Зацени мои морковки, дракон!

Глава 1

Я успела вывернуться из юбки и пиджака, натянуть легинсы и толстовку, а офисные лодочки сменить на уги, когда в подсобку, где я переодевалась, заглянула Сашевна, наша уборщица и ночной вахтер.

— Скокни к главному. Хотел. — Оценила мою вдохновенную рожу, шевельнула усиками и добавила: — Слышала, что отпустил. Но сама знаешь, как отпустил, так и передумал. 

А парой минут позднее я лицезрела набивший оскомину начальственный стол, само начальство, в меру высокое и не в меру округлое, стоящую на столе кошачью переноску цвета бешеного баклажана и две красивые купюры.

— Это что?

— Это премия, Весенняя, к новому году, — изрекло начальство и заржало.

В мире полно людей с дурацкими именами и фамилиями и все они меня поймут. По отдельности звучало хорошо, вместе — полный трындец. Марта Маевна Весенняя. А если припомнить, что мамина фамилия до замужества была Апрельская… В детстве мне казалось, что все несуразицы в жизни проистекают исключительно из-за имени. Взять к примеру тот факт, что в детском саду, в школе, в универе и даже в зарплатной ведомости в бухгалтерии я всегда оказывалась восьмой в списке. Представили, да? Но я взрослела, привыкала и со временем перестала реагировать на плоские шутки одноклассников, приятелей, знакомых и коллег, предпочитая переждать волну стендапа и даже посмеяться, если шутка внезапно вышла оригинальной. 

На хохму начальства улыбнулась. Потому что начальство, а я в праздник домой хочу раньше. Как все. Но начальство не было бы начальством, если бы не подложило свинью. Они, начальство с женой, не свинья, куда-то там срочно летели, впопыхах забыли придумать, куда девать животное, и предлагали мне озаботиться, поскольку я секретарь и личный помощник и время, как ни крути, по трудовому расписанию пока что рабочее.

— Мне ровно, куда ты эту рыжую тварь денешь. Хоть в приют на все праздники сдай, там денег хватит и еще останется, хоть к себе забери, а деньги спусти. Главное, чтобы после новогодних волосатая шкура вернулась вот сюда в том же виде.

— Акт приема-передачи оформлять будем? 

— Не хохми. Еще вспомни про «у нас товар — у вас купец». Или мне Сашевну звать? Она ломаться не будет. Тебе это пол-оклада, а ей целый. Но ты ж мне ближе, Весенняя, — изюмные глазенки начальства похотливо поерзали, вовлекая в акт служебного флирта жидковатые, но профессионально уложенные бровки, начальственный же живот натужно подобрался, но скроенное точно по фигуре пальто помешало компенсировать недостаток грудных за счет жировых.

—  Ну? — подтолкнуло начальство, а я…

Жаба жадности боролась с принципиальностью и… побеждала. Часть мозга уже просеивала ближайшие кварталы на наличие приютов для животных, другая подначивала забрать «рыжую тварь / волосатую шкуру», а деньги спустить на себя, как и предлагали. За вычетом на небольшую пачку корма, лотка, наполнителя… Или пеленок одноразовых купить и не возиться, и пусть в переноске ночует?

С этими думами я, прибрав к рукам переноску и «премию», как-то незаметно покинула рабочее место, дрейфуя к остановке, пока внезапно не решила взглянуть на заключенную. 

Папа, утешая после очередного столкновения с миром, часто говорил, что если в мою рыжую, но темную голову внезапно придет очередная светлая мысль — гнать ее в шею. И все у меня будет хорошо. Эти слова я вспоминала с завидным постоянством. Жаль, как раз тогда, когда сочетанием Ctrl + Z совершенное действие было не поправить.

Дверца распахнулась, мне в лицо проскнуло мелкими блестками, а кошка… очень странная кошка… выскочила и понеслась по улице рыжей кометой. Она лавировала среди прохожих, стегая их ремешком поводка по штанинам и щиколоткам. Останавливалась, оглядывалась издевательски, но едва я пыталась ухватить петлю на конце ремешка, тут же брала с места в карьер. И, вот не вру, когда эта заразина прыгала, она слегка размазывалась в воздухе, оставляя за собой сверкающий шлейф, какой рисуют за летящими феями.

Впереди замаячила подворотня. Я всем хрипящим от бега туловищем почувствовала, что эта подворотня и свернувшая в нее с концами начальничья кошка поставит крест на моей не самой плохой работе, и заорала:

— Держи рыжую шкуру!

И реакция не заставила себя ждать. Правда не совсем та, на которую я рассчитывала. 

Шедшая впереди мадама в рыжей лисьей шубе дернулась было бежать, наподдала плечиком какой-то экстремалке зожнице в распахнутой дубленке поверх паеточного платья и с сеткой моркови, запнулась о шмыгнувшую кошку, покачнулась, прижала сумку к груди и прилегла. 

Я торпедой промчалась мимо, победно вскинула ногу и в прыжке придавила вихляющий по утоптанному тротуару ремешок поводка. Кошку дернуло, она заскребла когтями, взбивая волну снежной пыли. Успокоилась. села, отставила лапу, выщелкнула блеснувший — чтоб мне не встать! — коготь и, издевательски ухмыляясь, чиркнула по ошейнику. 

Чиркнула раз, другой, третий…

— Хр… хр… хрен тебе, животное! — дыша как туберкулезник со стажем и сглатывая набежавшую слюну, прохрипела я, подобрала поводок и потянула.

Обреченно прижавшее уши животное выпучило влажные очи на полморды и дрожащими искрами в зрачках на секунду перешибло мое желание убивать. Рука дрогнула. И кто бы не дрогнул? А лживой шкуре хватило этой секунды чтобы дернуться к темной подворотне и прыгнуть, в прыжке отворяя… портал? 

А чем еще могла быть отороченная шлейфом радужных искр вращающаяся черная дыра, возникшая по щелчку когтистых лап?

Квакнуть не успела, как меня дернуло следом, потому что пальцы рефлекторно сжали шлею. Кошка канула во мрак, но хоть надрезанный ошейник наконец лопнул, инерцию и силу притяжения народным словом не превозмочь…

Последнее что помню — замершую в падении зожницу, встрявшую шпилькой в петлю поводка, лопнувшую сетку, разлетающуюся снарядами морковь, а где-то на периферии толпу и скорую.

Затем тьма, оглушаюший удар по ушам, обжигающий холод, ощущение падения, мой собственный ор, которого я не слышала, но старалась, удар, мужик.

Марта Маевна Весенняя (слева на двух). Рыжая шкура (справа на четырех).
Картина нейром "Это провал..."

— Я-а-а-ть! — разнеслось по окрестностям, спугнув уснувших пичуг, створожив молоко, вздребезнув стекла и заставив близстоящие деревья лечь, а близсидящие кусты содрогнуться и облегчиться от бремени снега. 

Фантазия у меня всегда была без меры буйная, но лучше она, чем поехавшая крыша, потому как дичь творилась кромешная. Впрочем, я поторопилась, с головы по направлению к носу что-то ползло. С головы ползло, под мягким таяло, и отчетливо понималось, что я голая. А еще — баба. 

Не в том смысле, что женщина, с самоопределением у меня никогда проблем не было, а в том, что баба снежная. Крупненькая, мои собственные ножки палочками из нижнего надтреснутого шара торчат, средний оборудован такими вторичными признаками, что и слепому ясно станет — баба. Вместо верхнего шара моя головенка и плечики тщедушные. И по традиции — морковь. Две. По штучке во вторичных признаках. А на морковях руки. 

Хорошие руки. Ниточки вен мужественно проглядывают под кожей, ладони крепкие, пальцы длинные, музыкальные, но не изнеженные, хватка уверенная. Лицо (красивое, мужественное, молодое) тоже. 

Я даже чуточку уважением прониклась: лежать с таким уверенным лицом, когда на тебе верхом снежная баба сидит, а в кудрявую шевелюру кошка вцепилась… Причем что у меня наверняка глаза сейчас как у кошки: большие и очумевшие. 

Я облизнула пересохшие губы — бежала, орала, падала, стресс, нервы, мужик красивый лежит — и просипела: 

— Руки… 

— Чистые, — отчего-то шепотом и не моргая ответил поверженный, я икнула. Крыша, а точнее подтаявшая снежная плюшка, таки съехала с моей головы. Я поймала языком кусочек, зажмурилась от удовольствия, снова посмотрела и пояснила: 

— Убрал. Руки с моих морковок убрал. 

— И-извините… — снова прошептал поверженный, порозовел скулами и убрал. Руки. Вместе с морковками, налипшим на них снегом и дернулся встать. 

Орали мы вместе. Я — закрывая внезапно интригующе оголившийся верх и понимая, что соскальзываю, он — потому что кошка, почувствовав, что сползает, вцепилась когтями уже не в волосы, а в череп. 

Главное ору и удивляюсь так отстраненно от происходящего: а почему не холодно? Не было, пока меня, лишив части снежной шубки, не попытались стряхнуть. 

Пятки окоченели, и минуты не прошло, руки и плечи украсились синюшными пупырями, а там, где морковки были… смотреть страшно. Но мужик был смелый. Смотрел. Молча. Наверное, голос отнялся. И содранную с загривка кошку на вытянутой руке как-то так держал, чтобы прикинувшаяся ветошью рыжая как раз зрелище прикрывала. 

Я не стала ломаться и кошку взяла. Прижала к груди как родную и осторожненько приподнялась: вроде на бедрах, несмотря на подтаивание, костюмчик еще сидел. 

— Ты кто? — опасно сузил глаза потерпевший, роста в котором оказалось больше, чем казалось, пока он лежал. 

— М-марта, — стараясь не клацать зубами и попутно прикидывая пути к отступлению и нащупывая почти нечувствительной пяткой пространство позади. Вдруг бросится, а там бордюр? Парк же кругом (кусты фигурные, деревца стриженые, беседочка), а в парках всегда полно бордюров в неожиданных местах, особенно под снегом. 

— Что это было? Сонный порошок, аметистовая пыльца, слезы фей или… 

На «или» он вдруг дернул руками, вокруг которых засияло, зловеще подсветив лицо. Я запоздало отшатнулась. Запнулась за тот самый бордюр, которого вроде как не было. И всем своим нежданно одеревеневшим туловищем (кошка в комплекте) накренилась назад. Ме-е-едленно… 

Упасть не дали. 

Минут пять я смотрела на идущие по нечищеной, но слегка притоптанной дорожке сапоги, снег, кончики свесившихся вниз собственных волос, кусочки отваливающегося от снежного панциря и мотающийся рыжий хвост. 

Хвост намок и выглядел жалко. Как и мои волосы. Иногда в поле зрения попадали мои же босые ноги с побелевшими пальцами и синеватыми ногтями. Затем дорожка сменилась на хорошо утоптанную, затем на чищенную, затем и вовсе на ступеньки… крыльцо… дверь тяжелая деревянная… небольшой короткошерстный ковер… пол… не то мрамор, не то еще что, но пафосное… 

— Милорд Александер? — осведомился густой низкий голос. 

— Клавз? — удивился бугай. 

А как иначе, если он меня как… как кошку под мышкой несет и даже не запыхался? Я-то, конечно, не бог весть какая величина, но если вместе с останками снежной бабы и кошкой считать, выйдет вполне весомо. 

— Грина беспокоилась и настояла, чтобы я вернулся раньше, — продолжил сочный бас, каким должен разговаривать либо заслуженный оперный певец, либо настоящий Дед Мороз. — А вы?..

— Гулял. 

— А это?.. 

— Нашел.