Заказ на (не)любовь

– Живее, живее, девочки! Поторопитесь с заказом! Вы же знаете, Лев Борисович не любит ждать! – администраторша разве что из костюма не выпрыгивает от волнения.

– Грымза его ждать не любит, – бурчит себе под нос Яна и склоняется к моему уху. – Варька, ну почему жизнь настолько несправедлива? Такой шикарный мужик, а достался этой стерве! 

– Ну, так и достался, – улыбаюсь я. – Говоришь, как про шкаф какой-то. Он наверняка и сам не против был. Да и сейчас тоже, раз они столько лет вместе. 

– Это привычка! – уверенно заявляет подруга. – Не может же он на самом деле ее любить. 

– Почему нет? – пожимаю я плечами. – Она красивая, умная. Явно дорожит отношениями с ним. Это трудно не заметить. 

– Угу, – снова бурчит Янка. – Деньгами его она дорожит. У них наверняка брачный контракт есть, по которому она без трусов останется в случае развода. 

Мне становится смешно. Если та, о ком мы говорим, и правда внезапно останется без трусов, отбоя от ухажеров у нее точно не будет. Но это в любом случае не наше дело. 

– Чего ей неймется, все время в разные места садится? – Яна с недовольством поглядывает в сторону столика, за которым расположились шеф с женой. – Терпеть не могу его обслуживать, когда они вместе приходят. А сегодня тебе мучиться. 

– Можно подумать, ты на ее месте не садилась бы за разные столы! – как раз это мне очень понятно. – Она в своем ресторане, не исключено, что специально проверяет, кто и как работает. 

– Это ресторан Невельского. А она просто живет за его счет! 

Даже удивительно, что Янка так кипятится. Будто за живое ее задело. А все в общем-то обычно. Не первый год здесь работаем, пора бы уже привыкнуть к такому положению дел. 

– Не кипятись, подруга. Нервные клетки не восстанавливаются, а у нас смена только началась, – забираю поднос с салатами и иду в зал. Нравится нам или нет жена начальника, заставлять их ждать точно не стоит. 

Привычно улыбаюсь, останавливаясь перед столиком у окна. Таких дней было уже множество. Можно в точности предугадать, что произойдет в следующую минуту. Красивая женщина отложит телефон в открытой страничкой в соцсети, показным жестом поправит волосы, приглаживая их руками. Сдвинет брови, рассматривая тарелку, которая оказалась перед ней. А потом капризно протянет: 

– Лев, это невыносимо! Они совершенно не умеют работать, – переведет взгляд на меня, осматривая с ног до головы. Подожмет губы, отчего сразу станет похожа на старуху Шапокляк, и недовольно спросит: – Девушка, ну почему так долго?! Вы что, на рынок за этими овощами бегали, прежде чем их в салат порезать?

Нет, выращивала. Не важно, что я думаю и хочу ответить на самом деле. Продолжаю тянуть губы в милейшей улыбке. Главное правило нашего ресторана ни в коем случае нельзя забывать. Клиент всегда прав. Особенно, если этот клиент – жена шефа. 

– Простите за доставленные неудобства, Ольга Витальевна. Я сейчас же потороплю повара, чтобы все остальное сделали как можно скорее. 

– Уж потрудитесь! – с тем же недовольным видом она двигает к себе тарелку и начинает брезгливо ковыряться там вилкой. Не удивлюсь, если вдруг найдет кусочек увядшего листика зелени или неправильной толщины колечко огурца. И совершенно неважно, что для этого салата отбиралось все самое лучшее и свежайшее и резалось едва ли не по линейке. Никому из работников не нужны лишние проблемы, и все давно изучили характер Ольги Невельской.

– Здесь мята? – ее глаза с пушистыми, нереально длинными ресницами раскрываются до такой степени, что становятся похожими на блюдца. Пухлые, накрашенные ярко-красной помадой губы дрожат, будто она вот-вот расплачется. – Унесите это немедленно! – она отталкивает от себя тарелку, с такой силой, что несколько кусочков оказываются на столе, пачкая белоснежную скатерть. Другой рукой тянется к мужу, обхватывая его пальцы. – Лев! Ты не предупредил, что у меня аллергия на мяту?! 

Сидящий напротив мужчина отодвигает в сторону ноутбук, в котором что-то писал все это время. Гладит большим пальцем запястье жены, а потом подносит ее руку к губам. Медленно целует и улыбается, глядя женщине в глаза. 

– Дорогая, у тебя нет аллергии на мяту. Все давно в прошлом, успокойся, пожалуйста. И это самый вкусный наш салат, ты же знаешь. И зелень полагается в нем по рецепту. 

– Но они все равно готовят очень долго! Ты должен с этим разобраться! 

Он снова улыбается и опять целует изящные пальцы с дорогим маникюром. 

– Конечно, дорогая, я разберусь. 

Поворачивается ко мне, чуть хмурится, всматриваясь в лицо, а затем опускает глаза на бейдж. Я проглатываю вздох разочарования: он вовсе не обязан помнить, как зовут каждую официантку. 

– Варя, поторопите, пожалуйста, наш заказ. Мы немного спешим и хотели бы пообедать быстрее. 

И снова отворачивается к жене.

– Конечно, Лев Борисович! – прежде чем уйти, я задерживаюсь на еще ничтожно короткое мгновенье. Смотрю на его спокойное лицо, наполненные теплом глаза, вслушиваюсь в низкий с хрипотцой голос, наблюдаю с какой нежностью он поглаживает руку Ольги, и невольно ловлю себя на мысли, что завидую ей. Этой избалованной, капризной женщине. Да, она в самом деле очень красива, но с таким характером не спасет никакая внешность. Вернее, не спасла бы во всех других случаях. А рядом с таким мужем можно вести себя, как угодно. Он все равно будет вот так же нежно смотреть на нее, игнорируя любые выходки. Будто не замечает ничего. Или все на свете готов простить. Потому что любит. 

Медленно выдыхаю и щипаю себя за руку. Побольнее, чтобы поскорее прийти в себя. Зависть – плохое чувство, а я здесь совсем не за тем, чтобы любоваться на чужого мужа. 

***

В собственную квартиру я прокрадываюсь на цыпочках: уже глубокая ночь, и если Соня спит крепко, то сестра подскакивает от малейшего шороха. Совсем не хочется ее будить, и так из-за меня часто не высыпается. Осторожно закрываю дверь и в темноте начинаю раздеваться, но тут внезапно вспыхивает свет. Рита хмурится, рассматривая меня заспанным взглядом. 

– Опять задержалась? Больше ведь некому работать до последнего клиента, да? 

Я развожу руками, а потом обнимаю сестренку. 

– Ты же знаешь, за это хорошо доплачивают. А нам лишние деньги не помешают.

– А как насчет лишнего здоровья? Его бонусом выдают? Ты хотя бы помнишь, когда последний раз нормально спала? И Соня тебя почти не видит! 

– Ну, это же неправда! Я провожу  с ней все свободное время. А вечерние смены только три раза в неделю. 

– Целых три! – поправляет меня сестра. – Ты бы и больше набрала, если бы  я согласилась торчать здесь каждый вечер. 

– Ритусь, ну, не бурчи, – мою руки и прохожу на кухню. Есть не хочется, но от горячего чая я бы не отказалась. А потом – от горячего душа. Вообще лучше бы ванна – ноги ноют нещадно после многочасовой беготни по залу, но сейчас уже слишком поздно для такой роскоши. Нужно побыстрее ложиться, чтобы завтра не проспать в сад. Соня любит, когда мы идем пешком. Кормим голубей по пути, забегаем ненадолго на детскую площадку. Болтаем обо всем на свете. Для этого приходится выходить раньше на целый час, но зато потом ей легче расстаться со мной в группе. И скучает она тогда не так сильно. 

– Чай будешь? – спрашиваю Маргариту, но та отрицательно качает головой. И почему-то вздыхает, заставляя меня напрячься. – Что-то случилось?

– Не совсем, – отводит взгляд, и я начинаю волноваться сильнее. 

– Что-то с Соней? Ты почему мне не позвонила?

– Да все с ней хорошо, – отмахивается сестра, но так и не смотрит на меня. Из-за чувства вины, как становится ясно уже мгновенье спустя. – Варь, ты только не обижайся... Я не приду завтра. 

Я забываю про чай, в изумлении уставившись на Риту. 

– Как это, не придешь?

Мы давно договорились, что во время моих вечерних смен с Соней сидит она. Конечно, не просто так. Хоть она и родственница, но я прекрасно понимаю, сколько времени  и сил на это нужно. И плачу ей деньги, причем немалые. Приходящая няня, возможно, обошлась бы дешевле, но Соня любит тетю и мне спокойней, когда с дочкой именно она. 

– У меня свидание, Варь. 

– И в другое время назначить свидание ты, конечно, не могла, – я почему-то не знаю, что еще сказать. Рита не маленькая девочка и понимает, как я завишу от нее. И что других вариантов у меня попросту нет, до завтрашнего вечера я не успею ничего придумать. 

– Не могу же я вечно нянчить твоего ребенка. Мне своих пора заводить! 

– Весомый аргумент, – я поднимаюсь из-за стола и подхожу к окну, рассматривая одинокие огни в доме напротив. Там тоже есть те, кто еще не спит. Такие же уставшие люди, недавно вернувшиеся с работы. А может, наоборот, они не спят совсем по другой, более приятной причине. Почему-то вспоминаю шефа с женой во время их сегодняшнего обеда. Их-то наверняка в это время одолевает не усталость – другая бессонница. Но об этом лучше не думать…

– Варь, ну прости! – прерывает мои воспоминания виноватый голос сестры. – Сообразишь что-нибудь, ты же умница. Не могла я отказать, а вдруг он в следующий раз не позвал бы меня? Ты же сама не захочешь, чтобы я потом на Соне срывалась. 

– Вот уж точно, на Соне срываться не надо, – я поворачиваюсь к Маргарите, натягивая на лицо ту самую улыбку, которую проносила весь день в ресторане. И представить не могла, что с родной сестрой тоже придется играть роль! – Конечно, я справлюсь. Иди на свое свидание. 

Белые стены, пустынные коридоры, душный запах лекарств… Не люблю больницы. Никогда не любила, а после сегодняшнего дня, кажется, начну ненавидеть. Потому что это царство смерти. Здесь умирают надежды, превращаются в прах самые светлые мечты.

Я вроде бы здорова, но сердце рвется из груди, готовое разлететься на сотни крошечных осколков. И их никогда, никогда уже будет не собрать. 

Смотрю на женщину, заставшую передо мной с гримасой злобы на лице. Не хочу слышать ни одного ее слова, но не могу спастись от них, они стучат в висках, врезаются в сознание, буравят грудь, вынуждая меня смириться с неизбежным. 

– А сейчас  ты пойдёшь в палату и повторишь ему лично все, что сказала на камеру. 

Я вспоминаю свое жуткое признание и холодею. Слишком хорошо знаю, какой будет его реакция. Какую боль ему это принесет. 

– Все повторишь, поняла? Что никогда не любила. Что встречалась с ним только из-за денег. 

Закрываю глаза, мотая головой. Неправда. Неправда! 

– И да, самое главное: что согласна оставить дочь ему. 

У меня перехватывает дыхание. Приходится податься назад, прислоняясь спиной к стене: ноги не держат. 

– Я её мать… Она – самое дорогое, что есть в моей жизни. 

– Так с этим никто и не спорит. Ты и дальше останешься её матерью. По документам.  Я даже буду разрешать вам видеться. Конечно,  если не станешь делать глупости.

 – Ты чудовище… – отчаянье кислотой выжигает внутренности. Я почти ничего не вижу от застилающих глаза слез. – Неужели сможешь спокойно жить после этого?

– В моих действиях нет ничего ужасного. Я всего лишь забочусь о своей семье. 

– Соня – моя семья! – выплевываю надрывно ей в лицо,  одновременно понимая, что говорю в пустоту. Никаких в мире аргументов не хватит, чтобы переубедить эту женщину.  – МОЯ!!! 

И Лев… хочется добавить,  но у меня нет на это права. Моим он был слишком недолго, да и то лишь в мечтах. Какая разница, что понимаем друг друга с полуслова? Что совпадают наши интересы, и мы никогда не можем наговориться, оказываясь рядом? И что только с ним единственным я чувствую себя по-настоящему счастливой и любимой? 

Я хотела бы жить для него, но уже не смогу. Мы опоздали встретиться, а теперь поздно что-то менять…

Задыхаюсь болью,  которая ледяным панцирем сковывает все тело. Этой боли слишком много. Безумно много за всего несколько последних дней. 

– Он никогда не поверит, что я готова отказаться от собственного ребенка… 

– А ты сделай так, чтобы поверил! – шипит в ответ женщина.  – Ведь хочешь, чтобы твоя дочь была счастлива? Вот и позаботься об этом! 

Она смеется колючим,  едким смехом, будто касаясь оголенных нервов. Глаза слепит от слез,  да только понимаю,  что плакать нельзя. От этого станет только хуже. Лицо распухнет, и тогда я точно ни в чем и никого не смогу убедить.

– И перестань изображать из себя мученицу! Ты молодая, красивая, родишь себе другого ребёнка. Только в следующий раз мужика правильно выбирай. Нечего зариться на чужих!

– Но я же ничего не знала… – вцепиться бы ей в лицо,  расцарапать совершенные черты. Хоть что-то сделать, чтобы унять раздирающее меня отчаяние. – Все вышло случайно.

– Только это тебя и оправдывает, – сквозь зубы цедит женщина. – Но не испытывай больше моего терпения. И запомни: он мой. Был моим и моим останется. А теперь, с Сонечкой, у нас будет просто идеальная семья. Не беспокойся, я сумею позаботиться о твоей дочери. Вернее,  уже о моей. Не тяни время, оно сейчас играет не в твою пользу. Давай, иди!

– Сонечка, ты все поняла?  – спрашиваю в который уже раз, и сама на себя злюсь за то, что мучаю ребенка этой дотошностью. Конечно, она поняла. Она у меня умница и очень послушная девочка. И никогда не лезет, куда нельзя. Но сейчас я ужасно переживаю. 

Взять дочь на работу – худшее, что можно придумать. Но других вариантов у меня просто нет.  Я не могу оставить ее дома одну на целый вечер. И попросить о помощи больше некого, няню тоже ведь не нанимают вот так, мгновенно. Стараюсь не обижаться на сестру, которая подвела в последний момент. В конце концов, Ритка права. У нее своя жизнь, и она вовсе не обязана тратить время на меня и моего ребенка. Пусть даже и за деньги. 

Понимаю, что может случиться, если Соню обнаружит кто-то из начальства. В договоре хоть и нет ни слова о том, что нельзя приходить на работу с детьми, но некоторые вещи не нужно оговаривать отдельно. И так понятно. Переполненный людьми ресторан – не место для маленького ребенка. И я прекрасно знаю, что не смогу уделить ей время. В вечерние смены даже присесть иногда не удается. Все, чего сумела добиться, это договориться с напарницей, что та возьмет на себя мои столики после десяти вечера, и я смогу уйти пораньше. А до этого времени надо как-то продержаться, пряча Соню в комнате для персонала. Благо, ни администратор, ни директор туда не заходят, а ребята понимают, что я никогда бы не сделала ничего подобного, если бы не крайняя необходимость. 

– Мамочка, я буду сидеть, как мышка! – обещает Соня, лучезарно улыбаясь. Для нее это приключение. Она давно мечтала побывать у меня на работе и теперь от души радуется. – Буду смотреть книжки и рисовать. Ты же взяла мои карандашики? 

И карандашики, и целую кучу игрушек и книг. Двигаю огромную сумку поближе к дочери и умоляюще смотрю на Янку, которая хмурится, разглядывая нас. 

–   Сможешь периодически к ней заглядывать, если у меня совсем не получится вырваться? Сегодня как никогда много заказов. 

– Сдурела ты, мать, вот, что я тебе скажу, – сообщает подруга и подталкивает меня к двери. – Вот как тебе такое вообще в голову пришло? Ты хотя бы представляешь, что будет, если кто-то узнает? 

– Даже не хочу об этом думать, – признаюсь со вздохом. – У меня не было выхода! 

– Выход есть всегда! – многозначительно хмыкает Яна. – Вот согласилась бы на предложение Акмеева, сейчас бы в шоколаде была. С лучшей няней, а то и не одной. Вообще могла бы  не работать. 

– Мы же уже об этом говорили, – поправляю фартук, стараясь не замечать многозначительную ухмылку подруги. И возвращаться к этой теме совершенно не хочется. Как и думать о мужчине, поставившем цель заполучить меня в свою постель. Да, у него денег куры не клюют, и любая на моем месте была бы счастлива. Так утверждает Яна. Да только мое сердце не отзывается ни на одно из его ухищрений. И все попытки познакомиться поближе, как он сам выражается, отметаю. Не хочу секса без любви, пусть даже это разом решит большинство проблем. Несмотря на все, что случилось когда-то, как глупая маленькая девочка продолжаю верить в сказку. И в то, что однажды в моей собственной жизни она станет реальностью. 

– Говор-и-и-или, – передразнивает Янка и следом за мной идет в зал. – Дурында ты, Погодина, и ничему-то тебя жизнь не учит. 

В этот вечер я стараюсь изо всех сил. Тороплю поваров и почти бегаю с заказами, успевая обслуживать сразу несколько столиков. Периодически выкраиваю минутку, чтобы заскочить к дочке. Но с ней все хорошо. Она тихонечко что-то раскрашивает в любимом альбоме и выглядит абсолютно спокойной. И я тоже немного расслабляюсь. Большая часть смены уже прошла, через часа полтора можно будет отправляться домой. 

Отвлекшись на долгий и объемный заказ на втором этаже, не сразу обращаю внимание на шум внизу. Но раздающийся громкий детский плач заставляет похолодеть. 

– Девушка, вы слышите? Лосось-гриль, пожалуйста, с овощами и… 

Не слышу. Ничего уже не слышу и даже не понимаю, что клиенты за столиком обращаются ко мне. Роняю на пол блокнот с записями и со всех ног несусь туда, откуда доносится голос дочки. 

Обнаруживаю ее возле детской комнаты, перепуганную до смерти и так отчаянно рыдающую, что сердце едва не вырывается из груди от жалости к ней страха. Что случилось? Кто-то обидел? Напугал? Почему она вообще здесь?

При виде меня девочка взвизгивает и кидается в мои объятья. Еще сильней начинает плакать. Худенькие плечики дрожат, да и всю ее трясет. 

– Мамочка, я только на одну минуточку вышла-а-а-а, – рыдает она, повисая на мне, как маленькая обезьянка, обвивая сразу и руками, и ногами. 

– Ш-ш-ш-ш, малышка, все хорошо. Я здесь, я с тобой, – целую зареванное личико, прижимая дочь к себе. – Ну, не плачь, успокойся. 

– Погодина, ты мне ничего объяснить не хочешь? – только сейчас замечаю стоящего рядом администратора Викторию. Надо же, как нарочно! Самая вредная особа из всех, работающих в ресторане, и угораздило же попасть именно на нее! 

Ничего не отвечаю, продолжая обнимать дочку и шептать ей на ушко, что в порядке. 

– Я правильно понимаю, Погодина, это твой ребенок? Ты притащила на работу ребенка, еще и позволила ему разгуливать по ресторану в самый разгар вечера? 

После этих слов Соня еще сильней заходится в рыданиях, обнимая с такой силой, будто боится, что кто-то заберет ее от меня. 

Все в зале смотрят на нас. Другие дети разбежались из детской комнаты и теперь тоже с испугом выглядывают из-за столиков. А обращенный ко мне ледяной взгляд не предвещает ничего хорошего. 

– Мамочка, прости! – всхлипывает малышка, а у меня от ее слез разрывается сердце.

– Тише, моя хорошая, ты ни в чем не виновата. Сейчас успокоишься – и мы поедем домой. 

О том, что возвращаться на работу после случившегося, скорее всего, не придется, я стараюсь не думать. Главное – успокоить Сонечку. А со всем остальным разберусь потом. 

– Ну, знаешь! – кипятится администратор. – Это уже ни в какие рамки не лезет! Я подозревала, конечно, что у тебя с головой не все в порядке, но чтобы настолько!

В другое время я нашлась бы, что ответить. И на место ее смогла бы поставить. Но не теперь, не посреди переполненного людьми зала и не когда моя крошка уже начала икать от слез. Поэтому пусть говорит, что хочет, а я… 

– Что здесь происходит? – все как-то сразу замолкают, и даже Соня, видимо, испугавшись еще больше, затихает, пряча голову на моем плече. А я вздрагиваю и медленно оборачиваюсь, тут же натыкаясь на внимательный и строгий взгляд Невельского. 

Как там говорят: беда не приходит одна? Похоже, это именно мой случай. Даже не стоит пытаться что-то объяснить, вряд ли начальнику есть дело до моих проблем. Особенно сейчас, когда из-за меня поднялся шум на весь ресторан. 

– Лев Борисович, я во всем разберусь! – администратор уже не кипит, как минуту назад: теперь, похоже, она боится не меньше меня. Еще бы, это ведь ее смена. Ну, так пусть расслабится,  я не собираюсь ни на кого перекладывать ответственность. Сама виновата – мне и отвечать. 

– Пойдемте ко мне в кабинет, – командует Невельский, – для гостей довольно представления. Вы, Виктория, и вы, – он мажет взглядом по моему лицу, и я понимаю, что имя мужчина так и не запомнил. Уже и не запомнит, потому что из его кабинета я, скорее всего, отправлюсь собирать вещи, чтобы навсегда уйти из этого ресторана. – Остальные работать. 

Соня продолжает плакать, но теперь тихо-тихо, так что я только чувствую, как содрогается ее тельце. И от этого самой хочется взвыть. Вот что я за мать такая? Надо было изощриться, из кожи вылезти, но найти для моей девочки какой-то безопасный вариант. Не тащить ее сюда и не подвергать таким переживаниям. А я… Не выдерживаю и утыкаюсь лицом в пушистую головку, пытаясь заглушить рвущийся наружу всхлип. 

Но меня слышат. И Виктория, на лице которой тут же появляется злобная ухмылка, и Невельский. Вот только он, в отличие от администратора, и не думает улыбаться. Смотрит задумчиво и серьезно, а я снова некстати вспоминаю, как ласково он целовал пальцы жены, когда та скандалила во время обеда. Ей бы он наверняка все простил. А мне… мне не должен прощать. Я всего лишь его подчиненная, которая еще и провинилась ужасно. 

Захожу следом за ним в кабинет и крепче обнимаю дочку. Потерпи, малышка, скоро все закончится. И мы отправимся домой. Только не плачь…

– Лев Борисович! – вскидывается Виктория, едва за нами закрывается дверь. – Не переживайте, я немедленно приму меры! Ничего подобного больше никогда не повторится! И этот отвратительный инцидент тоже закончится очень скоро! – она кидает на меня мстительный взгляд. 

Но Невельский неожиданно останавливает ее жестом руки. 

– Я задал вопрос: что случилось, а не когда это закончится. И хотел бы получить ответ именно на него. А не слушать о запланированных вами карательных мерах. 

Вика так и застывает с открытым ртом, оторопело глядя на него. Потом начинает моргать и лепечет:

– Погодина притащила ребенка на работу. И эта девчонка отправилась бродить по залу! Одна, без разрешения!

– Я не бродила по залу! – неожиданно вмешивается моя тихая и скромная девочка, которая обычно и рот открыть при посторонних не решается. – Я только на одну минуточку вышла! В детской комнате мой любимый мультик показывали! А там, где я сидела, телевизора нет! 

Администратор выпучивает глаза и, как выброшенная на берег рыба, начинает хлопать губами, задыхаясь от возмущения. Я даже отступаю на всякий случай. 

– Тише, Сонечка, не надо ничего говорить. Мы скоро пойдем домой. Просто успокойся. 

– Я хотела тебя защитить… – снова всхлипывает малышка. – Почему она говорит неправду? 

Тут уже я не выдерживаю. Моя сладкая маленькая девочка! Защитить меня хотела… Это так восхитительно трогательно, что у меня текут слезы. И резко становится все равно, что будет дальше. Ну и пусть увольняют, в конце концов, это не единственный ресторан в городе. Да, будет непросто найти новую работу, но я справлюсь. Всегда справлялась и сейчас тоже. Все сделаю для моего солнышка. 

– Виктория, возвращайтесь на свое рабочее место, – неожиданно заявляет шеф, а когда та пытается возражать, добавляет: – Я вас услышал, больше ваше присутствие здесь не требуется. 

Дождавшись ухода администратора, поворачивается ко мне. И, к моему величайшему изумлению, улыбается. 

– Посмотреть мультфильм – это очень серьезная причина, чтобы выбраться из укрытия, – он легонько дотрагивается до плеча Сони, побуждая ее обернуться. – И что же именно ты хотела посмотреть?

Дочка действительно оборачивается и, еще больше шокируя меня, спрыгивает с рук на пол и подходит к мужчине. Смотрит на него снизу вверх. 

– Про Райю и дракона. Ты его видел? 

Невельский отрицательно качает головой и опускается на корточки, оказываясь лицом к лицу с моей дочерью. 

– Нет, Соня. Тебя же Соней зовут? – и когда малышка важно кивает, добавляет. – Я давно не смотрел мультфильмы. 

Дочка хмурится, видимо, не понимая, в чем причина такого упущения, смешно морщит носик и указывает на огромный черный экран на стене. 

– Если хочешь, можем досмотреть вместе. А начало я тебе расскажу. 

Я закрываю рот ладонью, сдерживая смех. И одновременно чувствую, что из глаз опять льются слезы. Какое же она все-таки чудо! Милая, непосредственная. Ей и в голову не может прийти, что человек, которого она только что пригласила посмотреть с ней мультик, на самом деле раздумывает, как бы уволить ее мать. 

– А что, отличная идея, – шеф выпрямляется и смотрит теперь уже на меня. – Варя, вы не против? 

В один миг забываю, как дышать. Этого не может быть! Он должен отругать меня, выговорить, как ужасно я поступила. Сказать, что мне не место в его ресторане. И вообще,  он же даже имени моего не помнит! 

Глаза застилает пелена слез, но я все равно вижу, как с лица мужчины пропадает улыбка. 

– Вот плакать совсем не нужно. Глаза покраснеют, как вы собираетесь работать?

– А я… собираюсь? – спрашиваю шепотом, уже вообще ничего не понимая. 

Он слегка пожимает плечом. 

– Я бы вас отпустил, но это сильно усложнит работу всех остальных. Вы же видели, сколько в зале людей. Без вас там просто не справятся. 

– Вы меня… не увольняете? – торопливо стирая ладонями слезы, но так и не могу прийти в себя. 

– А должен? – Невельский недоуменно приподнимает бровь. 

– Но я же… – перевожу взгляд на дочку, которая с явным нетерпением прислушивается к нашему разговору. Мужчина смотрит вместе с мной и снова улыбается. Не мне – Соне. Берет со стола пульт от телевизора и вручает малышке. Кивает в сторону дивана. 

– Устраивайся. Сама сможешь включить? Я сейчас к тебе присоединюсь, – и когда та восторженно кивает, оборачивается ко мне. – Вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями, вот и продолжайте в том же роде. А мы с Соней подождем вас здесь. 

– Нет! – я в ужасе мотаю головой. – Я не могу. Это неправильно и неудобно. И я не имею права вас так обременять. 

Он снова улыбается. Иначе. Тепло. Почти так же, как тогда, днем, во время обеда с женой. Только ведь ее здесь нет, а мне он улыбаться так не может. Не должен… 

Но пока я пытаюсь осмыслить происходящее, мужчина легонько разворачивает меня за плечи и подталкивает к двери. 

– Вы даже не представляете, как давно я не смотрел мультфильмы. Работайте спокойно, Варя, и не придумывайте проблемы там, где их нет. 

Яна перехватывает меня на лестнице, глядя с очевидным испугом. 

– Ну что, Варь? Уволил? 

Сил хватает лишь на то, чтобы помотать головой. 

– Нет? – подруга даже останавливается от изумления. – А что тогда? Выговор? Штраф? 

Я пожимаю плечами. Сама до сих пор не понимаю, что произошло. 

– Ничего, кажется. Сказал идти в зал.

– А Соня? 

– Соня с ним. 

– В смысле с ним? – глаза подруги делаются огромными, как те блюдца, которые она держит на подносе. 

– В смысле Соня осталась смотреть мультфильм в его кабинете. Побудет там, пока я работаю.

Закрываю лицо руками. Это все неправильно, ненормально. Так не может быть. У меня в голове не укладывается. Невельский должен был выгнать меня, а вместо этого взялся нянчить мою дочь. Что вообще все это значит?!

Но меня действительно ждет работа,  а после того, что сделал шеф, я просто не могу подвести его. Тороплюсь к столикам, где гости уже изнывают от нетерпения, стараясь унять бушующее в груди смятение. Это не очень-то получается, но я давно научилась скрывать эмоции. Улыбаюсь и делаю то, что должна. Только мысли далеко, с моей девочкой. И с невероятным мужчиной, которого я теперь понимаю еще меньше, чем прежде. 

Вернуться в его кабинет удается лишь спустя пару часов, когда большая часть людей расходится, а остальных обещает обслужить напарница. Стучусь и осторожно приоткрываю дверь, заглядывая внутрь. Соня спит, укутанная в непонятно откуда взявшийся плед. Спокойная, расслабленная и даже улыбается во сне. Невельский же при виде меня поднимается из-за стола. 

– Уснула около получаса назад. Устала. Все-таки слишком много впечатлений для маленькой девочки. 

Я растерянно киваю. Не могу понять, что в его словах: упрек или просто констатация факта. Но следующие слова заставляют меня задержать дыхание. 

– После мультфильма мы посмотрели фотографии. Жена завезла сюда как-то старый альбом, да так и не забрали назад. И вот, пригодился. Соня с таким интересом его рассматривала. И я взял на себя смелость накормить ее ужином. Выбрали вместе из детского меню. Все самое свежее и абсолютно неаллергичное. Простите, решил не отвлекать вас во время работы. Вы же не против? 

– У нее нет аллергии… – произношу и снова впадаю в какой-то ступор. Может, мне все это снится? Иначе как объяснить тот факт, что начальник извиняется за то, что весь вечер провозился с моим ребенком? Развлекал ее, показывал фотографии, кормил.  Он оказал мне немыслимую услугу, но только зачем? Не понимаю… Я давным-давно отвыкла от того, что люди делают что-то просто так, по доброте душевной. И разумеется, даже близко чего-то подобного не ждала от Невельского. Он самый потрясающий мужчина из всех, кого встречала в жизни, и наверняка замечательный человек, но это все равно ничего не объясняет. Зачем ему тратить свое драгоценное время на дочь официантки? 

– Вы выглядите уставшей, – отвлекаюсь от своих мыслей, понимая, что он внимательно рассматривает меня. – Да и малышку не хочется будить. Давайте подвезу вас домой. 

Если бы сейчас разверзся потолок и прямо на нас с неба посыпался золотой дождь, я удивилась бы меньше. Но на такое уж точно не могу согласиться. Иначе просто сойду с ума от волнения. 

– Я вызову такси, не беспокойтесь, пожалуйста. Вы и так сделали… безумно много. 

– Перестаньте, Варя, ничего особенного я не сделал. У вас чудесная девочка, и мне было приятно провести с ней время, – он задумчиво, с легкой улыбкой смотрит на меня. Тем самым взглядом. Нет, в нем не любовь, но такое тепло, от которого мое сердце тает. Превращается в мягкую податливую массу, из которой можно слепить все, что угодно. – А вот у вас сегодня выдался трудный день. Отправляйтесь домой и отдохните, как следует. 

Я киваю, осторожно беру на руки спящую дочь и иду к выходу. Уже от двери шепчу слова прощания вперемешку с очередной порцией благодарности. И одновременно продолжаю не верить. Это все слишком хорошо, чтобы быть правдой. Скоро я проснусь. Обязательно проснусь… 

А вот Соня крепко и спокойно спит у меня на руках до самого дома. Сопит, смешно причмокивая во сне. Не просыпается, когда машина останавливается у подъезда, и даже потом, когда я раздеваю ее и укладываю в постель. И правда намаялась. Но когда подтыкаю одеяло со всех сторон так, как она любит, малышка открывает сонные глазки и улыбается мне. 

– Мы дома, мамочка?

– Дома, родная. Спи, – целую ее в лоб. 

Соня кивает, устраиваясь поудобнее. Но перед тем, как снова закрыть глаза, неожиданно выдает:

– Мне дядя Лева понравился. Он хороший. А еще у него в альбоме фотография моего папы. 

***

Дочка, как всегда, спит глубоким и крепким сном, а вот мне до самого утра не удается сомкнуть глаз. Я снова и снова переживаю все, что было накануне. Прокручиваю в памяти. Повторяю сказанные и услышанные слова. И думаю, думаю, думаю… 

Почему Невельский так поступил? Это слишком сильно не похоже на обычную жалость. В ресторане работает больше десяти официантов, но ни к кому из них не выказывается какого-то особенного снисхождения. И никогда не выказывалось. Конечно, мне не приходилось наблюдать подробности жизни и работы каждого, но слухи-то расползаются быстро. Трудно было бы не услышать, если бы имело место что-то подобное. 

Вот и завтра, наверняка, все будут болтать о том, что случилось. Шептаться за спиной. Я не боюсь разговоров, но совершенно не хочется, чтобы из-за меня трепали имя человека, проявившего ко мне доброту. Такую доброту, которой я очень давно не встречала. 

А еще не дает покоя то, что сказала Сонечка. Малышка почти сразу же снова уснула, лишая меня возможности что-то уточнить, вот и приходится маяться в собственных догадках, ожидая утра, когда можно будет спросить у дочки, что она на самом деле имела в виду. 

Поднимаюсь задолго до звонка будильника. Смысл валяться в кровати, если уснуть все равно не получается? Принимаю душ, чтобы хоть немного взбодриться, готовлю любимые Сонины сырники ей на завтрак. Завариваю себе крепкий-крепкий кофе. И зачем-то вытаскиваю старую распечатку с фотографией. 

Я не люблю вспоминать то время. Несмотря на то, что благодаря этой процедуре у меня есть самый дорогой в жизни человечек, случившееся до ее рождения хочется напрочь стереть из памяти. Не возвращаться туда ни в мыслях, ни в чувствах. Задушить всю еще живущую внутри боль. Это ведь прошлое. Оно не вернется. Все закончилось, и сегодня я счастлива, а о такой дочке можно только мечтать. 

Всматриваюсь в черты маленького мальчика на фотографии. Соня действительно на него похожа. Сейчас даже странно, что когда-то я мечтала родить именно сына. Такого же жизнерадостного и светлого, как этот мальчишка. Думала о том, что он вырастет и станет главным мужчиной в моей жизни. Даже не главным – единственным. Но судьба распорядилась иначе, подарив мне дочь. Я не жалела ни одной секунды.  С того самого мгновенья, как впервые взяла ее на руки, поняла, что дороже нее у меня нет и никогда не будет больше никого. 

Но фотографию все равно сохранила. Показала его Сонечке, когда она начала спрашивать об отце. Не пришлось придумывать какой-то особенной истории: малышка пока не вникала и не особенно тревожилась взрослыми вопросами. Конечно, я знала, что этих разговоров не избежать, но не собиралась торопить события. Вот только совершенно не ожидала услышать то, что сказала мне дочка перед сном. 

Во время завтрака внимательно наблюдаю за ней. Она задорно смеется, как обычно наедине со мной, много болтает, уплетает сырники с вареньем. 

– Мамочка, а ты же сегодня не поздно вернешься? Мы погуляем вечером на площадке?

– Конечно, погуляем, милая.

Сегодня у меня дневная смена, освобожусь как раз ко времени, когда нужно будет забирать Соню из сада. Поэтому весь вечер наш. 

– А давай позовем с собой дядю Леву, – вдруг предлагает дочка, вгоняя меня в еще большее замешательство. Обычно она не идет на контакт с незнакомыми людьми  с такой готовностью и, тем более, не высказывает желания снова с кем-то пообщаться. Но зато это повод вернуться к ее странному заявлению. 

– Малыш, у дяди Левы много дел, и он не сможет с нами никуда пойти.  Это только вчера так случайно получилось. 

Соня вздыхает, как-то сразу грустнея. 

– А мне хотелось, чтобы он смог! Он хороший. 

Хороший, но чужой. Причем давным-давно. Я вспоминаю яркую, вызывающую красоту Ольги Невельской и осторожно уточняю у дочки:

– Сонь, а почему ты сказала, что видела фотографию папы? В том альбоме?

Дочка смотрит на меня с явным недоумением: как я могу не понимать таких простых вещей?

– Потому что она там была! Такая же, как у нас. Дядя Лева знал моего папу? 

Мне почему-то становится холодно. Она ошибается. Наверняка ошибается. Таких совпадений просто не может быть. В окружении Невельского не может быть никого, кто захотел бы стать донором. Это совсем другая категория людей, у них благополучные семьи, все устроено и нет смысла заниматься подобным. Как и зарабатывать на этом.  

– Мама, почему ты молчишь? 

Я заставляю себя улыбнуться. Поднимаюсь из-за стола и забираю у дочки опустевшую тарелку. 

– Милая, тебе показалось. Конечно, дядя Лева твоего папу никогда не знал. Это просто похожий мальчик, на той фотографии.

– Нет! – неожиданно сердится малышка. – Не похожий! Это точно-точно он! Я знаю! Там велосипед и котенок. И шортики, как на нашей фотографии. 

– Ну хорошо, – мне слишком тяжело дается этот разговор, чтобы что-то доказывать, и я решаю просто согласиться. – Возможно, они были знакомы когда-то в детстве. Или ходили в один садик. Вот фотография и осталась на память. 

– Как у меня Илюшина? – морщит носик дочка, вспоминая дружка из группы. 

– Да, именно, – улыбаюсь, радуясь, что получилось придумать мало-мальски логичное объяснение. 

Но Соня не отстает.  Уже по дороге, у самого сада, неожиданно дергает меня за руку и сияет, вдохновленная собственной идеей.

– Мама,  спроси у дяди Левы, где этот мальчик! Тогда мы с тобой найдем папу!

Я так надеялась, что после разговора с дочкой смогу успокоиться, но теперь вопросов стало еще больше. У меня не укладывается в голове то, что она сказала. И еще труднее понять причины. Откуда в альбоме Невельского может быть эта фотография? 

Очень хочется думать, что Соня все-таки ошиблась, увидела в похожем мальчике того, кто был изображен на хранящемся дома снимке. А если нет? Если мой начальник действительно знает того человека? 

Я никогда не задумывалась о том, кем может быть Сонин отец. Хватило тех данных, которые прочитала о нем в анкете. Здоровый мужчина без вредных привычек с почти идеальными физическими параметрами. Такой, который никогда не встретится в реальной жизни. Хотя бы потому, что подобные экземпляры водятся в другом измерении. Не там, где я живу и работаю. Но это и хорошо: избегу соблазна снова влюбиться. Глубокие чувства в моей жизни уже были, и ни к чему хорошему это не привело. И повторения мне точно не надо. 

Наверное, самое правильное, что могу сделать, – это просто забыть об услышанном. Не разбираться, ничего не выяснять. Даже если все так, как сказала Соня, что с того? Мужчина, в которого превратился мальчик с фотографии, знать не знает, что у него где-то растет дочь. Да и не нужно ему это знать. Как и мне – о том, кто он такой и где находится. 

Насколько проще было бы оставить все, как есть. Вот только не получится у меня ничего! В который уже раз за день останавливаюсь, делая несколько глубоких вдохов. Хорошо, что сегодня мало клиентов, и пришедшие на бизнес-ланч посетители погружены в рабочие дела. Увлечены бумагами или ведут важные переговоры. Никому из них нет дела до официантки, у которой в буквальном смысле дрожат руки. 

Я должна узнать правду! А для этого существует только один-единственный путь. И в конце смены, закончив с заказами, собираюсь с духом и отправляюсь в кабинет к начальнику. 

Сегодня Невельский не появлялся в зале, хотя машина стоит перед рестораном. Значит, тоже занят работой. Мне ужасно не хочется его отвлекать и вообще напоминать о себе, но, если не поговорю с ним, просто не найду покоя. Да и слишком долго стоять под дверью тоже нельзя: это наверняка заметит кто-то из персонала. 

Стучусь, пытаясь унять бешеное волнение в груди. Раздавшееся изнутри разрешение войти кажется сухим и напряженным. И я сама напрягаюсь еще сильнее, словно чувствую, что ступаю на запретную территорию. И больше уже ничего не будет, как прежде. 

– Лев Борисович, можно? – голос сипит, как при простуде, и я ругаю себя за слабость. Раз уж решилась, надо хотя бы внешне не проявлять панику. Совсем не стоит демонстрировать, что творится у меня внутри. 

– Варя? – он поднимает голову от бумаг и смотрит на меня с явным недоумением. – Да, конечно, входите. Что-то случилось? 

Я мотаю головой. Ничего, кроме того, что мне нужно выяснить личность отца собственной дочери. 

– Хотела еще раз поблагодарить вас за вчерашнее. 

Дурацкий предлог, но другого у меня все равно нет. А на эти слова Невельский реагирует вроде бы совершенно спокойно. 

– Не стоит, мне действительно было несложно, – он совершенно неожиданно улыбается. – И, должен признаться, прошлый вечер оказался одним из лучших за долгое время. Передайте дочке спасибо. Кстати, как она?

Киваю, смущаясь еще сильнее. Это все звучит очень странно. 

– Отлично. Тоже довольна вашей компанией. Целое утро делилась впечатлениями, – набираю побольше воздуха и выдаю залпом, чтобы точно не передумать: – Рассказывала, как ей все понравилось. И про этот ваш альбом с фотографиями. 

Мужчина реагирует именно так, как я рассчитываю. Переводит взгляд на полку, где и лежит злосчастный альбом. Направляется туда, беря его в руки. 

– Выходит, мы правильно сделали, что не увезли его домой, – раскрывает, машинально перелистывая несколько страниц. – Хотя, должен признаться, всегда считал, что хранить в офисе личные фотографии совершенно ни к чему.

– Можно? – протягиваю руку, очень надеясь, что он не заметит, как дрожат мои пальцы. Тоже листаю в поисках того самого снимка. А когда натыкаюсь на нужную фотографию, дыхание в груди замирает. Нет, Соня не ошиблась. Не перепутала ничего. И самым правильным будет сейчас проститься. Бежать со всех ног отсюда и не вздумать ни о чем расспрашивать. Мне не нужна эта правда. НЕ НУЖНА!!!

Но вместо того, чтобы уйти, провожу пальцем по старенькому снимку и поднимаю глаза на мужчину. 

– Какой милый мальчуган. Кто-то из ваших знакомых?

Невельский качает головой и снова улыбается. 

– Нет, это я. Разве не похож? 

***

Происходящее дальше почти сразу превращается для меня в какой-то беспросветный туман. Я лепечу что-то невнятное, извиняясь за отнятое время, а потом постыдно сбегаю, кажется, даже забыв попрощаться. В буквальном смысле удираю из ресторана, испытывая прямо-таки животный страх.

Вот чувствовала же, что не надо копаться в этой истории! Столько лет не знала правды – и так хорошо жилось. А как быть теперь с этим внезапно свалившимся на меня открытием?

Хуже всего даже не то, что мне стала известна личность Сониного отца. Им оказался Невельский! Сам Невельский! Единственный мужчина, к которому у меня не получилось остаться равнодушной. 

Я ведь обещала себя, что больше никогда не увлекусь человеком не своего круга. Из этого не выходит ничего хорошего, и мой короткий брак – лучшее тому подтверждение. А Лев еще и женат, и не просто женат – влюблен в свою жену. От таких вообще надо держаться как можно дальше. 

Я и старалась… держаться. Восторгалась издали, как многие другие в нашем ресторане. Но почему же должен был случиться вчерашний вечер?!

Останавливаюсь посреди улицы, переводя дыхание. Вспоминаю внимательные, понимающие глаза и теплую улыбку. Конечно, для Невельского случившееся ничего не значит. Он всего лишь помог работнице, попавшей в трудную ситуацию, пожалел расстроенного ребенка. Да и я наверняка смогу справиться со своими чувствами. Не в первый раз. Вот только что делать с этой правдой?

Правильно ли будет скрыть от него то, что я узнала, или надо все рассказать? А если рассказать, то какой окажется его реакция? А если решу молчать, смогу ли спокойно жить, понимая, что скрываю такое? 

Одни вопросы – и ни одного ответа… 

Как вообще можно заговорить о таком? Подойти и спросить: Лев Борисович, вы случайно не выступали раньше в качестве донора? Так вот, опыт оказался удачным.Моя дочка еще и ваша. 

Бред какой-то!  А если ему неприятно думать о том эпизоде своей жизни? Мало ли зачем люди на это идут. Вдруг он тогда нуждался в деньгах и поэтому был вынужден заниматься подобным. А мое напоминание всколыхнет какие-то неприятные моменты из прошлого. Как если бы мне кто-то напомнил о том, что случилось до рождения Сони. Мой брак длиной в несколько дней и его кошмарный финал. Я не хотела бы этого ни за что на свете! 

Но и молчать теперь тоже казалось неправильным. Зачем-то же все случилось. Вчерашний инцидент и то, что альбом попался в руки Сонечки. И то, что она узнала этот снимок. Еще ведь и ей придется как-то что-то объяснять. То, что дочка продолжит расспросы, я почти не сомневалась: ее любопытству можно было лишь позавидовать. И вот что, что я ей скажу?

А еще есть красивая и очень своенравная женщина, которой не понравятся такие новости. Мне бы на ее месте точно не понравились! Конечно, это не измена, и Соня – не плод любви, но вряд ли подобные вещи могут укрепить чей-то брак. А значит, я могу навредить их отношениям. 

По всему выходит, что лучше и дальше сохранять тайну. Проще и спокойней. Если бы только можно было стереть из памяти два последних дня и все, что я узнала! 

***

Несмотря на раздирающее волнение, придя в детский сад за дочкой, приказываю себе успокоиться. Хотя бы внешне. Соне ни к чему знать про мои переживания, и так вчера ей досталось. Да и вообще дети в таком возрасте должны оставаться беззаботными и безусловно счастливыми. В жизни еще хватит проблем, так что хорошо хотя бы в детстве не поддаваться им. 

– Ма-а-а-мочка! – малышка виснет на моей шее, обнимая так крепко, что я не могу сдержать слез умиления. Быстро моргаю, чтобы не разреветься при ней. – Я соскучилась! 

– И я соскучилась, – признаюсь, целуя румяную щечку. Волосы и спинка чуть влажные, наверняка опять носилась по группе с Илюшкой, как всегда в это время. Придется переодеваться, не хватало еще, чтобы простудилась, ведь домой мы точно сразу не пойдем. 

Достаю из шкафчика сухие вещи и опускаюсь на колени перед дочкой. Помогаю сменить футболку и щелкаю Соню по кончику носа. 

– Кто-то опять забыл мамину просьбу? Мы же договаривались, что ты не будешь бегать перед уходом домой. Илье тоже нужно переодеваться?

Сонечка мотает головой и задорно смеется. 

– Не-е, всоптела только я, потому что бегаю быстрее. 

– Вспотела, – поправляю, тоже улыбаясь. В такие минуты, когда она смешно путает слова, понимаю, какая все же еще крошка. Беззащитная, родная и самая лучшая на свете. Мой драгоценный подарок после всего, что было. И так хочется, чтобы в ее жизни никогда не повторилось ничего даже отдаленно подобного. Я все для этого сделаю!

Дочка натягивает кофточку, встает со скамейки и вопросительно сдвигает бровки, глядя на меня.

–  Мамочка, а ты поговорила с дядей Левой?

Медленно выдыхая, стараясь унять снова охватившую меня дрожь. Ненавижу лгать, а при мысли, что обманываю родную дочь, становится совсем омерзительно. Но и сказать ей правду не могу. Не в этом случае. 

– Да, малыш, только он ничем не сможет нам помочь. Это ведь старая фотография, он даже не помнит того мальчика. 

Соня обиженно смотрит и поджимает губки, как будто собирается расплакаться, и, глядя на нее, сама чуть не начинаю всхлипывать. Это все ужасно, и мне очень стыдно. Но так действительно лучше. Для малышки, в первую очередь. Наша взрослая, сложная правда ей совершенно ни к чему. 

– Ну что, идем? – помогаю  одеться до конца и тяну за собой, сжимая в своей руке маленькую ладошку. – Может быть, в кафе хочешь? Мы с тобой там давно не были. 

Знаю, что мое предложение должно сработать. Соня обожает эклеры и какао с маршмеллоу, и это поможет отвлечься. Дети ведь вообще быстро переключаются. А потом отправимся с ней на площадку или в парк, или куда еще захочет. 

– Да! – подпрыгивает она от восторга, и я слегка расслабляюсь. Но, как оказывается, совершенно напрасно. Стоит нам выйти за ворота сада и пройти всего несколько метров, как за спиной раздается знакомый голос. Голос человека, которого никак не может здесь быть. 

Я медленно оборачиваюсь, отчаянно надеясь, что ошиблась и мне просто показалось. Соня реагирует быстрее. Взвизгивает, вырывая руку из моей, и бросается к мужчине. 

– Дядя Лева, как хорошо, что ты приехал! Пойдешь с нами в кафе? 

Какова вероятность случайной встречи двух людей в многомиллионном городе? Правильно, она равна нулю. Такие люди, как Лев Невельский, не прогуливаются у детского сада, тем более, ему нечего делать именно у того заведения, куда ходит моя дочь. Вернее, наша с ним дочь, но он же не знает об этом… 

Чувствую озноб, хотя одета вроде бы достаточно тепло. Но тут дело, конечно, вовсе не во внешней температуре. Это нервное, потому что к прежнему смятению сейчас добавились еще непонимание и страх. Что он здесь делает? Как вообще узнал, где меня искать?

Мужчина, видимо, замечает ужас на моем лице, потому что делает шаг вперед, поднимая вверх раскрытую ладонь. 

– Вы сумку забыли у меня в кабинете. Я подумал, вдруг там что-то нужное, что не сможет подождать до завтра. Ключи или телефон…

Только теперь замечаю в другой его руке собственную сумочку. Как же я умудрилась не вспомнить о ней до сих пор? Там действительно были и ключи, и телефон, и кошелек с деньгами.  А я с такой скоростью сбежала из ресторана, что и думать забыла обо всем этом. И спохватилась бы наверно уже в кафе, когда поняла бы, что нечем платить. 

Ну, хорошо, для его появления есть довольно веская причина, но это все равно не объясняет, как он смог найти меня. Не следил же от самого ресторана? 

На незаданный вопрос Невельский тоже отвечает достаточно быстро. 

– Я спросил у вашей сменщицы, где можно найти вас прямо сейчас. Она и сказала, что вы, скорее всего, отправились за Соней, – он улыбается моей дочке, с довольным видом рассматривающей его, накрывает широкой ладонью растрепанные косички. И снова смотрит на меня. – Простите мое самоуправство, я действительно хотел помочь. Вы так быстро ушли, что подумал, будто обидел вас чем-то. Или сказал лишнее. 

Если бы… Мне было бы куда проще, окажись он негодяем или просто грубым и резким типом, не умеющим общаться. Намного легче было бы обидеться на что-то и с радостью выкинуть из головы все, что узнала. Но он, напротив, оказался слишком хорошим. Более чем. Идеальным. Даже в самых смелых мечтах  я не могла предположить, что у моей девочки такой отец…

– Спасибо! – выдавливаю, с трудом шевеля пересохшими от волнения губами. Протягиваю руку и забираю сумочку, изо всех сил стараясь улыбаться. Теперь, когда он выполнил свой человеческий и начальственный долг, можно и распрощаться? Больше ведь нам не о чем говорить!

Но в этот момент не выдерживает Соня. Дергает Невельского за рукав, снова неожиданно превращаясь из тихой милой девочки в требовательного сорванца. 

– Так ты пойдешь? 

– Сонечка, у Льва Борисовича важные дела, он не сможет с нами пойти, – я опускаюсь на корточки возле дочки и поясняю. – И так потерял кучу времени из-за моей сумки. Видишь, какая твоя мама растеряша? Но мы же с тобой не будет его задерживать, правда? 

Соня хмурится и качает головой, уперев ручонки в бока. 

– Ты не растеряша! Любой мог оказаться на твоем месте! – она любит повторять мои слегка заумные фразы, но в этот раз ее слова не вызывают умиления: я озадачена лишь тем, как побыстрее избавиться от общества Невельского. Но дочь поворачивает головку к мужчине и уточняет: – А какие у тебя важные дела?

– Малыш, так некрасиво себя вести! – пытаюсь ее осадить, но Лев невесомо дотрагивается до моего плеча – просто чтобы привлечь внимание – и тут же убирает руку. 

– На самом деле никаких особенных дел у меня нет. И я буду рад составить вам компанию. 

Дочка подпрыгивает от восторга и, тут же схватив его за руку, тянет за собой по дорожке в направлении кафе. Оглядывается на меня и переспрашивает в изумлении:

– Мамочка, ты почему стоишь? 

Он тоже смотрит в мою сторону. Пожимает плечами и говорит почему-то виноватым тоном:

– Варя, ну идемте же! Раз уж так все сложилось. 

Мне ничего не остается, как двинуться вслед за ними.  

В кафе у меня никак не получается расслабиться. Я отвечаю невпопад на Сонину болтовню, стараюсь улыбаться, но выходит откровенно плохо. Хорошо, что дочка еще слишком маленькая, чтобы понимать мои уловки. Ей достаточно внешних появлений благополучия. 

А вот он видит. И, выбирая момент, когда налакомившаяся пирожными Сонечка отпрашивается в детскую комнату, улыбается с тем же виноватым выражением. 

– Простите, что так вышло. Ни в коем случае не хотел мешать вашим планам. Надо было отказаться, но я почему-то не сумел. 

Я понимающе киваю: мне хорошо знакомо такое состояние. Вроде бы собираешься сделать одно, да и правильно это, но поддаешься детскому обаянию. И не можешь отказать, боясь обидеть ребенка. 

Но если он не захотел огорчить чужого ребенка, что бы стал делать, если бы узнал, кем является для Сони?

Мне никак не удается перестать об этом думать. Правда, которую я скрываю, висит дамокловым мечом, причиняя уже почти физическую боль. Пока не знала, кто Сонин отец, совершенно не беспокоилась по этому поводу. Воспринимала его не иначе, как донора. Того, кому однажды потребовались деньги, и благодаря такой меркантильности я стала самой счастливой на свете. И в голову бы не пришло разыскивать его и в чем-то признаваться. 

Но Лев… Я украдкой рассматриваю его. Если бы писала романы, то главного героя сделала бы именно таким. Высоким статным брюнетом с точеным лицом. С легкой небритостью, которая так ему идет. Она удивительно оттеняет загорелую кожу. А еще притягивает взгляд к… его губам. 

Осознав, что рассматриваю рот мужчины, выдыхаю и медленно отворачиваюсь. Хорошо, что он в этот момент занят остатками пирожного на своей тарелке и не видит, куда именно я смотрю. Иначе точно сгорела бы от стыда. 

– Все в порядке, – ни в коем случае нельзя дать ему понять, что меня тяготит его общество. В конце концов, сама виновата. Не была бы такой растяпой, и не забыла бы сумку, ничего этого бы не произошло. – Мы не строили каких-то особых планов, а Соне трудно отказать. Особенно когда она задалась целью чего-то добиться. 

Он кивает в ответ. 

– Настоящая маленькая женщина, – поддевает ложечкой оставшийся кусочек пирожного и неожиданно усмехается. – Знаете, а ведь я не был в кафе уже очень давно. Даже не помню, сколько лет прошло. 

– Ну, это и понятно. Зачем ходить в кафе, когда есть собственный ресторан, – слишком быстро отзываюсь на его слова и тут же жалею, потому что мужчина продолжает улыбаться, но теперь его улыбка становится какой-то грустной. 

– Знаете, кто на курортах реже всех купается в море? 

Я киваю, понимая, о чем он. Мы тоже у себя в Петербурге, наверно, и вспомнить не можем, когда бывали в Эрмитаже или любовались фонтанами Петергофа. Вот и для Невельского ресторан – это работа. Вспоминаю, что он даже во время обедов с женой почти всегда что-то пишет или изучает в ноутбуке. Смотрю в его опустевшую тарелку, и вспоминаю еще одну деталь. В своем ресторане он  никогда не заказывает десерт. Его супруга бережет фигуру и не позволяет себе подобной роскоши, а сам Лев…

– С детства обожаю сладкое. Особенно такие вот эклеры, – признается Невельский, изумляя меня еще больше. Это так необычно. А еще выходит, что Соня своей любовью к сладостям похожа на него, потому что я к ним практически равнодушна. Опять отвожу взгляд, пытаясь побороть вновь вспыхнувшее внутри смятение. 

Он все-таки должен знать. Очень много совпадений, да и я слишком хорошо к нему отношусь, чтобы скрывать такое. И дело не в чувствах, не в неизбежной симпатии к потрясающему мужчине. Я уважаю его как человека, ценю как успешного и мудрого работодателя. И многим ему обязана. Особенно, как выяснилось теперь, жизнью собственной дочери. Вот только где же мне найти подходящие слова? 

В этот момент возвращается Сонечка. 

– Не хочу больше играть, – поясняет, усаживаясь на свое место, и хитро улыбается мне. – Мамочка, а можно еще эклерчик? 

В другое бы время не разрешила: потом за ужином наверняка не будет аппетита, но сейчас это повод ненадолго отойти и собраться с мыслями. Киваю дочке и поднимаюсь, чтобы направиться к прилавку, но замираю, слыша ее следующий вопрос. 

– Дядя Лева, а ты совсем-совсем не помнишь того мальчика? 

Он поворачивается к ней, чуть сдвигая в недоумении брови.

– Какого мальчика, Сонь?

Понимаю, что должна вмешаться, что-то сказать, отвлечь, но не могу выдавить ни слова. Зато дочь с готовностью поясняет:

– В твоем альбоме. Там, где велосипед и котенок. 

Мужчина хмурится сильнее, переводя вопросительный взгляд на меня. Потом снова смотрит на Соню.

– А почему… ты спрашиваешь? 

Его голос звучит как-то странно, с надломом, и я осознаю, что опоздала с объяснениями. Потому что Сонечка опять выдает, не мешкая ни мгновенья:

– Потому что он мой папа, и я хочу его найти!

Невельский молчит, озадаченно рассматривая Соню, а потом медленно поворачивается ко мне. Смотрит с недоумением. Конечно, он ничего не понял. Скорее всего, даже не связал странное дочкино заявление с собственным прошлым, потому что предположить подобные повороты судьбы попросту невозможно. 

Но теперь у меня точно не выйдет промолчать. И придумать какую-то отговорку не получится. Придется рассказывать, но как же страшно это делать!

Но сначала надо найти какое-то внятное объяснение для Сони, уж ей раскрывать правду я точно не стану. По крайней мере, не теперь. 

Выдавливаю ответную улыбку, прекрасно понимая, что она кривая и совершенно не искренняя. Но на другую нет сил. Смотрю в серьезные, вопрошающие глаза и начинаю быстро говорить:

– Сонечка увидела в вашем альбоме фотографию… похожую на детский снимок ее отца. Вот и подумала, что вы с ним знакомы. Жаль, конечно, что у вас не получилось вспомнить, но в этом нет ничего странного… Все же было давно, и дети с тех снимков повырастали и изменились… 

– Мамочка, не похожую! Эта такая же фотография, как у нас. И мальчик тот же самый! – немедленно вмешивается в разговор моя дочь.

– Конечно, родная, – я вроде бы отвечаю ей, а сама умоляюще смотрю на сидящего напротив мужчину. Он должен мне подыграть! Хотя бы не ляпнуть прямо сейчас, кто именно изображен на том снимке. 

– Так ты не помнишь? – малышка дергает его за рукав и смотрит с такой надеждой, что у меня внутри все обрывается. Как же подло с моей стороны вот так откровенно обманывать собственного ребенка…

Невельский сдвигает брови и о чем-то думает. Переводит взгляд от меня на Сонечку и обратно. И молчит. Долго. И лишь когда дочка обиженно надувает губки, делает резкий выдох.

– Сонь, это и правда было давно. Больше тридцати лет назад. 

– Ого! – ее глазки расширяются от ужаса. Еще бы, такой временной срок в сознании ребенка кажется чем-то запредельным. Я ведь и сама в ее возрасте считала 30-летних жуткими стариками. А тут выходит даже больше. Но так хотя бы понятно, почему за столько лет у дяди Левы не сохранилось  в памяти имя того мальчика. 

– Малыш, а давай купим пирожных домой и пойдем прогуляемся? Ты же хотела зайти на площадку. 

На мое предложение дочка обрадованно кивает, а я смотрю на своего начальника с немой благодарностью. Здесь все равно бы не вышло разговора по душам, а пока Соня будет кататься на горке, я смогу попытаться ответить на его вопросы. То, что их у мужчины предостаточно, нет никаких сомнений: слишком задумчиво и внимательно он рассматривает то меня, то Сонечку. 

– Спасибо вам… – произношу уже вслух четверть часа спустя, когда мы останавливаемся на детской площадке перед моим домом. Соня убегает на качели, а я решаюсь поднять глаза на стоящего рядом Невельского. 

– Не за что, – его голос звучит слишком серьезно. – Я мало что понял, но очень хотел бы услышать пояснение. 

Я киваю, пытаясь побороть нарастающее волнение. 

– Не знаю, как начать. Вообще не представляю, как говорят о таких вещах. 

– Все настолько серьезно? – он хмурится. – Это не мое дело, но раз уж мы заговорили… Вы не замужем? Соня растет без отца? 

Я снова киваю. 

– Мы с мужем развелись… давно. Еще до ее рождения. 

И даже до зачатия… 

– Сожалею, – его лицо мрачнеет. – То есть они никогда не встречались? Что же, это объясняет желание девочки найти отца. 

Он так ничего и не понял. Даже не заподозрил, кажется. И от этого становится совсем тоскливо: я еще бы могла что-то придумать, выкрутиться, но тогда ни за что себе этого не прощу. И в глаза ему смотреть больше не смогу, если не скажу все, как есть. 

– Да, все, что у нее есть от отца, – это та фотография, – отвожу взгляд, рассматривая, как заливисто смеется малышка, раскачиваясь на качелях. 

– А вот это я совсем не понял, – тихо отзывается Невельский. – При чем здесь фотография? Речь же именно о том снимке, о котором вы спрашивали в моем кабинете? 

– Да… – я кусаю щеку изнутри, чтобы сдержать рвущиеся наружу слезы. – О том, на которой изображены вы. Ребенком. 

Становится тихо. Нет, дети на площадке по-прежнему шумят и смеются, чуть в стороне по трассе проносятся машины, но вот здесь, рядом со мной, нависшая тишина оглушает. Я боюсь повернуться, но и так знаю, что мужчина смотрит на меня. И едва шевелю губами, продолжая говорить:

– Соня родилась в результате ЭКО. На той фотографии… действительно изображен ее отец.