Заговорщики. Пролог

Святки 1895 года были особенно веселы.

Погода стояла настоящая праздничная. Легкий мороз создал великолепный санный путь, по которому то и дело проносились резвые тройки, уносящие «веселящихся петербуржцев» в многочисленные «загородные шато кабаки»... Театры были полны «блестящей» публикой. В маскарадах пройти нельзя было от толпы людей, спешащих всюду, где можно было «убить время». Шумная столица точно спешила насладиться последними годами спокойствия перед ужасными событиями, еще скрытыми таинственной пеленой будущего.

Но как будто предчувствие чего-то мрачного уже носилось в воздухе, заставляя «веселящихся» людей внезапно задумываться и порождая мучительную жажду заглянуть в неведомую даль судьбы.

Быть может, поэтому и развелось в Петербурге столько предсказателей, гадалок и ворожей, обещающих почтеннейшей публике самые точные сведения о настоящем, прошедшем и будущем. Последние страницы газет пестрели объявлениями хиромантов, медиумов и предсказателей – на все вкусы и для всех кошельков – и никто из них не мог жаловаться на отсутствие посетителей.

Особенно лестной известностью среди этих самодельных пророков пользовался некий «доктор белой и черной магии» мистер Иеремия Джеральд Смис, величавший себя в широковещательных объявлениях «Петербургского Листка» единственным обладателем таинственной науки халдейских мудрецов, прямых наследников библейских снотолкователей Иосифа и Даниила.

Правда, злые языки утверждали, что единственной правдой во всем объявлении было указание на племенное родство с родоначальником хазарейского народа, все же остальное – от английской фамилии и до халдейской премудрости сфабриковано в Шклове или Бердичеве, – но это не мешало модному хироманту пользоваться громадной известностью среди суеверных людей. А кто же в России чужд суеверия, победоносно проникающего даже в сердца людей, отрекшихся от веры своих предков.

Поэтому «сеансы» и «приемы» мистера Смис усиленно посещались самой разнообразной публикой, а сам он приглашался «на правах артиста» в такие салоны и к таким «особам», одно имя которых заставило бы английского хироманта свернуться в три погибели в те, не слишком далекие времена, когда он занимался не черной или белой магией, а только разборкой старых часов в черте хазарейской оседлости в качестве Сруля Айзика Пух.

С тех пор прошло немного больше десяти лет. Полуграмотный юденок, не успевший доучиться ремеслу часовщика, но зато успевший практически познакомиться с уголовными законами Российской Империи, изучая нравы различных «домов» более или менее предварительного заключения, в одно прекрасное утро исчез безследно. Но вместо него вернулся из-за границы, несколько лет спустя, «английский подданный», обладатель безукоризненно правильного паспорта на имя «Иеремий Смис, доктор психологии, хиромантии и магии». Сопровождающие его две необычайно красивые женщины значились – по тому же паспорту – женой и дочерью английского «ученого», хотя незначительная разница лет между обеими красавицами исключала всякую возможность кровного родства перед ними. Очевидно 20-илетняя миссис Сиденя Смис могла быть только мачехой 15-илетней Ли, помогающей отцу при его магических «сеансах».

Почтенный предсказатель поселился в одной из отдаленных «линий» Васильевского острова, где еще сохранились барские «особняки», полускрытые за палисадниками. Для посетителей, не желающих встречаться с кем либо в приемной у хироманта, даже самого модного – имелся второй выход, на пустынный и глухой переулок, что позволяло мистеру Смис обставлять глубокой таинственностью некоторые «отдельные сеансы», за которые ему платили – по слухам – громадные деньги. Но в общем модный хиромант отличался дешевизной, сообщая за один рубль весьма ценные сведения любителям заглядывать в будущее.

Благодаря этой доступности цен, «приемы» профессора магии в часы объявленные в газетах – отличались многолюдностью и разнообразием публики. Тут можно было встретить и чернорабочего, и гвардейского офицера, и кухарку с Песков, и княгиню с Сергиевской. Военный писарь сталкивался с миллионером-биржевиком, а хорошенькая модистка с «бриллиантовой» дамой известного пошива. Мистер Смис ни кем не брезговал и отлично умел ладить со всеми, начиная с полиции.

Пристав его участка ценил «великобританского подданного», как безукоризненно «спокойного» человека, «не вмешивающегося в проклятую политику» и ...не забывающего поздравлять с праздниками кого и как следует – по древнерусскому обычаю. Мелкая же административная сошка могла только низко кланяться человеку, получающему «приглашения» от таких тузов – обоего пола, при одном имени которых спины служащих сами собой сгибались...

Таким образом ничто не мешало «доктору Иеремии Смис» благоденствовать в богоспасаемом граде Петербурге, ежегодно расширяя свою практику и неустанно приобретая известность почитателей и покровителей...

Рождественские святки были самым выгодным временем для почтенного хироманта. В эти дни усиленной работы для всех гадалок и ворожей, салоны доктора Иеремии наполнялись с 12 часов и не пустели до позднего вечера. Так было и 5 января 1895 года.

В 9 часов вечера к главному подъезду все еще подъезжали извозчики и «собственные» экипажи, а из боковой калитки все еще выходили закутанные фигуры, быстро исчезая в пустынном переулке. Очевидно обильная жатва сыпалась в карман ловкого «профессора магии», так успешно забывшего и, главное, сумевшего заставить других забыть бердичевское прошлое Сруля Айзика Пух.

У входных дверей посетителей встречал негр громадного роста в красном халате и белой чалме. На ломанном русском языке спрашивал он желает ли посетитель «отдельного сеанса» или довольствуется общим приемом. На вопрос о цене негр, молча, предъявлял кусок золотообразного картона с печатным прейскурантом различных «сортов» предсказаний, и затем передавал посетителя другому слуге в желтом кафтане с коричневым лицом, ростом поменьше первого, который и провожал лиц, избравших более дорогой «сеанс», в один из маленьких «салонов». Остальным негр любезно отворял двери общей гостиной, ничем не отличающейся от «приемной» любого адвоката или врача. Характерным в этой красиво убранной комнате был только подбор книг на столиках, да картины по стенам, изображающим «Эндорскую волшебницу» – «Пир Валтасара» и тому подобные «таинственные» исторические случаи. Точно так и книги трактовали о гипнотизме, спиритизме, магии и подобных предметах, разобраться в которых не мог никто из случайно раскрывавших их посетителей, а, быть может, менее всех сам хозяин квартиры.

Тем сильней поражался входящий во «святая святых» храма магии, то есть в кабинет предсказателя. Здесь он находил нечто похожее на декорации оперы Аида или зал ассирийского музея. Черные стены были разрисованы яркими фигурами, причудливыми иероглифами; с черного потолка спускалась люстра в виде полутора-аршинного крокодила, прозрачное тело которого светилось зеленым блеском, в то время как из открытой пасти виднелся ярко-красный огонь электрической лампочки. На затянутом черным сукном полу резко выделялись большие позолоченные сфинксы, как бы охраняющие все четыре двери, завешанные черными бархатными портьерами, изукрашенными теми же золотошвейными иероглифами.

Посреди комнаты помещалось кресло, вроде трона, сделанное виде большого золоченного льва, стоящего на корточках. Его согнутые колени служили сиденьем, грудь и голова с раскрытой пастью изображали спинку кресла, а четыре больших крыла поднимались сзади и, загибаясь над головой сидящего, служили, как бы, балдахоном.

Прямо против этого странного седалища подымалась высоко, почти в рост человека, эстрада, вся обитая черным бархатом и без всякого признака ступенек. На ней стояла маленькая серебряная скамейка в виде треножника с красной бархатной подушкой и большая плоская чаша на высокой ножке, кажущаяся золотой. Сквозь крышку этой чаши, под которой слабо горело голубое пламя спирта, прорывалась струйка какого то неизвестного чрезвычайно приятного благоухания. Позади скамейки треножника помещался высокий семисвечник, красные лампы которого слабо мерцали полускрытыми человеческими черепами – искусственными или настоящими нельзя было различить в скудно освещенной комнате. В общем это громадное, почти пустое, помещение, с низко нависшим черным потолком и странным зеленовато-красным освещением, производило удручающее впечатление, действуя на воображение входящих и невольно предрасполагая наивных или нервных людей к таинственности и доверию.

– Большинство посетителей, заранее полны доверия, заранее ожидают откровений от «хироманта», о котором «Листок» и «Газета» ежедневно печатают такие удивительные истории и которого приглашают для спиритических сеансов даже во дворцы...

Так говорил один из ожидающих в общей приемной – необыкновенно красивый белокурый молодой человек в студенческом мундире своей спутнице, такой же молодой и такой же белокурой, но далеко не такой красивой девушке в красном шерстяном платье с белыми гусарскими шнурами на груди и в красной же жокейской шапочке на высоко взбитых волосах.

Эта парочка дожидалась уже более часа, несмотря на то, что Болеслав Максимович Моравский послал хироманту рекомендательную карточку какого-то общего знакомого. В ответ появился третий слуга – уже в зеленом халате и с лицом под цвет этого халата (раскосые глаза сразу выдавали азиатское происхождение этой маленькой юрой фигурки) принес устную просьбу «доктора» подождать окончания общего приема, так как «профессор» желал «отнестись особенно внимательно к лицам рекомендованным давнишним и дорогим другом».

Красивый студент, молча, кивнул головой в ответ на сообщение зеленого лакея, белокурая же девица, досадливо пожала узкими костлявыми плечами и, скорчив недовольную гримаску, принялась перелистывать какую-то книгу, по временам обмениваясь отрывочными фразами со своим спутником, внимательно наблюдавшим за ожидающими посетителями.

Мимо него прошли в кабинет «мага» две богато одетые дамы под густыми вуалями, стройный гардемардин, франтоватый военный писарь и толстый русый купчина, глубоко вздыхавший все время ожидания и украдкой перекрестившийся, когда, зеленый камердинер открыл перед ним дверь к таинственному «колдуну». Все эти лица более не возвращались, уходя через другой ход согласно местному обычаю. Наконец поднялась и последняя посетительница, высокая полная старуха с профилем Екатерины Великой, но с ярко желтыми волосами и безбожно накрашенным лицом.

– Знаешь кто это, Ната? – шепнул студент своей спутнице. – Известная писательница Наталья Андреевна Бронникова, авторша модных рассказов, описывающих страдания женской души, не получившей телесного удовлетворения.

Белокурая девушка с удивлением взглянула вслед уходящей.

– Неужели это она? Что же ей здесь надо? Я была как то на одной из ее публичных лекций, где все время проповедывалось об освобождении женщины от всяких суеверий, начиная от «суеверия брака и материнства». Это подлинные слова лекторши, и вдруг она сама здесь – в гнезде суеверия.

– Душа моя, у почтеннейшей Натальи Андреевны молодая душа в устарелом теле. Быть может, она ищет любовного напитка для моего товарища Якобсона, который, по слухам, к ней весьма близок.

– Да ведь она старуха... – почти вскрикнула Ната.

– Эта старуха зарабатывает по 12 тысяч в год, а Якобсону надо кончать курс, – хладнокровно ответил Моравский.

Девушка вспыхнула. Резкое слово рвалось с ее губ.

Но в эту минуту входная дверь отворилась, впуская новых посетителей и ее внимание было привлечено входящими.

– Маша, вы? Какими судьбами? – с удивлением спросила она молодую девушку, одетую так, как одеваются женщины нашего времени, когда различить общественное положение по костюму может только особенно опытный глаз.

Впрочем, вошедшая выдала себя, почтительным тоном отвечая:

– Барышня, Татьяна Егоровна? И Вы здесь? Вот уж кого не ожидала встретить. Только вы ради Бога не говорите тетушке, что видели меня. Не то, пожалуй, барыня браниться станет, – скажет напрасно деньги тратим... А нам невмоготу было удержаться. Всякому ведь любопытно узнать про свою судьбу. Про этого же «мага» идет такой слух по всему острову, будто он всем одну правду доказывает.

– А вот увидим, – ответила Ната снисходительно. – Только и я попрошу вас не рассказывать нашей тетушке о нашей встрече. Браниться она не будет конечно, но смеяться станет наверное. Да по правде сказать и есть над чем. Можно ли верить гадалкам в наше время. Мне самой стыдно моего любопытства.

– Помилуйте барышня, ведь гадалка гадалке рознь. А про этого «мирофанта» даже Петербургский Листок очень хорошо пишет. На счет же тетушки не извольте безпокоиться. Я сама понимаю, что барыня засмеет нас, ежели узнает... По правде сказать, я и сомневалась – идти, либо нет. Да вот сестрицы осилили... Второй месяц покоя не дают – «пойдем, да и все тут». Очень им захотелось узнать свою судьбу...

– А это ваши сестры? – спросила Татьяна Егоровна, рассматривая вошедших девушек в лорнет с безцеремонностью «господ», забывающих, что основные чувства деликатности и приличия одинаковы для всех людей...

– Так точно, барышня, – ответила Маша, указывая поочередно на рекомендуемых. – Вот эта старшая, Дуня, на резиновой мануфактуре служит. Дядюшка ваш ее туда пристроил, спасибо ему. Теперь вот второй год на калошах стоит и до рубля в день получает. А вот эта, младшая, Настя, всего пол года как из деревни приехала, и теперь у французской мадам шляпки делать учится.

Ната слушала объяснения Маши довольно невнимательно. Встреча с горничной тетки ее мало интересовала. Но зато ее спутник очень внимательно всматривался в красивые молодые лица, так неожиданно появившиеся в приемной хироманта. И по правде сказать, эти девушки заслуживали внимания.

Каждая была красавицей в своем роде. Старшей было лет 20, младшей не более 16. Все три были высоки и стройны, свежи и здоровы, но на этом и оканчивалось сходство.

Маша была пышная «белолицая и чернобровая» русская красавица, та «крупичатая лебедка», о которой поется в песнях «очи с поволокой, щеки маков цвет». Маленькая Настя слегка напоминала ее свежим цветом своего тонкого, словно точеного, личика с задумчивыми, не то грустными, не то удивленными синими глазками. Белизна и нежность ее кожи особенно резко выделялась, благодаря черным, как смола, косам и тонким, словно тушью нарисованным, черным же бровям. Третья сестра, Дуня, была, конечно, лучше всех. Ее вызывающая, почти дерзкая, красота положительно ослепляла. Правильность очертаний, нежность кожи, яркость оттенков все дала природа своей любимице. Громадные черные глаза, то мягкие как бархат, то блестящие почти фосфорическим светом, казались еще красивее посреди белоснежного лица, то вспыхивающего ярким румянцем, то бледнеющего матовой белизной атласа. Шелковистые волнистые волосы того золотистого оттенка, который не удается подделать никаким химикам, громадной косой обвивались вокруг ее маленькой гордой головки, а пурпурные полные губы, улыбаясь, открывали два ряда белых зубов, могущих служить вывеской любому дантисту... В каждом движении этой красавицы сказывалась та царственная грация, которая естественна полной гармонии очертаний, и которая заставляет забывать скромность наряда и преклоняться перед мастерским произведением природы.

Все три девушки были одеты в темные шерстяные платья и суконные кофточки. Шапочки из фальшивого котика так грациозно сидели на красивых головках, молодые фигуры были так стройны и изящны, что надо было присмотреться к загрубелым «трудовым» рукам, чтобы понять, почему они так почтительно относились к некрасивой барышне с фальшивой косой и плоской талией и тонкими завистливыми губами.

Красивый студент, сопровождавший Татьяну Егоровну Вальтер, был очевидно поклонником красоты. Не обращая внимания на удивленный, а затем и явно недовольный взгляд своей спутницы он заговорил с хорошенькими девушками так просто и любезно, будто давний знакомый.

– Так вы служите у Анны Петровны Пассек, тетушки Татьяны Егоровны? И давно уже? – спросил он Машу, которая спокойно уселась в кресло, чувствуя себя здесь такой же гостьей как и все остальные посетители.

– Давненько, – ответила за сестру красавица Дуня. – Вот уже третий год кончается. Маша первая так долго дожидается.

Все три девушки засмеялись и даже Ната слегка улыбнулась.

– Значит вашей барыне нелегко угодить? – продолжал расспрашивать студент, понявший по своему этот смех. – Видно и знаменитые писательницы бывают капризны в частной жизни. Что ж, ваша барыня сварлива, требовательна не в меру или скупа?...

Все три девушки замахали руками с видимым негодованием.

– Что вы, сударь. Да наша барыня ангел сущий. Спросите кого угодно. Ее весь остров почитает. И каждой девушке лестно у нее служить... Это вам всякий скажет, – торопливо заговорила Маша, защищая свою госпожу от нареканий.

– Так от чего же вы удивляетесь тому, что живете у нее третий год? – недоумевая спросил студент.

Маша вспыхнула, но ее сестра ответила с развязностью петербургской «фабричной», никогда и не перед кем не смущающейся.

– Это совсем особая статья, сударь. У барыни у нашей, видите ли, рука легкая, на счет замужества. У нее девушка проживет год, может два, так сейчас замуж и выскочит. За 7 лет она уже 11 свадеб сыграла и все ее дочери посаженные хорошо живут в супружестве, мирно и счастливо. Так вот нашей бы Машеньке дюжину кончать, а она упирается.

Маша вторично вспыхнула.

– Насмешницы, – проговорила она обиженно. – Напрасно я с вами пошла сюда, чтобы издевки ваши слушать.

– Так это вы на счет женихов погадать пришли, барышни? – догадался Моравский. – Таким красавицам в них нуждаться не приходится. Наверное у каждой по десятку ухажеров найдется. Только знать бы которому верить следует...

– Вот именно так, сударь. В самую точку попали, – подтвердила бойкая Дуня. – Наша Маня видите ли сомневается на счет...

– Дуня перестань. Можно ли чужому человеку про свои дела рассказывать... Да еще про такие...– укоризненно шепнула Маша.

Но студент все же расслышал ее замечание.

– Да ведь я же не чужой вам, барышни. Татьяне Егоровне друг и приятель, а она вашей барыне родная племянница, – объяснил он ласково улыбаясь и покручивая свои красивые белокурые усики, на которые не переставала искоса поглядывать третья сестра, все время молчавшая хорошенькая Настя. – Хоть бы ты, Ната, представила меня по всей форме. Болеслав Максимыч Моравский, честь имею рекомендоваться, юрист третьего курса, холост, под судом и следствием не был и особых примет не имею... А малый я добрый... Не кусаюсь даже во сне... Вот спросите хоть нашу барышню, Татьяну Егоровну...

Девушки хихикали подталкивая одна другую, но холодные серые глаза Наты загорелись злым огоньком и она громко проговорила по-французски.

– Прошу меня не впутывать в ваши любовные похождения с горничными и фабричными девками.

Болеслав насмешливо улыбнулся.

– Тебе еще многому учиться прийдется, душа моя, – ответил он громко по-русски и сейчас же обернулся к хорошеньким девушкам, видимо желая продолжать интересный разговор. Но в эту минуту на пороге показался зеленый камердинер, приглашая ожидавших очереди пожаловать в кабинет «профессора».

– Ну, барышни пожелайте мне счастливой судьбы, – проговорил он, останавливаясь на пороге и смело глядя в глаза девушек, невольно провожавших его сочувственными взглядами.

Настя ответила за всех трех слегка дрогнувшим голосом.

– От души желаем всего лучшего, сударь.

– Спасибо красавица. И вам того же желаю... – вместе с Натой вслед отозвался Моравский, переступая таинственный порог.

– Смотрите, не задерживайте нас, – безцеремонно крикнула ему вслед златокудрая красавица Дуня, задорно улыбаясь своими пурпурными губами...

Не без волнения оглядывалась Ната в кабинет ученого хироманта. Как ни старалась она сохранить слегка насмешливый вид, как подобает «интеллигентной» женщине, воспитаннице «курсов», упразднивших веру в самого Господа Бога, не только во всякие чародейства, но все же нервная девушка не могла победить жуткого чувства, охватившего ее в этой мрачной комнате, среди которой слабо сверкали красным светом черепа, заменяющие лампы семисвечника. Легкая дрожь пробежала по ее телу и исчезла только при появлении самого «мага и волшебника», торопливо шедшего на встречу своим «гостям». Очень уж противоречила маленькая юркая фигурка «доктора Иеремии Смис» в безукоризненном черном фраке и белом галстуке и с целой коллекцией разных орденов на груди с таинственной обстановкой его «кабинета».

Взглянув в простодушное почти глуповатое лицо предсказателя, Ната презрительно улыбнулась, и вздох облегчения вырвался из ее впалой груди, пока любезный ученый приветствовал ее спутника слегка крикливым звонким голосом, опять-таки ничуть не соответствующим представлению о мощной силе и достоинстве великого чародея.

– Я страшно огорчен тем, что заставил вас так долго дожидаться, дорогой Болеслав Максимович. Но, надеюсь вы извините меня. Хотелось отделаться от назойливой мелюзги обыденных посетителей, для того, чтобы посвятить побольше времени людям, присланным мне многоуважаемым другом, доктором Сазиковым... Давно ли вы его видели? Надеюсь он в добром здравии? – тараторил хиромант, странный акцент которого («английский» по уверению почитателей профессора) «просто бердичевский» по мнению Наты придавал особенно комический оттенок каждому слову его речей. И этот акцент, голос, болтовня сразу уничтожили в молодой девушке всякое доверие к человеку от которого она одну минуту ожидала если не чудес, то все же каких-либо откровений...

В ответ на любезную болтовню хироманта Моравский молча пожал ему руку, как-то особенно встряхивая ее слева направо и затем многозначительно перевел глаза на свою спутницу.

Доктор Иеремия поднял свою слегка плешивую круглую головку, чтобы снизу заглянуть в глаза своему высокому собеседнику. Его круглое и улыбающееся лицо стало внезапно серьезным, и он точно случайно дважды тряхнул головой, проводя рукой по тщательно расчесанным и завитым височкам. Затем он обернулся к Нате и заговорил серьезным как бы деловым тоном.

– Чем могу служить прекрасной посетительнице?

Но прежде чем девушка успела ответить, Моравский обратился к нему все с тем же многозначительным взглядом.

– Мы не хотели бы мешать вам, многоуважаемый доктор. Наше время далеко не так драгоценно как ваше. Мы можем подождать, пока вы окончательно освободитесь, чтобы поговорить спокойно... о различных вещах. Теперь же у вас в приемной три молодых девицы со страстным нетерпением ждут откровений волшебника, читающего в сердцах людей так же легко, как и в их будущем. Быть может вы найдете более удобным принять этих особ немедленно...

С недоумением слушала Ната своего спутника не понимая цели нового промедления. Но доктор Иеремия нимало не удивился. Не спуская со своего собеседника своих маленьких проницательных глазок, он как бы машинально играл тонким батистовым платком, распространяющих запах самых нежных духов. Внезапно этот платок выскользнул из рук доктора и упал на пол к ногам Моравского, который быстро наклонясь поднял его левой рукой и любезно передавая хозяину проговорил равнодушно:

– Какие у вас прекрасные духи... и какой тонкий батист. Вероятно московской фабрики?

– О нет, лондонская покупка, – как бы вскользь ответил хиромант и немедля обратился к Татьяне Егоровне: – Раз мои молодые друзья (смею надеяться, что мне извинят это название) разрешают, то я действительно предпочел бы принять последних клиентов прежде чем отдамся в ваше распоряжение. Быть может вас заинтересует наблюдение за сеансом?

– А разве это дозволено? – быстро спросила Ната.

– Не для всех конечно. Но для лиц рекомендованных нашим Сазиковым у Иеремии Смис невозможного не существует. Потрудитесь войти в этот маленький кабинет. Оттуда все видно и слышно. Я только попрошу вас не выражать слишком громко своих впечатлений, – улыбаясь докончил профессор, любезно отдергивая перед молодыми людьми одну из черных портьер, охраняемых золочеными сфинксами.

За ней оказалось нечто вроде большого стенного шкафа без видимого выхода, обитого черным сукном в складках и меблированного двумя стульями и маленьким столиком, на котором стоял графин с водой и стакан на лакированном красном подносе.

Когда портьера опустилась за вошедшими, они очутились в полной темноте. Осторожно опустившись на стулья, они не без труда нашли небольшие отверстия в занавесках, скрытые между вышитыми иероглифами. Однако сквозь эти дырочки можно было видеть все, что делалось в кабинете.

– Не понимаю зачем тебе понадобилась эта глупая комедия? – сердито прошептала Ната. – Кажись мы довольно дожидались, чтобы не нуждаться в новой проволочке. Право досадно, что я согласилась прийти сюда, позволив тебе убедить себя... сама не знаю в чем. Недовольно видеть этого старого комедианта...

– Тише, душа моя, – перебил ее Болеслав Максимыч. – Ты сейчас изменишь свое мнение о нашем хозяине. Что же касается моего внезапного желания, то могла бы ты поверить мне на слово, что я ничего не делаю без резона.

– Но какой же резон может объяснить твое желание слышать болтовню горничных или кухарок являющихся справляться о «куме пожарном»? – язвительно прошептала Ната.

– Дальновидностью женщины никогда не отличались, – насмешливо ответил студент, отыскивая в потьмах руку своей спутницы. – Оставь это препирательство Ната. Допусти пожалуй с моей стороны глупую прихоть и не мешай мне удовлетворить ее. Неужели тебе так трудно пожертвовать мне какие-нибудь два часа времени?

Голос Моравского принял ласковое выражение, а рука его нежно сжимала тонкую руку девушки. Ната глубоко вздохнула и замолчала, положив голову на плечо молодого человека, молча обнявшего ее другой рукой. Но в тоже время его взгляд холодный и проницательный, внимательно следил за тем, что происходит в кабинете ни на мгновение не отрываясь от отверстий в вышитой портьере.

С минуту черная комната оставалась пустой. Даже сам предсказатель куда-то скрылся. Но вот входная дверь безшумно отворилась, и желтокожий лакей в зеленом халате пропустил, почтительно кланяясь, трех девушек, оставшихся в приемной.

Эти даже и не пробовали скрывать своего волнения и страха. Робко прижимаясь друг к другу они не смели поднять глаз и взглянуть вокруг себя.

– Угодно вам остаться вместе или иметь каждой разговор порознь? – ломаным языком спросил желтый лакей дрожащих девушек.

– Вместе... вместе... все не так страшно, – поспешно ответила Маша.

– Да конечно вместе, между нами секретов нет, – подтвердила Дуня.

Настя молча кивнула своей хорошенькой черной головкой. Она буквально слова выговорить не могла от страха, случайно подняв глаза и разглядев зеленого крокодила на потолке.

– В таком случае потрудитесь присесть на это кресло. Одна посередине, а другие две по бокам.

Маленькая юркая фигурка в зеленом балахоне, ужасно напоминающая большую обезьяну, прикоснулась рукой к какой-то невидимой пружине, и одна из трех пар крыльев золотого льва внезапно и беззвучно нагнулась, образуя как бы скамейки по обе стороны большого кресла.

Не без колебания заняли девушки указанные им места. Причем храбрая Дуня уселась посередине. Ее сестры едва смели присесть на кончик странной скамейки.

– Теперь посидите две минуты, сударыни, и думайте о том, что вас больше всего интересует, – почтительно проговорил прислужник.

– Неужто вы нас здесь одних оставите? – чуть не плача прошептала Настя, окончательно перепуганная видом мертвых голов семисвечника.

– Только на один момент... Доктор Иеремия сейчас самолично здесь явится отвечать на ваши вопросы, – ответил желтый лакей, исчезая за черной портьерой.

Девушки остались одни...

За спущенной черной портьерой темного кабинетика Ната крепко сжала руку своего спутника.

– Мне кажется, ты не на шутку увлекаешься этими кухонными феями. И даже всеми тремя сразу? – язвительно прошептала она, заметя как внимательно следит Моравский за каждым движением девушек.

– Тише, – серьезно ответил он. – Можешь делать сцены ревности дома, а не здесь где речь идет о слишком серьезных вещах.

– О каких? – начала было Ната, но ее спутник так крепко сжал ей руку, что она поняла несвоевременность споров и закусила губу...

В таинственном кабинете три сестры молча и неподвижно сидели, разглядывая странное убранство комнаты. Только робость их стала незаметно уменьшаться, уступая место какому-то другому странному чувству. Дым из золотого сосуда подымался все гуще, наполняя комнату благоуханием, и под влиянием этого благоухания страх девушек начал переходить в удовольствие и веселость... Улыбка появилась даже на перепуганном личике Насти, а Дуня громко расхохоталась, указывая на зеленого крокодила.

– Вот так зверь Маша... На такого бы напустить собачек твоей барыни. Сколько бы ему их на завтрак понадобилось?

– Тише Дуня... – серьезно остановила ее сестра. – Думай лучше, как тебе сказано...

– А о чем мне думать, Маня, когда мне никто не мил и даже не интересен? Ты другое дело. У тебя выбор есть. А я... чего я хочу, то не про нашу сестру писано... А замуж идти... за мастерового или мужика-крестьянина – благодарю покорно...

– Не одни мастеровые на свете... – внезапно заговорила Настя блестя голубыми глазами. – Бывают такие красавцы... что душу казалось бы отдала за один взгляд... – девушка внезапно замолчала и потупилась.

– Уж не про того ли ты студента говоришь, что раньше нас сюда пришел? – насмешливо спросила Дуня.

Настя вспыхнула.

– Так и тебе он полюбился? – дрожащим голосом спросила она.

Красавица пожала плечами.

– Ну вот еще... Очень мне нужно... Эх девушки... Не до любви мне... Хочу я в шелках-бархатах ходить... В каретах ездить... а не то чтобы со студентами голоштанниками возжаться...

– Тише Дуня, – вторично остановила Маша. – Что ты расшумелась. Неравно услышит гадальщик...

– Да куда он запропастился? – недовольным голосом отозвалась Дуня. – Что он смеется что ли над нами? Не для того мы по рублю заплатили, чтобы сидеть здесь на вытяжке словно некруты пред начальством, да коптиться, что окорок к празднику...

Действительно комната мало-помалу наполнялась синеватым дымом, облаками расходящимися от золотого сосуда на эстраде. Постоянно движущиеся клубы этого дыма превратили комнату в какое-то туманное море, среди которого слабо мерцало разгорающееся синее пламя спирта под курильницей...

Благоухание стало так сильно, что Ната почувствовала головокружение и с недоумением прошептала на ухо Моравского:

– Ты слышишь запах, Болеслав? Что это значит?

– Да помолчи ты, – нетерпеливо ответил студент. – Ведь предупреждал же тебя Иеремия, прося ни чему не удивляться.

Внезапно из густых клубов дыма, наполнявших кабинет хироманта, раздались медленные удары колокола...

Девушки вздрогнули...

– А ведь это здесь в комнате звонят – прошептала Дуня. – Сейчас видно придет наш чародей.

Но никто не пришел и только какой-то невидимый звучный и властный голос проговорил из тумана:

– Вы хотите знать вашу будущность, девушки? Вглядитесь в собственную совесть, в собственное сердце и вы узнаете, что ожидает вас в этой жизни. Будущность каждого человека в его душе.

Клубы дыма, наполняющего комнату, внезапно раздвинулись, открывая перед креслом большое круглое пространство на высоте человеческого роста, как бы окно, в котором виднелось темное металлическое зеркало, окруженное будто рамкой серо-синим туманом. Зеркало это отливало каким-то странным изменчивым блеском, похожим на блеск полированного перламутра.

– Перед вами магическое зеркало, девушки. Взгляните в него, метущиеся молодые души, и вы ясно увидите вашу будущую судьбу! – раздался вторично тот же невидимый властный голос, в котором пораженная Ната не узнавала смешного пискливого голоса маленького человечка во фраке.

Взоры трех сестер были прикованы к темной поверхности магического зеркала, на которой начали пробегать разноцветные искры. Прошла минута – другая и третья...

– Я ровно ничего не вижу, – с досадой наконец сказала Дуня. – Должно быть наш чародей потешается и водит нас за нос.

Но в эту минуту из середины густых клубов дыма внезапно выделилась темная человеческая фигура в длинном черном одеянии с ярко сверкающим двойным трехугольником на груди. Повелительным жестом протянул он руку к говорившей:

– На колени, дерзкое создание, не верящее волшебной силе магического зеркала... Гляди теперь и говори, что ты видишь?

Глаза черной фигуры сверкнули нестерпимым блеском, и повинуясь этому взгляду, как бы притягиваемая протянутой рукой, Дуня сделала два шага и упала на колени впереди окаменевших от страха сестер. Ее взгляд впился в сверкающую металлическую поверхность, по которой все быстрей и быстрей пролетали смурные блестящие побледневшие тени, а губы зашевелились, безсознательно выговаривая слова и фразы:

– Я вижу... Вижу золото – бриллианты – цветы!... Успех! Слава! Богатство! Мое! Мое! Все мое!... Но, ах!... Смотрите... Кровь!... Море крови!... Настя?... Что ты?... Зачем, несчастная?... Господи, спаси и помилуй нас! – крикнула девушка отчаянным голосом, откидываясь назад. Ее голова глухо стукнула о черные цыновки пола и осталась без движения...

Оцепенев от страха, слушали сестры странные слова Дуни, не смея шевельнуться, не смея кинуться на помощь потерявшей сознание. А темная фигура снова протянула руку, и грозный голос снова прозвучал глухо и повелительно в удушливой атмосфере черной комнаты.

– Подойди дитя, не бойся...То чем полна твоя юная душа исполнится очень скоро... Ты купишь свое счастье... Какой ценой? Не все ли равно. Взгляни в магическое зеркало и решай, не покажется ли тебе эта цена слишком высокой?

Подобно Дуне Настя почувствовала как непреодолимая сила влечет ее к страшному зеркалу.

– Не ходи, Настя, грех! – шептала ей Маша, удерживая сестру за рукав кофточки, но девушка ничего не слышала. Резким безсознательным движением оттолкнула она руку сестры и шатаясь сделала два шага. Теперь у ног ее лежало распростертое тело безчувственной Дуни, но она и этого не замечала... Таинственное зеркало все также искрилось и сверкало, все также манило ее...

Ни Маша со своего места, ни Ната из своего черного кабинетика не видели ничего кроме этого изменчивого необъяснимого блеска, переливающегося всеми цветами радуги на гладкой металлической поверхности. Но Настя видела иное...

Из темных клубов дыма глянули на нее красивые серые глаза, только что глядевшие в ее глаза в соседней комнате. Как живая стояла высокая стройная фигура в студенческом мундире, среди синеватых клубов таинственного благоухания, но красивое бледное лицо сразу неизгладимо запавшее в неопытное молодое сердце пятнадцатилетней девушки не имело обычного равнодушно-насмешливого выражения. Оно глядело страстным и нежным взглядом прямо в глаза Насти, по телу которой точно искры пробежали... Ноги ее подогнулись, и она упала на колени, протягивая руки к видению. В то же время с губ ее срывались несвязные слова, вызываемые быстро меняющимися картинами, мелькающими на поверхности зеркала. Страстная нежность залила прелестное личико девушки горячим румянцем, и она любовно шептала, не отрывая глаз от видения.

– Ты меня любишь?... О какое счастье?... Все отдам... все бери... честь и жизнь... мою и чужую... Все твое... Ничто не дорого за твою любовь... Позор – смерть – кровь... Море крови... Все равно... Только люби – люби меня... Я на все согласна...

С ужасом слушала Маша несвязный бред младшей сестры. Страшные неразрешимые вопросы вихрем проносились в ее голове. Неопытная, едва грамотная девушка не могла понять загадочного поведения сестер, очевидно видящих что-то там, где она сама ничего не видела. Незнакомая с научными теориями гипнотизма и внушения Маша должна была считать дьявольским навождением то, что происходило перед ее глазами, и в душе ее зарождалось раскаяние в том, что она согласилась пойти к этому колдуну. «Как знать не смертный ли грех это посещение?» – думала Маша, дрожащей рукой отыскивая под шелковой блузкой серебряный крест, данный ей при святом крещении.

А Настя все еще стояла словно зачарованная на коленях возле безчувственной сестры, не сводя глаз с блестящей поверхности зеркала и не слыша голоса Маши, боязливо зовущей ее.

В третий раз протянулась рука в черной хламиде по направлению к Маше.

– Ну а ты? Или ты не хочешь знать будущего, девушка? – спросил властный голос, и Маша почувствовала, как какая-то невидимая сила тянет ее к страшному зеркалу. Но она не поддалась чужой воле. С отчаянным усилием закрыла она глаза и судорожно сжимая рукой надетый на шею крест проговорила дрожащим голосом:

– Я не хочу видеть крови... Не хочу ни золота, ни любви, ни счастья ценой преступления... Да будет надо мной воля Божья... Какую бы судьбу не назначил бы мне Господь Вседержитель, я покорюсь безропотно Его святой воле и постараюсь остаться честной женщиной, православной христианкой... Тогда быть может Господь простит мне преступное любопытство завлекшее меня сюда.

Голос девушки робкий и дрожащий в начале постепенно окреп и последние ее слова звучали непоколебимой силой убеждения, торжественным победным призывом. И точно святое имя Божие, произнесенное с верой и любовью в этих стенах разрушило чары волшебства. Внезапно таинственное зеркало исчезло вместе с синими клубами дыма, исчезла и темная фигура волшебника и золотой сосуд с благоуханием, среди тускло освещенной комнаты остались три девушки – одни...

Не без труда удалось зеленому лакею привести в чувство Дуню, вынесенную в глубоком обмороке из черной комнаты. Настя, шатаясь как пьяная, опиралась на руку Маши, спешащей вырваться из страшного дома волшебника.

У выходных дверей черный швейцар вручил ей небольшой ярко-красный конверт.

– Это дополнительные предсказания доктора Иеремии – таинственно проговорил он. – Прочтите их вернувшись домой... В них вы найдете спасительные советы...

Маша попробовала оттолкнуть бумажку, но вышедшая из своего оцепенения Настя выхватила конверт из черной руки негра.

На улице морозный воздух быстро отрезвил девушек. Дуня глубоко вздохнула и, остановившись у первого фонаря, взяла из рук Насти таинственный конверт. Она одна умела читать «по писаному». Не без труда разобрала она на черном листке вложенном в красный конверт надпись красными буквами: «Маше, Дуне, Насте».

– Откуда он знает наши имена? Ведь мы, кажись, ему их не говорили? – с недоумением спросила она.

Маша робко перекрестилась.

– Ох, Дуня, он видно все знает... Только не к добру пошли мы к нему. Брось лучше этот дьявольский листок, да зайдем в церковь какую-нибудь, святой водицы выпить...

– Э, что... Семь бед один ответ... Уже ежели мы согрешили тем, что пошли к колдуну, так давай уже до конца грешить. Очень уж мне любопытно узнать, что он такое нам пишет, – решительно объявила Дуня, разворачивая черную бумажку...

– А что ты видела в зеркале? – робко спросила Маша.

Дуня только вздрогнула и рукой махнула.

– Про это лучше не говорить, – прошептала вместо нее Настя, но таким тоном, что Маша не решилась настаивать...

Обратная сторона черного листка оказалась обыкновенной белой бумагой на которой обыкновенными чернилами было написано:

«Старшей – наседке не летать за ястребом. Белой горлице не вить гнезда с черным вороном... Блаженни нищие духом... Ты будешь счастлива по своему, но берегись близких своих...

Средней – средняя судьба: горе и радость, покой и страдание переплетаются в пеструю гирлянду... Нет розы без шипов, нет и шипов без розы. Лавровый лист горек, но он не скоро вянет, как розы и лилии. Лаврами венчают героев и мучеников... Берегись лавровых ветвей. В них твое счастье и твое горе...

Младшей – розы растут и на кровавых полях сражений, и на кладбищах казненных и самоубийц алеют благоухающие цветы... Любовь тот же огонь, очищающий и пожирающий. Берегись огня дитя... Он жжет и сверкает – греет и убивает одинаково быстро»...

Молча, качая головами, выслушали девушки загадочное предсказание. Ни одна не могла понять значения странных слов, но все три почувствовали веяние чего-то таинственно мрачного, и могучего. Точно сама судьба пролетела мимо, задев невидимым крылом своим, внезапно побледневших и дрожащих сестер.