормель фон Куарк прибыл в Стеклопадье точно по инструкции: на третий день с момента регистрации аномалии и, разумеется, в надлежащем одеянии. Правда, темно-синий мундир с золотыми позументами, который должен был внушать уважение, почему-то, по слухам, вызывал у некоторых ассоциации с переодетым официантом из столичного трактира.
Ормель приехал на архивной повозке, скрипевшей, как совесть чиновника перед отчетным периодом. Рядом сидели его два угрюмых помощника. Но самое главное, при чиновнике был жутко важный документ:
Форма 98-Б: Возможная спонтанная божественность. Объект: Стеклопадье.
— Согласно параграфу 12, подпункту «Г», мы обязаны зафиксировать все проявления аномальной активности, — бормотал фон Куарк себе под нос, сверяясь с инструкцией. — Включая спонтанные материализации чудес, неестественный рост растений в радиусе пяти шагов от эпицентра и… — он сморщил нос, — …неадекватно позитивное настроение местного населения.
Помощник чиновника Альберт — молчаливый, как могила, и столь же веселый — спросил:
— Это уголовное преступление?
— Хуже. Это не по регламенту.
Альберт важно кивнул и сделал пометку в блокноте.
Ормель фон Куарк открыл кожаный планшет, проверил лист с печатями и заговорил с интонацией, которой обычно объявляют конец света:
— Наш долг — обнаружить и нейтрализовать нелегальную сакральную активность. Сдержанно. Элегантно. С копиями отчетов во все департаменты.
Повозка остановилась у кривого указателя. На табличке было написано крупными буквами: «СТЕКЛОПАДЬЕ», а ниже добавлено от руки: «Посещайте на свой страх и риск».
Воздух здесь пах пирогами и свободомыслием.
Какая мерзость.
Фон Куарк вышагивал по грязи, стараясь не терять достоинства, хотя болото явно имело на этот счет свое мнение: начищенные сапоги инспектора чавкали, тихо насмехаясь над бюрократической помпезностью.
— Вот это место, — объявил Ормель, останавливаясь перед покосившейся лачугой.
У порога сидел козел и жевал что-то, смутно напоминавшее шляпу кузнеца.
Из-за двери донеслось:
— Пилион, если ты и новый котел превратишь в… — хорошенькая, но явно суровых взглядов, девица появилась на пороге, увидела гостей и замерла. — О. Вы кто?
Ормель расправил плечи и с важным видом взмахнул пергаментом:
— Ормель фон Куарк. Давайте сверимся: это «Дом без номера, ближе к болоту, чуть левее здоровенной осины»? Госпожа Гарриет?
— Да.
— Магический инспекторат, отдел Управления по регулированию незарегистрированных божеств и эзотерических инициатив. Форма 98-Б. Вы зарегистрировали спонтанную божественность?
— Я… что?
— У вас есть нелицензированное божество, — пояснил помощник Бруно.
Гарриет нахмурилась:
— Это из-за козла? Никакое он не божество. Посмотрите на него — какой из Муга бог?
Муг тем временем выпустил из зубов шляпу и жадно уставился на бумаги в руках Ормеля.
— Козел нас не интересует. Я о вашем жильце. Некто Пилион.
В этот момент из-за спины Гарриет высунулся Пилион — весь в муке и с ложкой в руке.
— О! Гости! — обрадовался он. — Вы на пироги?
Ормель бросил суровый взгляд на бога:
— Это оно?
— «Оно» имеет имя и пол, — обиделся Пилион. — И, между прочим, официальный статус: бог неожиданного вдохновения, веселых ошибок, спонтанных решений, веселья и похмелья. Пункт 317 в официальном списке пантеона!
— У вас есть разрешение на нахождение в сельской местности? — перебил его Ормель, листая документы.
— Э…
— Раздел 15, пункт 3: все божества обязаны уведомлять Магический инспекторат за четырнадцать дней до визита в населенные пункты с населением менее ста человек.
Пилион почесал голову:
— А если я просто зашел на огонек?
— На огонек?! — Ормель чуть не порвал формуляр. — Вы вызвали аномальную активность! У меня здесь жалобы: на испорченный колодец, осквернение храма Единого, наделение даром пророчества местного кота, превращение лужи в жидкую радугу и... — он с отвращением посмотрел на Муга, — козла, который пишет ругательства!
Гарриет прикрыла лицо ладонью.
— Муг, как тебе не стыдно? — Она перевела взгляд на инспектора. — Простите его, он просто пошутил. Вам нужно, инспектор, чтобы Пилион... что?
— Постановление гласит: либо отказ от божественности, либо оформление разрешения на божественное присутствие, — торжественно провозгласил Ормель, разворачивая очередной пергамент. — Форма 34-В, три заверенные у нотариуса копии, плюс уплата пошлины в размере...
Пилион вздохнул и щелкнул пальцами. В воздухе материализовался свиток с пухлой золотой печатью.
— Вот, все оплачено и подписано.
Ормель схватил документ, пробежал глазами — и остолбенел.
— Это... личная подпись Верховного Божества?!
— Проиграл мне в кости, — небрежно пожал плечами Пилион. — Должен был три золотых таланта.
Воцарилась тишина. Даже Муг замер, перестав жевать остатки шляпы.
— И это... — Ормель с трудом сглотнул. — Законно?
— Безусловно! — Пилион озарил всех ослепительной улыбкой. — Параграф первый, подпункт «А»: любое божество, имеющее долговое обязательство от вышестоящей инстанции, получает разовую индульгенцию на все виды деятельности. Вам, как служителю закона, должно быть это известно.
Гарриет скрестила руки на груди, явно бросая ему, инспектору, вызов:
— Ну что, будете арестовывать?
Ормель медленно свернул пергамент и сделал глубокий вдох.
— Гхм... нет. Все соответствует регламенту. Но имейте в виду, Пилион: при первом же нарушении вы будете немедленно разбожествлены.
Пилион ответил блаженной улыбкой:
— Разумеется, господин инспектор.
Рука инспектора, сжимавшая документы, подозрительно дернулась. Ормель взглянул на бога с новой волной подозрительности.
— Не могу отделаться от ощущения, что ваше лицо мне знакомо... Мы не пересекались в столице?
Пилион лишь загадочно пожал плечами.
— В любом случае, — продолжил Ормель, — вам надлежит строго соблюдать правила и не причинять вред своими благословениями, иначе...
Хруст пергамента прервал его речь — лист с жалобами на аномальную активность в Стеклопадье исчез в ненасытной пасти Муга.
— Мерзкое создание! Это откровенный саботаж! — вскричал фон Куарк, пытаясь спасти остальные документы от рогатого вандала. — Официальная жалоба уже в пути! В трех экземплярах! С нотариальным заверением!
— Прекрасно, — равнодушно ответила Гарриет. — Отправьте жалобу на имя козла. Уверена, Муг воспримет ее со всей серьезностью.
Мерзкий козел противно заблеял, насмешливо глядя на инспектора, и исчез за углом дома.
— Отвратительно, — процедил сквозь зубы Ормель.
— Я бы пригласил вас к столу на пироги, но вы плохо обращаетесь с моими друзьями. Так что — прощайте, — вежливо улыбнулся Пилион, складывая руки на груди. Рубашка, что была ему явно не по размеру, треснула по швам на его мускулистых руках.
— Спасибо, не нужно, — отрезал Ормель голосом сухим, как старый пергамент. — Иначе мне придется составить протокол о попытке подкупа должностного лица.
— Вам стоит подать жалобу на свое лицо за его унылость, — пробормотал бог и добавил громче: — Доброго пути. Пироги с вишней и яблоками мы и сами съедим.
Ормель фыркнул и резко развернулся к повозке. Лишь помощник Бруно на прощание бросил тоскливый взгляд на хиленький, но такой уютный домик, из двери, окон и щелей которого аппетитно пахло свежим супом.
***
Пилион сидел на крыльце, подперев подбородок рукой, и смотрел вдаль с выражением лица философа, осознавшего, что жизнь — это наваждение, вызванное некачественным зельем от изжоги. Его обычно сияющие золотистые локоны потускнели и обвисли, разделяя меланхолию с хозяином.
Гарриет, наблюдая за этой картиной, почувствовала нечто странное — легкое щемящее чувство, которое решила проигнорировать: все-таки переживать за бога — это уже слишком. И вообще, с чего она взялась его защищать? Конечно, незваные гости ее раздосадовали, но Пилиона она тоже сюда не приглашала.
— Эй, божественный бездельник! — бодро крикнула Гарри. — Если будешь киснуть, тесто на пироги не поднимется.
Пилион вздохнул так печально, что даже Муг на мгновение отвлекся от жевания огородных сапог Гарри. Бог встал с крыльца и вернулся на кухню.
— Гарриет… — задумчиво начал он. — А ты не думала, что, возможно, я не случайно оказался в Стеклопадье?
— Ну, — она скрестила руки на груди, — учитывая, что ты выиграл половину моего дома в Стеклопадье у Лиама, а в голове у тебя лишь ветер свистел вместо воспоминаний о прошлом, куда тебе еще было идти?
— Да, но… Я кое-что вспомнил. Я был в столице, — пробормотал он, будто признаваясь в преступлении. — Там… там всего было слишком много: слишком много правил, слишком много жрецов, слишком много бумаг. И все думали только о деньгах. Люди… постоянно торопились, работали до упаду — и это была вся их жизнь. Не было места для веселья, спонтанности, вдохновения…
— О ужас, — фыркнула Гарриет, поворачиваясь к столу. — Бога замучили бюрократия и скука? Где-то я это уже слышала. Давай-ка лучше замесим тесто, пока ты не начал читать мне стихи о тщете бытия — и тесто не свернулось, как дохлая гусеница.
Она сунула ему в руки миску, подняв облачко муки. Пилион чихнул, и на мгновение его лицо снова озарилось привычной глуповатой улыбкой.
— Ты сделала это специально?
— Может быть. И не забудь – никакой божественной магии! Пироги мы готовим только руками.
Они принялись месить тесто — Пилион, конечно, умудрился уронить часть на пол, но постепенно его настроение улучшилось. Особенно когда Гарриет случайно поставила на стол бутылку вина.
— Знаешь, — сказал он, наливая себе третий кубок, — я ведь действительно благословлял людей в Стеклопадье. Неужели они пожаловались?..
— Ну да, благословлял, — фыркнула Гарриет, выкладывая начинку в пирожки. — То есть превратил лужи в радугу, испортил колодец и… что там еще было в жалобе? Ах, да — «наделил местного кота даром пророчества».
— Ну так то был очень умный кот!
— Он весь день орал под окном старосты, что «все мы умрем».
— Ну… в целом он не врал, — Пилион развел руками, расплескав вино. — Все в этом мире бренно!
Гарриет закатила глаза, но в уголке ее рта почти дрогнула улыбка.
— Ладно, — сказала она, вытирая руки. — Кто, по-твоему, настучал на тебя в инспекторат?
Пилион задумался.
— Старуха Маресья? Она обещала проклясть меня, если я еще раз оскверню ее огород пляшущими огурцами.
— Возможно. Хотя… — Гарриет прищурилась. — Я видела рожу старосты в кустах неподалеку, когда инспектор уехал.
— Думаешь, это он?
— Думаю, — она ухмыльнулась, — что кто-то скоро обнаружит, что его любимые сапоги вызывают чесотку.
За разговорами время пролетело незаметно, и вот пироги были готовы. Пилион шумно вдохнул теплый запах выпечки, и даже Муг оторвался от жеванного сапога, с надеждой глядя на стол.
— Знаешь, — внезапно серьезно сказал бог, — ты могла просто вышвырнуть меня. Даже с этой дарственной… Это твой дом, Гарри. Я здесь чужак.
Гарриет фыркнула, отодвигая от него бутыль. Хотелось съязвить, но внезапно вместо очередной колкости она сказала:
— Чужак, говоришь? Да ты уже часть этого болота. Без тебя Стеклопадье опять станет скучнее квашни на третий день.
Она бросила пирожок Мугу. Затем взяла еще один, разломила его пополам и сунула Пилиону в рот большую часть, чтобы он не ответил ей очередной милой глупостью.
— Ешь. А завтра разберемся со старостой.
Пилион жевал, и на его лице расцвела улыбка — та самая, бесшабашная и солнечная, из-за которой даже боги бюрократии больше не казались страшными.
— Ты что-то добавила в пирожки, да?
— Может быть.
— Что-нибудь… э… особенное?
Гарриет хитро прищурилась.
— Узнаешь через час.
И, надо признать, искренний ужас на лице Пилиона выглядел весьма забавно.
***
Гарри сидела на крыльце, попивая чай, и размышляла об изменениях, произошедших в деревне.
Стеклопадье — это вечно хмурое болотное царство уныния — вдруг начало проявлять признаки… жизни.
Во-первых, старуха Маресья, которая последние двадцать лет только и делала, что ворчала на испорченную молодежь, внезапно пустилась в пляс посреди площади у колодца. Правда, потом она заявила, что это все — темные духи, но факт оставался фактом — Маресья танцевала.
Во-вторых, местные дети, обычно занятые исключительно тем, что бросали гнилые овощи в бродячих торговцев, теперь с упоением гоняли по лужам, которые — совершенно случайно! — переливались всеми цветами радуги.
Даже староста, вечно надутый, как индюк перед праздником, вчера был замечен за попыткой пения у храма Единого. Потом, конечно, он все списал на сквозняк и перебродившее вино, но Гарриет точно видела его улыбку.
И самое главное — люди разговаривали. Не просто перебрасывались фразами вроде: «Одолжи два медяка на капусту», а по-настоящему — смеялись, спорили, рассказывали истории чудес Пилиона. Как будто кто-то (и Гарриет точно знала, кто) незаметно подсыпал им в суп щепотку беспечности.
Она вздохнула и посмотрела на Пилиона, который в этот момент пытался научить Муга играть в кости. Козел, естественно, просто пытался их сжевать.
— Ты вообще понимаешь, что натворил? — спросила Гарри.
— Я? — бог сделал невинные глаза. — Я почти ничего не сделал.
— Раньше Стеклопадье было тихим, сонным болотом, где самое интересное событие — это сбежавшая из хлева свинья.
— А сейчас?
— Сейчас у нас: поющие стулья, пророчествующие коты и вредные старухи, которые пускаются в пляс.
Пилион задумался.
— Это плохо?
Гарриет хотела сказать «да». Хотела сказать, что все это — хаос, неразбериха и полный абсурд.
Но почему-то вместо этого Гарри только в очередной раз вздохнула.
— Ладно, — сдалась она, отхлебывая чай. — Но если Муг вдруг начнет читать лекции по философии — я тебя прибью метлой.
Пилион улыбнулся во весь рот, и в этот момент где-то вдалеке заиграла флейта.
«Ну вот», — подумала Гарриет. — «Теперь и до этого дошло».
Но, странное дело — ей почему-то было… не противно.
Может, и правда — лучше уж веселье, чем вечное болотное уныние?
Прибить бога половником она всегда успеет, а пока… ладно уж, пусть флейта играет. Хоть какое-то разнообразие в Стеклопадье.