Законы любви

Закон первого взгляда: Самый опасный закон — тот, что действует ещё до того, как ты осознал его существование.

Выхожу из такси, поправляя юбку нового костюма, которая так и норовит задраться выше допустимого. Плотная, дорогая ткань скользит под пальцами, но кажется чужеродной, словно доспехи, сшитые не по мерке. В ушах ещё звенит от шума городских улиц, а ноги уже ноют от неудобных, пусть и безупречно элегантных, шпилек.

Так и знала, что нужно было надеть старые проверенные брюки, в которых я чувствую себя собой, а не манекеном с витрины бутика. Опускаю взгляд на тёмно-синюю юбку-карандаш и недовольно хмурюсь. Сегодня же закину её в самый дальний, пыльный угол шкафа. Обещаю себе это уже в который раз за это утро.

Нервно вздыхаю, поднимая глаза на фасад родного университета. Знакомые стены из красного кирпича возвышаются передо мной, как стены неприступной крепости, которую я когда-то с таким облегчением покинула, а теперь добровольно возвращаюсь в своё заточение.

Ирония судьбы? Скорее — её злая шутка.

Не думала, что спустя шесть лет успешной, хоть и недолгой, карьеры в адвокатуре я вновь зайду в эти двери, смешавшись с толпой нынешних студентов. Но жизнь — штука непредсказуемая, она всё время подкидывает сюрпризы. В моём случае — почти всегда неприятные.

Медленно, почти нехотя, поднимаюсь по широким гранитным ступеням, стараясь не смотреть на множество студентов, снующих вокруг. Их молодой, беззаботный смех, быстрые взгляды и оживлённые разговоры кажутся мне радарами, сканирующими каждый мой шаг, каждую неуверенную складку на моём лице.

«Ещё успею в полной мере насладиться "радостями" преподавательской деятельности, — с горькой иронией думаю я. — Особенно на зачётах и экзаменах».

Когда я почти добралась до массивных дубовых дверей главного входа, откуда-то справа донёсся откровенный, наглый свист. По старой, уже почти забытой привычке, поворачиваю голову в сторону звука и замечаю небольшую, но шумную компанию парней. Один из них, коренастый коротко стриженный брюнет, как раз отвешивал подзатыльник своему товарищу, видимо, тому самому «свистуну».

И тут мой взгляд сталкивается со взглядом «защитника». Я на секунду буквально зависаю. Слишком чёрными показались мне его глаза — бездонными, глубокими, как космическая пустота, готовая поглотить тебя целиком и без остатка. А сам взгляд был тяжёлым, пристальным, лишённым всякого студенческого легкомыслия. Он слегка кивнул в приветственном жесте, продолжая прожигать меня взглядом.

Сердце ёкнуло, отдаваясь глухим, тревожным эхом в висках, — старое, до боли знакомое чувство опасности. Придя в себя, я резко, почти отрывисто отворачиваюсь и пулей влетаю в прохладный, пропахший старыми книгами и мелом вестибюль.

«Надеюсь, мне достанется группа, где его не будет, — лихорадочно молюсь я про себя. — Согласна взять всех первокурсников. Они только после школы, легко поддаются любому влиянию и, как правило, куда более пугливы, чем эти самоуверенные старшекурсники».

Всё-таки быть молодой, да ещё и внешне не самой грозной преподавательницей — задача посложнее, чем у старого, прожжённого опытом профессора.

Дойдя по памяти до родной кафедры уголовного права, уверенно, с поддельной бравадой, захожу туда, точно зная, кто меня там ждёт.

— Алиса, доброе утро, ты как всегда безупречно пунктуальна! — из-за массивного дубового стола поднимается пухлый, седой профессор и идёт мне навстречу, его лицо расплывается в широкой, искренней улыбке.

— Эдуард Сергеевич, здравствуйте, я очень рада Вас видеть! — протягиваю ему руку для сухого, делового рукопожатия, но он, как всегда, с самого моего студенчества, обхватывает мою ладонь сразу двумя своими тёплыми, шершавыми руками и по-отечески, лучезарно улыбается.

— Дорогая, я так несказанно рад, что ты наконец согласилась на моё предложение, — говорит он, и в его голосе слышится неподдельное облегчение.

— Я тоже рада, что Вы так быстро нашли для меня место, — отвечаю я, и в моих словах нет ни капли лукавства.

— Как же иначе? Найти хорошего, а тем более перспективного преподавателя по уголовному праву — задача титаническая. А учитывая твой уникальный опыт работы в адвокатуре — вообще из разряда фантастики, — Эдуард Сергеевич отпускает мою руку и приглашающим жестом указывает на свой кабинет, заваленный книгами и папками.

— Вы же прекрасно знаете, почему я сейчас здесь, а не в суде, — напоминаю профессору о причине моего неожиданного карьерного поворота. Слова повисают в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком, и мне снова становится трудно дышать.

— Алиса, всем, абсолютно всем свойственно ошибаться, — тяжело вздыхает он, и его добрые глаза становятся серьёзными. — Если бы я так не хотел видеть тебя в стенах этого университета, то настоял бы на твоей дальнейшей работе в адвокатуре.

— Боюсь, я больше не смогу участвовать в судебных процессах. Не сейчас, — отворачиваюсь к окну, за стеклом которого копится серая, безысходная мгла, идеально отражая моё внутреннее состояние.

Слишком тяжело, слишком больно говорить об этом и смотреть в глаза этому доброму, мудрому человеку, который в какой-то степени заменил мне когда-то отца. Жаль, наше сближение произошло так поздно, уже после моего поступления в ВУЗ. Возможно, удочери он меня в более раннем возрасте, он успел бы показать мне, что мир — не только опасное и жестокое место. Что в нём ещё остались честные, порядочные люди, готовые бескорыстно помочь и поддержать в трудную минуту.

Но всё сложилось так, как сложилось. Мы не родственники по документам, но именно ему, единственному, я могу позвонить среди ночи, когда уже не в силах справиться с гнетущим чувством несправедливости и жестокости этого мира. Он — как одинокое, но такое тёплое солнышко в моём тёмном, прогнившем изнутри мире.

— Алиса, — его голос вновь становится строгим, преподавательским, — открой любую сводку новостей. Такое, к сожалению, происходит сплошь и рядом. Как бы цинично это ни звучало, но мир не крутится вокруг одного события. Мир не остановился. Все живут дальше. Ты не сможешь спасти всех и каждого. Сейчас в тебе говорят чувства, а не разум. Разве этому я тебя учил все эти годы?

— Из-за моей наивности, моей профессиональной ошибки, его отпустили, — с силой выдыхаю я, и слова обжигают горло, как крепкий кислотный раствор. — Я косвенно причастна к убийству той девушки.

— Тебе бы нужно было отвлечься, сменить обстановку, а не загонять себя в такое состояние, из которого потом будет не выбраться, — устало, по-стариковски вздыхает профессор.

— Она мне снится… — вырывается у меня шёпотом, самое сокровенное, самое мучительное. По ночам я просыпаюсь с криком, зажатым в подушке, в холодном поту. Кошмары преследуют меня каждую ночь. Может, мне уже давно пора обратиться к специалисту? Но я боюсь. Боюсь услышать диагноз.

— Алиса, — произносит он мягко, заставляя меня встрепенуться, — я знаю, ты не любишь, когда я возвращаюсь к этой теме, но… Человеку нужен человек. Ты ведь никого не подпускаешь к себе близко. — Он останавливает меня знакомым жестом, зная, что я, как всегда, укажу на него. — Я надеялся, что выход на работу, новые обязанности, общение… что всё это изменит ситуацию. Но, наблюдая за тобой сейчас, понимаю — стало только хуже.

— Давайте не будем, сейчас точно не время и не место для этого, — пытаюсь я увести разговор в сторону, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки.

— Ты так говоришь каждый раз, когда я пытаюсь заговорить с тобой о личном, — вздыхает он, смиряясь. — Ладно, ты, как всегда, поставила старика на место. Скажи лучше, ты готова к работе со студентами? Морально?

— Они уж точно куда безобиднее многих моих бывших клиентов, — кривя губы, усмехаюсь я. Эта улыбка стоит мне немалых усилий. — Итак, какие курсы я буду вести?

— Конечно же, последние. И несколько пар у первокурсников, для разнообразия. Не переживай, ребята в основном хорошие, я лично подготовил их к твоему приходу. Никаких эксцессов быть не должно.

— Что ж, ладно. Когда я приступаю? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, тревожный комок.

— Можно сказать, что прямо сейчас. Артур проводит тебя до аудитории, заодно и познакомитесь.

— Ого, новый протеже? — не могу скрыть удивления, слыша, с какой неподдельной гордостью и теплотой Эдуард Сергеевич произносит это имя. Даже стало любопытно, кого именно он удостоил такой чести — быть его «золотым» студентом. До этого момента в этом почётном списке была только я.

— А вот и он, — приветственно улыбается профессор, поднимаясь со своего кресла.

Последовав его примеру, оборачиваюсь и снова, сталкиваюсь взглядом с теми самыми чёрными, бездонными глазами. Теперь они были ближе, и в них читалась не просто тяжесть, а некая вселенская, непоколебимая уверенность.

Так вот как его зовут. Артур. Судьба, видимо, решила надо мной подшутить. Всё-таки я буду вести его группу.

— Алиса Романовна, познакомьтесь с лучшим студентом четвёртого курса — Артур Давыдов. Будущая звезда адвокатуры, — с гордостью представляет его профессор.

— Приятно наконец познакомиться, Алиса… Романовна, — его голос оказывается на удивление низким, чуть хрипловатым, бархатным. И эта небольшая пауза перед моим отчеством кажется намеренно затянутой, будто он пробовал моё имя на вкус, смакуя его.

— И мне, — по старой адвокатской привычке, мгновенно надеваю свою лучшую, отточенную годами защитную маску и сканирующим, оценивающим взглядом окидываю его с ног до головы.

Это был не просто студент. Это была грубая, неотёсанная сила, насильно заключённая в рамки строгой белой рубашки и классических тёмных брюк. Слишком тёмные, почти чёрные короткие волосы. Слишком чёткие, резкие, будто вырубленные топором черты лица — упрямый подбородок, прямой нос, губы, сложенные в усмешку. Слишком спортивное, даже мощное телосложение, он явно не пропускает регулярные тренировки с железом. Рост внушительный, возможно, под метр девяносто. Хотя для меня, с моими жалкими ста шестьюдесятью сантиметрами, почти все мужчины — великаны. Никакие, даже самые высокие каблуки, не спасают положение.

— Я очень надеюсь, что вы поладите и будете помогать друг другу, — отвлекает меня от наблюдений голос профессора, и в его тоне я слышу нечто большее, чем просто формальное пожелание.

Я не удерживаюсь и скептически вздёргиваю бровь, не понимая такого сильного, почти отцовского желания Эдуарда Сергеевича во что бы то ни стало «подружить» нас. Это не укрывается от Артура, который всё это время пристально, неотрывно наблюдал за всеми моими микрореакциями. Он дерзко, одним лишь уголком губ, усмехается, и это вызывает во мне мгновенный прилив раздражения. Казалось, он видел все мои защитные механизмы, все хитросплетения моей души насквозь и лишь развлекался, наблюдая за их бесполезной работой.

— Думаю, нам пора, — внезапно открывает Артур дверь и застывает в проёме, словно опытный дворецкий, пропуская меня вперёд.

Напоследок улыбнувшись доброму профессору и выслушав от него пару напутственных наставлений, выхожу в коридор. Начинаю двигаться по тому же пути, по которому пришла сюда, пока не слышу позади себя голос своего нового «сопровождающего».

— Алиса… Романовна, — и снова эта чёртова пауза! — Нам в другую сторону, — открыто, почти нагло усмехается он.

Раздражение начинает медленно, но верно заполнять мой внутренний индикатор терпения. Оно клокочет внутри, как раскалённая лава, готовая вот-вот прорваться наружу.

— Ведите, Давыдов, — как можно более безразлично и холодно бросаю я ему, давая понять, что его уловки на меня не действуют.

На какое-то время он застывает, с нескрываемым, живым интересом рассматривая меня, будто разгадывал сложный, многогранный ребус, а затем, наклоняясь чуть ближе, произносит так, чтобы слышала только я:

— Я представлял Вас именно такой.

— И зачем же вы это делали, Давыдов? — не отступаю я, чувствуя, как сжимаются кулаки.

— Эдуард Сергеевич очень много, с огромным благоговением, рассказывал о Вас. Невозможно было игнорировать столь… яркую персону, — улыбается он открыто, и на мгновение его резкие, хищные черты смягчаются, делая его не просто привлекательным, а по-настоящему опасным. И это злит меня ещё больше.

— Я о Вас не слышала ровным счётом ничего до этого дня, — решаю раз и навсегда пресечь любую попытку панибратства или сближения. Пусть не думает, что будет у меня на каком-то особом счету только из-за протекции профессора.

— Приношу извинения за утреннюю сцену у входа, — тут же, без перехода, меняет тему он, и в его глазах мелькает искорка чего-то, похожего на уважение.

— Я последние четыре года работала с маньяками, насильниками и заказными убийцами, Давыдов. Думаете, меня может напугать кучка озабоченных недотёп-студентов? — язвительно усмехаюсь я, глядя на него прямо.

— Здесь, в этих стенах, Вам ничего не угрожает, — слишком серьёзно, почти сурово произносит он, и его взгляд становится твёрдым, как сталь.

В его голосе звучит не просто уверенность, а какое-то железное обещание, и это странным, пугающим образом отзывается во мне не раздражением, а щемящим, забытым чувством — безопасности.

Но я просто молча продолжаю идти вперёд, не находя слов для ответа. Он правильно понимает моё молчание и больше не пытается завести разговор.

Закон долга и страсти: Долг — это крепость, которую штурмует страсть. Исход битвы предрешить невозможно.

Когда мы доходим до нужной аудитории, он вновь пропускает меня вперёд, открывая дверь. Делаю глубокий вдох, мысленно надевая свою самую прочную, адвокатскую броню, и вхожу в аудиторию, полную студентов.

Зал был достаточно большим, с высокими потолками и огромными окнами, сквозь которые лился слепящий утренний свет. По расположению мест, поднимающихся амфитеатром, это напоминало сцену.

Театр одного актёра. Что ж, я привыкла играть роли, работая в суде. Но здесь сцена была другой, а публика — куда менее предсказуемой и куда более критичной.

Как и ожидалось, большую часть аудитории занимали парни. Необходимо сразу, с первой же минуты, обозначить границы и показать, что я им не подружка и не объект для флирта, а серьёзный, строгий и, главное, компетентный преподаватель.

— Добрый день, — сказала я, подходя к преподавательскому столу и ставя на него свою кожаную папку.

Звук щелчка замка прозвучал неожиданно громко в наступившей тишине. Я обвела взглядом аудиторию, чувствуя, как десятки пар глаз впиваются в меня. Одни — с любопытством, другие — с оценкой, третьи — с откровенным любопытством.

«Спокойно, Алиса, ты бывала в ситуациях и похуже», — сказала я себе, опираясь ладонями о прохладную столешницу.

— Думаю, многие из вас уже в курсе, как меня зовут, но на всякий случай напомню. Алиса Романовна Зайцева. Буду вести у вас уголовное право.

Я сделала небольшую паузу, давая им осознать этот факт. Воздух в аудитории был густым, наполненным ожиданием.

— Мы с вами немного отойдём от привычного формата скучных лекций, материал которых вы можете прочесть дома сами, в учебниках или научных статьях. Вместо этого мы будем разбирать реальные и вымышленные уголовные дела, применяя полученные теоретические знания на практике. Будем устраивать ролевые игры — имитации судебных процессов, следственных действий — всё то, что максимально приблизит вас к будущей профессиональной деятельности. Я поделюсь с вами своим личным опытом, расскажу о нюансах, которых нет ни в одном учебнике. Потому что считаю, что именно такой подход поможет вам не просто сдать экзамен, а по-настоящему состояться в профессии.

Я закончила и снова обвела взглядом аудиторию, ловя их реакции. Большинство слушали внимательно, некоторые даже делали пометки. Но несколько парней на задних рядах смотрели на меня с откровенными, наглыми ухмылками. Их взгляды, скользящие по мне, казалось, физически ощущались на коже — как ползанье муравьев.

«Привыкай, — мысленно вздохнула я. — Это только начало. Пройдёт время, и ты перестанешь это замечать».

Надежда, хоть и призрачная, теплилась где-то глубоко внутри.

— А экзамен тоже будет в виде ролевой игры? — раздался с задних рядов приглушённый смешок. Вопрос прозвучал с явной издевкой. Я мысленно скривилась.

«И это будущий защитник правопорядка?»

— Ваша фамилия? — спросила я абсолютно ровным, лишённым эмоций голосом, доставая из папки блокнот и дорогую перьевую ручку. В данный момент это оружие было не менее эффективно, чем любая статья Уголовного кодекса.

— Морозов, — парень развалился на стуле, демонстрируя полное отсутствие уважения. — Можете называть меня просто Ромчик.

— Благодарю за предложение, — сказала я, аккуратно выводя в блокноте его фамилию. — Я всегда готова прислушиваться к пожеланиям студентов и идти навстречу, когда это возможно. Поэтому персонально для вас, Морозов, на экзамене будет организована ролевая игра с участием расширенной комиссии. Уверена, это будет ценный опыт для всех участников.

По аудитории прокатился сдержанный смех. Кто-то даже одобрительно хмыкнул. Что ж, надеюсь этот диалог стал показательным для многих. Мне, как женщине в юриспруденции, годами приходилось доказывать свою профессиональную состоятельность — и коллегам, и клиентам, и судьям.

Меня постоянно пытались поставить на место, уменьшить до «милой девочки», с которой можно пофлиртовать и которой можно покровительствовать. Моя внешность — хрупкая блондинка с гетерохромией (один глаз зелёный, другой — синий) — была одновременно и моим проклятием, и моим щитом. Она привлекала ненужное внимание, но и позволяла противникам недооценивать меня, что я всегда использовала.

Я снова посмотрела на аудиторию и заметила, что Артур Давыдов, сидевший на первой парте прямо передо мной, смотрит на Морозова. Его взгляд был тяжёлым и острым, как отточенная бритва, готовая вонзиться в цель. Морозов же, ничего не замечая, что-то шептал соседу, не сводя с меня наглого, оценивающего взгляда.

— Если других вопросов нет, предлагаю приступить к нашему первому занятию, — объявила я, открывая папку с заранее подготовленными материалами.

К моему удивлению, больше никаких провокационных вопросов не последовало. Студенты слушали внимательно, делали записи, некоторые даже задавали уточняющие вопросы по существу. В целом, для первого дня всё прошло более чем благополучно. Если так будет продолжаться, я буду только рада.

Прозвенел звонок, возвещающий о конце пары. Студенты быстро собрали вещи и стали расходиться. Я же осталась в аудитории, чтобы немного прийти в себя и дать отдохнуть ногам, измученным десятисантиметровыми шпильками. Пусть они и были элементом моего профессионального «доспеха», сегодня они казались орудием пытки. Голова гудела от напряжения, боль пульсировала в висках в такт уставшим ступням.

Я делала пометки в папке, когда краем глаза заметила чью-то тень, упавшую на мой стол. Подняла голову и увидела Артура Давыдова. Он стоял молча, его лицо не выражало никаких эмоций. Я вопросительно подняла бровь.

— Эдуард Сергеевич попросил меня присматривать за вами и при необходимости сопровождать, — пояснил он ровным тоном.

— Давыдов, если мне когда-либо понадобятся услуги телохранителя, я знаю, к кому обратиться, — резко парировала я. — На данный момент я в них не нуждаюсь. Вы свободны.

Мысль о том, чтобы постоянно находиться под негласным присмотром одного из студентов, даже такого… впечатляющего, как Давыдов, вызывала у меня внутренний протест. Мне не нужны были лишние пересуды среди коллег или косые взгляды студентов.

— Я вас услышал, Алиса Романовна, — произнёс он, и уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. Затем он развернулся и вышел из аудитории.

Его уход оставил за собой странную, звенящую тишину. Я откинулась на спинку стула, закрыв глаза на мгновение.

«Почему я не родилась мужчиной?» — эта мысль преследовала меня с самого начала карьеры.

В сфере права, особенно в уголовной, к мужчинам изначально относятся с большим доверием и уважением. Им не приходится с таким трудом доказывать свою компетентность, отвоёвывать каждую пядь профессионального пространства.

И вот теперь всё начинается сначала, только в роли преподавателя. Замкнутый круг, в котором я вечно должна доказывать, что заслуживаю занимать своё место.

Внезапно телефон в сумочке мягко завибрировал, оповещая о новом сообщении. Я достала его и увидела на экране имя «РЫЦАРЬ».

РЫЦАРЬ: Привет. Как прошёл твой первый день на новой работе?

На мои губы невольно наползла лёгкая улыбка. Профессор ошибался, говоря, что я никого не подпускаю к себе. Пусть мы никогда не виделись и наши разговоры вращались в основном вокруг работы и отвлечённых тем, за последние несколько месяцев этот виртуальный собеседник стал для меня кем-то вроде друга, почти что близким человеком, с которым я могла обсуждать почти всё. Его сообщения всегда были как луч света в тёмной комнате.

Мы познакомились на специализированном юридическом форуме. Он задал сложный вопрос по одному из дел, а я как раз занималась чем-то похожим и подробно ответила, после чего благополучно забыла об этом. Но через пару недель заметила уведомление в личных сообщениях — он задал ещё один вопрос, поблагодарил, и так, слово за слово, наша переписка стала регулярной.

ЗЛОДЕЙКА: Привет. Всё не так плохо, как я думала.

РЫЦАРЬ: Рад слышать. Что будешь делать после работы?

ЗЛОДЕЙКА: Планы грандиозные! Свечи, музыка и ванна с пеной)))

РЫЦАРЬ: Звучит заманчиво)

ЗЛОДЕЙКА: Да) Но это всё после встречи с бывшим…

РЫЦАРЬ: Зачем тебе с ним видеться?

ЗЛОДЕЙКА: коллегой.

РЫЦАРЬ: Заставляешь ревновать))

ЗЛОДЕЙКА: Ты ничего обо мне не знаешь.

РЫЦАРЬ: Может, исправим это наконец?

Я резко отложила телефон, словно он внезапно стал раскалённым. Комната на мгновение поплыла перед глазами, сердце забилось часто и тревожно. Я допускала возможность такого развития событий и в глубине души даже была не против. Но когда предложение прозвучало — пусть и в текстовой форме — меня охватила настоящая паника.

А вдруг он мне не понравится? Или, что ещё страшнее, я ему? Вдруг он женат? А может, он вообще пожилой человек? Хотя, судя по стилю общения и интересам, он, скорее всего, мой ровесник. Я намеренно ничего не спрашивала о его личной жизни, внешности, работе. Меня полностью устраивали эти виртуальные беседы, особенно с учётом моего графика и… сложного характера.

Я давно ни с кем не встречалась, не было ни времени, ни желания. И вот теперь, когда интересный, умный мужчина предлагает встретиться, моей первой реакцией было бегство. Со мной определённо что-то не так. Древний, как мир, страх быть уязвимой, снова поднимал свою уродливую голову.

РЫЦАРЬ: Извини, если поторопил события. Ты, наверное, вообще не планировала выводить наше общение за пределы переписки.

ЗЛОДЕЙКА: А ты планировал?)

РЫЦАРЬ: Изначально нет. Но с каждым днём всё сильнее хочется увидеть тебя вживую))

ЗЛОДЕЙКА: Не думаю, что это хорошая идея.

РЫЦАРЬ: Что тебя смущает?

ЗЛОДЕЙКА: Много факторов)))

РЫЦАРЬ: Мы можем организовать всё так, чтобы тебе было максимально комфортно. Например, встретиться в ресторане с панорамными окнами. Назначить встречу на вечер, когда уже стемнеет. Я приду первым, напишу тебе, где сижу, подробно опишу, во что одет. Если что-то тебе не понравится, ты просто развернёшься и уйдёшь. Я всё пойму и не буду тебя беспокоить. Как тебе такой план?

ЗЛОДЕЙКА: Я подумаю над твоим предложением))

РЫЦАРЬ: Буду ждать твой положительный ответ)

Я усмехнулась и убрала телефон в сумку. Его предложение звучало крайне разумно и тактично. Так почему же внутри всё сжималось от тревоги? Это противное чувство, смесь волнения и страха. И больше всего пугало то, что он мог оказаться тем самым человеком, а я, по своей старой привычке, всё бы испортила. Замкнутый круг, из которого, казалось, не было выхода.

Мои размышления прервали студенты, начавшие заходить в аудиторию для следующей пары.

«Надеюсь, в этой группе нет своего Морозова», — подумала я, с новыми силами возвращаясь к преподавательским обязанностям.

К моему удивлению, остальные пары прошли спокойно и продуктивно. Студенты слушали, конспектировали, задавали вопросы по существу. После окончания занятий профессор познакомил меня с другими преподавателями кафедры. К моему облегчению, меня приняли очень тепло, особенно учитывая, что многие из них когда-то были и моими преподавателями тоже. Коллеги рассказали о некоторых внутренних нюансах работы, поделились материалами и заверили в своей готовности помочь в любых вопросах.

Попрощавшись со всеми, я направилась к выходу. По пути меня догнал Кирилл Алексеевич, преподаватель гражданского права, как я успела запомнить.

— Алиса Романовна, может, подброшу вас? — предложил он с искренней улыбкой.

Я внимательнее, уже не как коллега, а как женщина, взглянула на него. Молодой, лет на пять-семь старше меня, высокий, спортивный блондин с открытым лицом и голубыми глазами. Настоящая мечта любой студентки. Увы, не моя.

— Не хочу вызывать волну ревности среди ваших поклонниц, — усмехнулась я, продолжая идти.

— Что вы! — он искренне, похоже, удивился. — Ничего подобного!

— Я предпочитаю поддерживать со всеми коллегами исключительно рабочие, профессиональные отношения, — сказала я холодно, надеясь, что это, как обычно, охладит пыл слишком назойливого собеседника.

— Торжественно клянусь, что моё предложение не обязывает вас ни к чему, кроме как доехать до места назначения в приятной компании, — он с комичной серьёзностью поднял руку, словно давал присягу в суде.

Я смотрела на него секунду, а затем не выдержала и рассмеялась.

— Ну, раз так… Ладно.

По пути к парковке Кирилл Алексеевич без умолку болтал. Он оказался прекрасным рассказчиком, и пару раз его забавные истории из преподавательской жизни заставили меня по-настоящему рассмеяться.

Выйдя на улицу, я увидела, что территория университета всё ещё кишит студентами. Пары у многих только что закончились, но никто не спешил расходиться. Я на секунду отвлеклась, разглядывая оживлённые группы, и чуть не споткнулась о неровность асфальта. Если бы не молниеносная реакция Кирилла, который подхватил меня под локоть, я бы наверняка упала, устроив цирк на глазах у всей университетской публики.

— Спасибо, — с искренней благодарностью сказала я ему.

— Держитесь за мой локоть, для надёжности, — предложил он, галантно предлагая руку.

Решив, что это действительно здравая мысль, я кивнула и приняла его предложение. Его локоть стал твёрдой и надёжной точкой опоры в этом калейдоскопе утомительного дня.

И в этот момент я снова почувствовала его. Тот самый взгляд, который, казалось, мог прожечь дыру в спине. Я не удержалась и обернулась. На стоянке, прислонившись к мощному чёрному мотоциклу, стоял Артур Давыдов. Рядом с ним вилась очень красивая брюнетка в откровенном, подчёркивающем все её достоинства, наряде. Она что-то говорила ему, поглаживая его руку, но он, казалось, совершенно не обращал на неё внимания.

Его взгляд был прикован ко мне. Он был таким интенсивным, таким тяжёлым, что по моей коже побежали мурашки. В его взгляде было что-то первобытное, пугающее и… притягательное одновременно. Вскоре его спутница заметила, куда устремлено его внимание, и тоже повернулась ко мне. Её красивое лицо на мгновение исказила гримаса раздражения и ревности.

«На этом, пожалуй, стоит закончить этот немой диалог», — подумала я.

Я отвернулась и с лёгкой, ничего не значащей улыбкой посмотрела на Кирилла Алексеевича. Его лицо озарила ответная улыбка, и он с новым энтузиазмом продолжил свой рассказ, пока мы шли к его машине.

Я села в его чёрный Mercedes и пристегнула ремень безопасности.

— Ты не против, если включу радио? — уточнил он, выезжая с университетской парковки.

— Включай, — равнодушно пожала я плечами и посмотрела в окно. Давыдова и его спутницы уже нигде не было видно.

Автомобиль ехал по вечерним улицам, постепенно заполняющимся огнями. Разговаривать мне не хотелось, и Кирилл, похоже, это понял. В салоне тихо играла спокойная, инструментальная музыка. Я позволила себе расслабиться, глядя на мелькающие за окном огни города. Они расплывались в длинные, цветные полосы, словно жизнь за стеклом была чужим, недосягаемым фильмом, к которому я не имела отношения.

Машина плавно остановилась на красный сигнал светофора. И в этот момент рядом с моим пассажирским окном остановился мотоциклист. Он был в чёрной, облегающей экипировке и полностью скрывающем лицо чёрном шлеме. Он повернул голову и, сквозь тёмное стекло визора, уставился прямо на меня. Он был безликой, пугающей тенью, воплощением внезапно нахлынувшей тревоги.

Он коротко кивнул мне, а затем начал газовать, заставляя двигатель мотоцикла реветь и рычать. Меня пронзила смутная, почти неправдоподобная догадка. Неужели это Давыдов? Он что, проследил за нами от самого университета? Но зачем? Холодная струйка страха пробежала у меня по спине.

— Ты его знаешь? — отвлёк меня от тягостных размышлений голос Кирилла.

— Нет, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально безразлично. — Наверное, просто какой-то лихач балуется.

Я решила больше не смотреть в окно, чтобы не привлекать к себе внимания. Лишь мельком взглянула, когда услышала, как мотоцикл с рёвом сорвался с места и умчался вперёд, ловко лавируя между машинами. Я с облегчением выдохнула.

«Просто совпадение, — убедила я себя. — Просто какой-то незнакомец. Зря я себя накручиваю».

— Мы почти приехали, — спустя несколько минут сказал Кирилл. — Ты точно уверена, что не хочешь, чтобы я проводил тебя до столика? — с лёгкой тревогой в голосе уточнил он.

— Нет, нет, меня там уже ждут, — вежливо, но твёрдо отказалась я. — Спасибо тебе большое, что подбросил. — Я улыбнулась ему, выходя из машины, и помахала на прощание.

Кирилл подождал, пока я зайду в бар, и только тогда тронулся с места. Когда его Mercedes скрылся за поворотом, я на мгновение застыла у входа, ощущая, как по моей спине снова ползёт тот самый, леденящий холодок.

Было такое чувство, будто из сгущающихся сумерек на меня всё ещё смотрят эти чёрные, как ночь, глаза. Глаза, в которых читалось что-то гораздо большее

Закон силы притяжения: Разум строит баррикады, но сердце находит лазейку.

Бар «Грифель» в пятницу вечером был воплощением хаоса. Воздух, густой и тяжёлый, представлял собой гремучую смесь из дешёвого парфюма, сладковатого пота и перегара, а басовитые удары музыки врезались прямо в виски, словно навязчивая, неотвязная мысль.

Первое сентября, выпавшее на пятницу, стало для студентов идеальным поводом забыть о грядущей учёбе. Их молодые, раскрасневшиеся от выпивки и возбуждения лица мелькали перед глазами, сливаясь в калейдоскоп беззаботного веселья, которого я не ощущала с тех самых пор, как получила диплом.

Как будто мне этих восторженных первокурсников и развязных старшекурсников, не хватило в стенах университета за сегодняшний день. Я горько вздохнула и снова уставилась на экран телефона, на котором застыло время. Ненавижу, когда опаздывают. Это неуважение к моему времени, которое я так ценю. Набрала номер Глеба, в который уже раз.

«Абонент временно недоступен».

Фраза казалась злобной, издевательской насмешкой. Ну почему он, педантичный до мозга костей, не назначил встречу в приличном ресторане с тихой музыкой и мягкими креслами? И почему я, всегда всё просчитывающая, не додумалась погуглить это место, прежде чем безропотно соглашаться?

Сделала ещё один глоток своего «Космополитена». Кисло-сладкая, розоватая жидкость обожгла горло, но оказалась бессильной прогнать горечь разочарования, подступавшую к самому горлу. Я уставилась на толпу, клубящуюся у бара. Вот где кипело настоящее, шумное веселье.

Две молоденькие барменши в откровенных нарядах соблазнительно пританцовывали под музыку, ловко наливая текилу уже на всё готовым поклонникам. Я же, закованная в свой строгий, деловой костюм, смотрелась здесь как балерина, забредшая на рок-концерт. Знала бы, что Глеб так бессовестно задержится, съездила бы домой и переоделась во что-то менее официальное.

Вновь смотрю на часы. Стрелки, казалось, сговорились и замерли, с насмешкой взирая на моё потраченное впустую время. Уже без малого сорок минут моей жизни ушли в никуда, растворившись в этом липком, шумном мареве. Предпринимаю последнюю, отчаянную попытку дозвониться до нерадивого коллеги, но в ответ — всё те же короткие гудки, уходящие в пустоту.

«Ладно, — зло подумала я, — позвонит, когда сможет. Надеюсь, сейчас с ним всё в порядке, потому что если выяснится, что он просто забыл о нашей встрече, то ему явно не поздоровится».

Поднимаюсь с барного стула и направляюсь в сторону туалета. И тут же останавливаюсь в изумлении. Ну и очередь! Выстроилась целая гирлянда из нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу людей. Но делать нечего, придётся постоять.

— Алиса… Романовна, может, Вам составить компанию? — услышала я прямо позади себя знакомый, низкий и влажный, пропитанный алкоголем, голос.

— В туалете? — обернулась и язвительно усмехнулась, глядя на вытягивающееся от наглой ухмылки лицо Морозова. Удача сегодня явно была не на моей стороне. Повезло так повезло.

— Ну вообще-то я хотел предложить поехать ко мне, но если Вам так не терпится, то можно и в туалете, — улыбался этот идиот, и его глаза блестели мутным, бессмысленным блеском. Он был очень пьян. Держался он за косяк двери, как моряк за мачту в самый лютый шторм.

— Морозов, не нарывайтесь на грубость, — мой голос прозвучал холодно и остро, как отточенное лезвие.

— А я, может, люблю пожёстче, — продолжал приближаться он, и его дыхание, сдобренное перегаром и сладким дымом, окутало меня плотным, тошнотворным облаком.

Как хорошо, что именно в этот момент со щелчком открылась дверь одной из кабинок, и я, не раздумывая, проскользнула внутрь, словно в единственное доступное укрытие.

«Ну и идиот, — лихорадочно думала я, поворачивая замок. — Надеюсь, он одумается и свалит, пока я здесь».

Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухим, частым эхом в ушах. Я пробыла внутри дольше, чем было нужно, просто стояла, прислонившись лбом к прохладной двери и пытаясь унять дрожь в коленях. Через несколько минут, набравшись смелости, вышла и с глухим облегчением заметила, что в коридоре никого нет.

«Вот и отлично. Смылся».

Я почти выбежала на улицу. Ночной воздух был прохладным и трезвым. Он обжёг лёгкие, заставив вздрогнуть. Достала телефон, чтобы вызвать такси и поскорее попасть домой, в тишину и безопасность. Глебу придётся придумать очень и очень правдоподобную причину, по которой он не явился и даже не потрудился предупредить.

Почти успела нажать на кнопку вызова, как вдруг почувствовала, что меня сзади крепко и грубо обнимают чьи-то руки, грузные и неумолимые, как стальной капкан.

— Ну и куда ты собралась без меня? — пьяный, сиплый голос прозвучал прямо над моим ухом, а его руки сжали меня так, что на мгновение перехватило дыхание. Это был Морозов.

— Вы совсем границ не видите, Морозов?! — закричала я, начиная вырываться.

Паника, острая, знакомая, липкая, заструилась по венам, наполняя рот металлическим привкусом страха. Сколько нужно выпить, чтобы так себя вести? А может, он сам по себе такой дурак? Видимо, он совсем не боится потерять место в университете.

— Прекрати называть меня по фамилии, — встряхнул меня он так, что у меня зазвенело в голове. Мир накренился, и в глазах поплыли тёмные пятна. Да он же совсем неадекватен, это не просто пьяное хулиганство, это уже что-то опасное.

Он начал тащить меня в сторону, в тёмный, плохо освещённый переулок, крепко сжимая мои руки так, что кости хрустели. Я пыталась вырваться, упиралась, но он только грубее хватал меня, его пальцы впивались в мои запястья. Тьма переулка поглощала свет с улицы, как ненасытная пасть.

«Ну ничего, — пыталась успокоить себя я, — сейчас он остановится, и у меня будет возможность ударить его. Даже знаю куда — в пах или по колену».

Но моим отчаянным планам не суждено было сбыться. Из темноты, словно тень, возникла ещё одна фигура. Кто-то, чьё лицо было скрыто, с невероятной, звериной силой схватил Морозова за воротник футболки и отдёрнул его от меня словно тряпичную куклу. От неожиданности студент тут же выпустил мои руки и начал нелепо, почти комично отбиваться от своего невидимого противника.

В темноте было тяжело разобрать, что происходит, но судя по приглушённым, тупым звукам ударов и сдавленным, хриплым стонам, Морозову явно объясняли, что он совершил большую ошибку.

Это была не драка, а быстрая, жестокая и безоговорочная расправа. Я облокотилась на холодную, шершавую стену, потому что ноги вдруг стали ватными и предательски подкашивались. Прикрыла глаза, пытаясь перевести дыхание и загнать обратно вырвавшуюся на свободу, стучащую в зубах дрожь.

— Как вы, всё в порядке? — услышала я голос моего защитника, низкий и сдавленный, будто сквозь стиснутые зубы, и горько, истерично усмехнулась.

Насколько эта ситуация вообще была нормальной?

— Пострадала только моя гордость, — лишь хрипло ответила я и вдруг согнулась пополам от накатившего приступа головокружения и тошноты. Земля уплывала из-под ног, в висках стучало.

Я рано обрадовалась, что отделалась испугом. Вот тебе и последствия адреналиновой встряски. Мой спаситель, не говоря ни слова, легко, почти без усилий, подхватил меня на руки и понёс прочь от этого тёмного, вонючего переулка. Его движения были удивительно плавными и уверенными для его мощной комплекции.

И на секунду мне стало по-настоящему страшно. Вдруг он тоже ненормальный? Вдруг судьба просто сменила одного агрессора на другого, более сильного, и сейчас он завершит то, что не успел начать Морозов?

Наконец тёмный переулок закончился, и под жёлтым, неестественным светом уличного фонаря я смогла разглядеть черты лица незнакомца.

— Давыдов?! — почти крикнула я, глядя на своего студента, и это осознание было хуже, чем любой незнакомец. Хуже, потому что стократ унизительнее. — Быстро опустите меня на землю! — Он так опешил от резкости моего тона, что на мгновение замер.

Затем он просто поставил меня на тротуар, как какую-то куклу, и резко отпустил, но его пальцы на мгновение, на долю секунды, задержались на моей талии, и это прикосновение обожгло даже через ткань блузки.

От слабости в ногах я покачнулась на своих дурацких каблуках и, скорее всего, упала бы, но Давыдов снова поймал меня. Его руки вновь обхватили меня, на этот раз крепко, почти по-собственнически, и он смотрел на меня своими тёмными, неотрывными глазами, в которых читалась не просто готовность помочь, а что-то более дикое, первобытное и пугающее.

— Вам всё ещё не нужен телохранитель? — неожиданно усмехнулся он, и в его улыбке, мелькнувшей в углах губ, было что-то опасное и притягательное одновременно.

— Очень смешно, — скривилась я, ощущая, как по щекам разливается предательский жар.

— Почему вы одна? Ходить по таким барам в одиночку — не самая здравая идея, — его тон был ровным, почти отстранённым, но в нём явно, как стальной стержень, звучал упрёк.

— Спасибо за наставление, — сбросила его руки с себя, словно стряхивая ядовитое прикосновение, и резко развернулась, чтобы уйти.

Надеюсь, телефон не выпал из сумки во время той дурацкой сцены. Спустя пару минут судорожных поисков всё же нахожу его на дне и облегченно вздыхаю. Нажимаю на кнопку, чтобы разблокировать, и… ничего не происходит. Экран остаётся чёрным, мёртвым. Он разрядился. Совсем.

Последняя капля. Мир окончательно и бесповоротно ополчился против меня. Я с силой закатила глаза. Очень вовремя. Оборачиваюсь и замечаю Давыдова, стоящего на том же месте, что и до этого. Он с нескрываемым любопытством и каким-то странным одобрением рассматривал меня, склонив голову набок, будто изучал редкий и чрезвычайно сложный экспонат в музее.

— Что?! — не сдержалась я.

Вся накопившаяся за вечер ярость, унижение и усталость вырвались наружу одним этим словом. Меня ужасно, до дрожи в руках, бесила эта ситуация. Всё пошло наперекосяк с самого начала. Спасибо, Глеб, устроил ты мне поистине незабываемый вечер.

— Я отвезу Вас домой, — сказал он просто, без обиняков, и протянул руку, не для рукопожатия, а как нечто само собой разумеющееся, как факт. Я в недоумении уставилась на его ладонь. Неужели он всерьёз думает, что это уместно?

— Где ваша машина? — проигнорировала его руку, сжав свою в тугой, дрожащий кулак. Он лишь молча кивнул головой, указывая направление вглубь парковки, и я, поколебавшись, с чувством глубочайшего поражения поплелась за ним.

Подойдя к большому чёрному внедорожнику, я автоматически встала у пассажирской двери, ожидая, когда Давыдов откроет её ключами. В груди теплилась слабая надежда на каплю комфорта и нормальности.

— Не угадали, Алиса… Романовна, — как-то странно, почти торжествующе, улыбнулся он и остановился возле мотоцикла, который я в темноте просто не заметила. Массивный, брутальный, чёрный, он выглядел как порождение самой ночи, как её тёмный властелин.

— Вы шутите? — не хотела верить в это. — Я не поеду на мотоцикле. Ни за что. По многим, очень веским причинам. Вызовите мне, пожалуйста, такси. Я отдам деньги за него, — для верности даже сделала пару шагов назад, нащупывая путь к отступлению, к ближайшей оживлённой улице.

— Как назло, именно сегодня я без телефона, — еле сдерживал улыбку он, и я с ужасом поняла, что он ловит меня в ловушку, в паутину, из которой не было цивилизованного выхода.

— Давыдов, я в юбке! — указала я на предмет своего гардероба, как на последний аргумент, и тут же охнула, наконец разглядев, что моя некогда идеальная шёлковая юбка была разорвана ровно по шву сбоку.

Шёлк предательски расходился, обнажая кожу и кружевные подвязки чулок. Как я раньше этого не заметила?! Очень чётко была видна почти вся нога. Ну просто прекрасно. Стыд пышным, алым цветом расцвел на моих щеках.

Пока я с ужасом рассматривала это безобразие, ко мне приблизился студент и, не глядя на меня, почти бросил мне в руки свою объёмную кожаную куртку. Движение было резким, почти грубым, будто он злился. На кого? На меня? На Морозова? На всю эту ситуацию?

— Завяжите на поясе, надевайте шлем и садитесь на мотоцикл, — его голос не допускал возражений; это был приказ, отточенный и железный.

Я мысленно застонала от всей этой унизительной ситуации, но, отбросив гордость, решила, что лучше послушаться и как можно скорее оказаться дома, в четырёх стенах.

— Придётся обхватить меня за талию, если не хотите упасть, — уточнил Давыдов, когда я, покорно завязав куртку и надев шлем, устроилась позади него, отодвигаясь как можно дальше, на самый край сиденья. Что ж, придётся уступить и здесь, не хотелось бы свалиться с этого железного монстра при первом же повороте.

— Пожалуйста, не разгоняйтесь сильно, — тихо, почти умоляюще, попросила я, неуверенно вцепившись в его футболку.

Ткань была тонкой, и под ней отчётливо угадывался твёрдый, горячий рельеф напряженных мышц спины. Он лишь коротко кивнул и, не говоря ни слова, аккуратно, но твёрдо взял меня за руки, поправляя мою неуверенную хватку. Теперь я обнимала его за живот. Он был твёрдым, как наковальня, и обжигающе горячим.

«М-да, — с горькой иронией подумала я. — Замечательное приключение. Твоя жизнь летит по накатанной вниз, Алиса».

Давыдов медленно, почти бережно выехал со стоянки, постепенно, плавно наращивая скорость. На удивление, я не чувствовала страха. Было странное, отрешенное ощущение, будто я парила над ночным городом, отделённая от его шума и суеты.

Мне даже, к собственному изумлению, начало нравиться это чувство… свободы? Поймала себя на том, что по губам скользит неуверенная улыбка, когда мотоцикл легко и уверенно маневрировал между машинами в плотном потоке.

Когда мы заехали на крутой, затяжной поворот, пришлось теснее, почти интимно прижаться к широкой спине Давыдова. Через тонкую ткань его футболки я почувствовала, как напряглись и заиграли под моими ладонями мышцы его пресса. Это было похоже на внезапный удар тока, пробежавший по всему телу.

«Может, ему неудобно?» — мелькнула дурацкая мысль. Я постаралась ослабить хватку и чуть отодвинуться, но он остановил это движение, схватив меня за руки своей большой, тёплой ладонью и властно возвращая их на место. Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья на мгновение дольше, чем было нужно, и это прикосновение, властное и жгучее, прожигало кожу.

Я закрыла глаза, пытаясь перевести дыхание и успокоиться. Но успокоение не приходило, только нарастало странное, щемящее, опасное напряжение где-то глубоко внизу живота. Дальнейшая поездка прошла без эксцессов, но каждая кочка, каждый поворот, каждое переключение передачи заставляли меня острее, болезненнее чувствовать каждую линию его тела, каждое движение его мышц.

Наконец мы подъехали к моему дому. Я неловко, почти кубарем слезла с мотоцикла и покачнулась. Проклятые каблуки, что б их!

Студент уже стоял рядом и потянулся ко мне, помогая расстегнуть неудобный шлем. Его пальцы, тёплые и шершавые, случайно скользнули по моей щеке, и я резко, как ошпаренная, отпрянула.

— Спасибо, — искренне, почти смиренно поблагодарила Давыдова, и на моём лице сама собой расцвела усталая, но настоящая улыбка. — И за спасение, и за поездку, — судя по его удивлённо приподнятой брови, он не ожидал от меня ни благодарности, ни улыбки.

— У Вас очень красивая улыбка, Алиса… Романовна, — тихо, почти задумчиво произнёс он, делая шаг ближе.

Он стоял так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и тот же волнующий запах кожи, ночи и чего-то неуловимо мужского, что и во время поездки. Я тут же сделала шаг назад и нахмурилась, срочно возводя разрушенные было стены.

— Давыдов, не забывайтесь! — как можно строже отчитала его я. Надеюсь, он не рассчитывает на какие-то особенные, личные благодарности.

— Я лишь хотел забрать из своей куртки документы, — усмехнулся он, и в его тёмных, почти чёрных глазах плясали весёлые озорные огоньки.

Я же, покраснев ещё больше, резко развязала и почти швырнула ему его куртку, не задумываясь о том, как вульгарно и доступно выгляжу с таким-то разрезом на юбке. Быстро развернувшись, почти побежала в сторону своего подъезда. Хватит приключений на сегодня. Хватит с лихвой. Зайдя в подъезд и уже потянувшись к кнопке лифта, услышала позади себя чёткие, тяжёлые шаги. Давыдов, чёрт бы его побрал.

— Вы что делаете? — остановилась возле лифта, чувствуя, как снова, волной, нарастает раздражение, смешанное с чем-то ещё, чего я не хотела признавать.

— Провожаю Вас до двери, — пожал плечами он, как будто это было само собой разумеющимся. — В подъездах, знаете ли, тоже может быть небезопасно. А вот в таком виде… — он усмехнулся, и его взгляд на мгновение, быстрый и обжигающий, скользнул по моей обнажённой ноге, отчего по коже снова побежали предательские мурашки, — тем более.

— Прекратите так смотреть, — прошипела я, чувствуя, как горит лицо.

— Как? — улыбнулся он, и эта улыбка была слишком уверенной.

— Вы сами прекрасно знаете! — не выдержала я и вновь повысила голос на него, теряя остатки самообладания.

— Не понимаю, о чём вы, — он делал вид, что невинен, как агнец, но во всём его существе, в напряжённой позе, в блеске глаз читался явный вызов.

Я фыркнула и зашла в подъехавший лифт. Давыдов тут же зашёл следом, занимая всё свободное пространство и наблюдая, как я нервно, с нажимом тыкаю в кнопку своего этажа. Целых пятнадцать этажей. Пятнадцать этажей в одном маленьком, замкнутом пространстве с ним.

Лифт тронулся, и пространство вдруг стало катастрофически тесным. Он нависал надо мной, стоя так близко, что я могла разглядеть каждую отдельную ресницу в его тёмных глазах, мельчайшие морщинки у их уголков. Я старалась смотреть только на мигающие цифры над дверью, и вместе с движением лифта вверх, монотонно, как мантру, про себя считала этажи.

Воздух стал густым, его не хватало, было душно. Какая же тупая, нелепая и унизительная ситуация. Я чувствовала его всем телом — каждый его вздох, каждое микродвижение, исходящее от него тепло. Наконец, долгожданный сигнал оповестил нас о том, что мы наконец добрались до моего этажа.

Давыдов, даже не глядя, спиной ступил назад, освобождая мне проход, и его движения были плавными, полными скрытой, сдерживаемой силы, как у большого хищника, позволяющего добыче уйти.

— Спасибо и до свидания, — бросила я, уже заходя в квартиру, торопливо, чтобы скрыть дрожь в голосе и странную слабость в коленях.

— Спокойной ночи, Алиса… Романовна, — почти шёпотом произнёс он, но я услышала каждую букву, и от этого мягкого, почти интимного тона я вздрогнула, будто от прикосновения.

«Ну уж нет, — лихорадочно подумала я, — не хватало ещё одного неадекватного студента в моей и без того перекошенной жизни».

Громко, с чувством, хлопнула дверью прямо перед его невозмутимым лицом, не задумываясь о нормах приличия. Но даже за толстой, деревянной дверью я всё ещё чувствовала его присутствие, будто он оставил в насыщенном ночными запахами воздухе частицу своего заряда, своего опасного, неукротимого поля.

Закон падения: Нельзя сть, не потеряв равновесия. Но в падении есть особая, головокружительная свобода.

Прошло два дня. Всего два дня, в течение которых я почти сумела убедить себя, что тот позорный вечер с Морозовым — всего лишь досадный инцидент, неприятный осадок, который со временем рассосётся.

Я мысленно похоронила его в самом дальнем углу сознания, примирившись с мыслью, что тот отвратительный тип отделался в худшем случае парой синяков от Артура, а наша поездка на мотоцикле так и останется моим личным, унизительным секретом, который я унесу с собой в могилу.

Мысль о том, чтобы рассказать обо всём кому-либо, особенно Эдуарду Сергеевичу, вызывала во мне приступ тошноты. Жаловаться — значило выставлять напоказ свою уязвимость, а демонстрировать слабость было для меня хуже, чем пройтись босиком по битому стеклу.

Поэтому, когда в понедельник утром я, собрав волю в кулак, зашла в аудиторию и не увидела Морозова на его привычном месте, в последнем ряду, я лишь с лёгким, почти отстранённым удивлением подняла бровь.

«Проспал, — мелькнула у меня мысль. — Или с похмелья».

Но когда его не было и на следующей паре, а затем и в среду, на лекции по уголовному процессу, внутри меня зашевелилось тревожное, колючее чувство. Оно царапало изнутри, не давая забыться.

В четверг, после очередной изнурительной лекции, я, как зомби, побрела в профессорскую за своей ежедневной порцией кофе — этого горького, обжигающего жидкого топлива, что хоть как-то поддерживало во мне видимость функционирующего человека.

Эдуард Сергеевич как раз о чём-то оживлённо беседовал с замдекана по учебной работе. Их лица, обычно выражавшие академическое спокойствие, сейчас были высечены из гранита, а обрывок фразы, вырвавшийся из их тихого, но напряжённого разговора, заставил меня застыть на пороге с пустой, звенящей фарфоровой кружкой в окоченевших пальцах.

— …да, исключение оформлено в рекордные сроки. Без права восстановления. По статье за аморальное поведение, компрометирующее высокое звание студента-юриста.

У меня перехватило дыхание. Воздух в комнате внезапно стал густым, тягучим и сладковато-тошным, как испорченный сироп. Я медленно, будто в замедленной съёмке, повернулась к ним, чувствуя, как холодеют кончики пальцев, а в ушах начинается нарастающий звон.

— Простите, о ком идёт речь? — мой собственный голос прозвучал глухо, будто доносился из-под толстого слоя ваты.

Эдуард Сергеевич взглянул на меня, и в его обычно добрых глазах я прочитала сложную смесь искренней жалости и непоколебимой, почти каменной решимости.

— О Морозове, Алиса. Вы, наверняка в курсе, что в прошлую пятницу вечером он совершил нечто абсолютно непростительное. Напал на преподавателя этого университета.

Слова повисли в застывшем воздухе профессорской, тяжёлые, неотвратимые и от этого ещё более чудовищные. Я знала ответ, знала его всем своим существом, каждой дрожащей клеткой, но всё равно выдавила из себя, надеясь на чудо:

— На… на кого?

— На тебя, дорогая. — Профессор сделал шаг ко мне и положил свою тёплую, увесистую ладонь мне на плечо, и это прикосновение в тот момент было невыносимым, почти ожогом. — Артур Давыдов всё видел. Он пришёл ко мне в субботу утром, предоставил неопровержимые доказательства — записи с камер наружного наблюдения с соседнего здания. Всё было зафиксировано. Чётко и ясно. Как он тебя… принуждал.

Артур. Его имя прозвучало в оглушительной тишине моего сознания как тяжёлый, железный приговор, опускающийся с грохотом. Он не просто вмешался — он вынес приговор. Вынес его без моего ведома. Без моего согласия. Без малейшей попытки спросить, чего хочу я.

По моей спине пробежала дикая, противоречивая смесь леденящего ужаса и странного, запретного, гнетущего облегчения, от которого стало невыносимо стыдно.

— Я… я не подавала заявление, — прошептала я, чувствуя, как горит лицо, а всё тело будто стало абсолютно чужим, оголённым, выставленным на всеобщее обозрение. — Я не хотела никакой огласки. Я…

— И правильно, что не подавала. — Эдуард Сергеевич покачал головой, и его взгляд стал твёрже. — Твоё заявление, будь оно, выглядело бы как простая жалоба. Жалоба пострадавшей. А то, что сделал Артур… это была позиция силы. Защита чести и достоинства не только преподавателя, но и университета в целом. Он сам собрал все доказательства, самостоятельно написал заявление в деканат и в комиссию по этике. Проявил инициативу и принципиальность настоящего юриста. Я им горжусь.

Горжусь. Слово отозвалось во мне горьким, металлическим эхом. Да, с холодной, бездушной юридической точки зрения Артур поступил безупречно, образцово-показательно. Но почему же тогда у меня в груди всё сжималось в тугой, болезненный, живой комок?

Он не просто защитил — он заявил права. Он провёл черту, о которой я даже не просила. И это молчаливое, неоспоримое проявление силы пугало меня куда больше, чем тупое, примитивное нахальство Морозова.

Вечером того же дня я сидела у себя в кабинете, заваленная стопками непроверенных работ, безуспешно пытаясь сосредоточиться на конспектах. Буквы плясали перед глазами, сливаясь в чёрные, бессмысленные линии.

Внезапно в дверь постучали. Ритмично, твёрдо, уверенно, без тени сомнения или неуверенности. Мне даже не нужно было спрашивать, кто там. Воздух в кабинете мгновенно сгустился, стал тяжёлым, будто перед самой грозой.

— Войдите, — выдавила я, и мой голос прозвучал неестественно громко в тишине.

Дверь открылась беззвучно, и в проёме возник он.

Артур Давыдов.

Он был в простой тёмной водолазке, подчёркивающей мощный рельеф его плеч и груди, и его взгляд был таким же тяжёлым, тёмным и опасным, как и в тот вечер у мотоцикла.

— Алиса Романовна. Могу я на минутку зайти? — его голос был ровным, но в нём чувствовалось глубинное напряжение, будто тетива, натянутая до самого предела.

Я лишь молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он вошёл, закрыл за собой дверь, и пространство моего скромного кабинета резко, катастрофически уменьшилось. Звук щёлкнувшего замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине.

— Вы в курсе насчёт Морозова? — спросил он без каких-либо предисловий, подойдя к столу. Его голос был ровным, но в нём вибрировала сталь.

— Да, — мой собственный голос прозвучал хрипло, будто я много кричала. — Эдуард Сергеевич проинформировал меня сегодня.

Он подошёл ещё ближе, нарушая все допустимые нормы профессиональной дистанции, и уперся ладонями в край моего стола, наклоняясь ко мне. Его длинные, сильные пальцы сжали деревянную кромку столешницы так, что костяшки побелели. От него пахло холодным ночным воздухом, кожей и лёгкой, холодной мятой жевательной резинки — опасной, бодрящей свежестью, которая резанула нервы.

— И как вы к этому относитесь? — спросил он.

В его тоне не было ни капли подобострастия или подхалимства. Это был вопрос равного к равному. Или, что было более вероятно, вопрос следователя, который уже прекрасно знает все ответы, но хочет услышать их из уст допрашиваемой, чтобы насладиться её замешательством.

— Я не просила вас об этом, Давыдов, — выпалила я, с силой поднимая на него взгляд. Гнев, отложенный и подавляемый все эти дни, наконец начал прорываться наружу, горячий, ядовитый и спасительный. — Вы поступили так без моего ведома. Без моего согласия. Вы вынесли сор из избы.

Он не отступил. Напротив, его глаза, и без того тёмные, вспыхнули каким-то глубоким, почти чёрным огнём.

— Это не был сор из избы, Алиса Романовна, — его голос прозвучал тише, но от этого только твёрже. — Это было преступление. Он напал на вас. Он запугивал вас. Он прикасался к вам без вашего согласия. Он заслуживал наказания. И если система иногда даёт сбой и не срабатывает по чьей-то просьбе, это не значит, что ей не нужно помогать. Иногда правосудие нужно нести в собственных руках.

— Вы решили, что вправе вершить правосудие за меня? — голос мой дрогнул, выдав ту самую слабость, которую я так тщательно пыталась скрыть за завесой гнева.

Он медленно выпрямился во весь свой внушительный рост, и его тень накрыла меня и мой стол целиком, поглощая тусклый свет настольной лампы.

— Я решил, что не позволю никому безнаказанно поднимать руку на тебя, — поправил он, и его голос внезапно стал тише, почти интимным, но от этого только опаснее, обволакивающим и густым, как смола. Он снова наклонился, и его следующая фраза прозвучала так близко, что его дыхание коснулось моего лица, обжигая и пугая одновременно. — Даже если ты сама готова это терпеть. Особенно если ты готова это терпеть.

От его слов меня бросило в жар. В них было столько дерзкой, почти животной уверенности, что у меня перехватило дыхание. Он видел. Видел не только моё унижение, но и моё молчаливое, трусливое согласие с ним. Он видел самую суть моей слабости — моё бегство от конфронтации, моё желание просто забыть, сделать вид, что ничего не было.

— Вы не имеете права… так со мной разговаривать, — прошептала я, чувствуя, как предательская дрожь бежит по спине, а ладони становятся влажными. — Вы — мой студент. Я — ваш преподаватель.

Он усмехнулся, коротко и беззвучно, лишь уголки его губ дрогнули в насмешке.

— В этой комнате сейчас нет ни студентов, ни преподавателей, Алиса. Есть мужчина, который только что устранил угрозу для женщины, которая ему… небезразлична. И есть женщина, которая вместо простой человеческой благодарности пытается спрятаться за ширму субординации и правил.

Его взгляд скользнул по моему лицу, медленно, изучающе, задерживаясь на губах, на дрожащей руке, сжимавшей край стула, на учащённо вздымающуюся грудь, и снова поднялся к моим глазам. В этом взгляде, в этой тишине, было столько плохо скрытого, первобытного голода, что по коже побежали ледяные мурашки, смешанные с предательским теплом.

— Дело закрыто. Морозова больше нет в этих стенах. Вам не о чем беспокоиться.

Он развернулся и так же уверенно направился к двери. Его спина была прямой, а плечи — напряжёнными, будто он сдерживал себя из последних сил, будто внутри него бушевала буря, которую он не позволял себе выпустить. На пороге он остановился, не оборачиваясь.

— И, Алиса Романовна… — его голос снова стал формальным, почти ледяным, но в этой новой, искусственной стуже теперь отчётливо чувствовалась трещина, напряжение. — В следующий раз, когда вам понадобится помощь, возможно, вы не станете ждать, пока ситуация выйдет из-под контроля.

Он вышел, мягко прикрыв за собой дверь, и оставил меня в абсолютной, оглушительной тишине, разорванной лишь бешеным, неистовым стуком моего собственного сердца, которое рвалось из груди. Я сидела, вцепившись побелевшими пальцами в край стола, пытаясь загнать обратно тот хаос из ярости, стыда, страха и чего-то ещё, что бушевал во мне, сметая все внутренние баррикады.

Ярость на его самоуправство, на эту мужскую уверенность в своём праве решать за меня. Горячий стыд за свою собственную пассивность, за то, что позволила ситуации дойти до того, что потребовалось чьё-то вмешательство. И самое ужасное, самое предательское — это щемящее, глубокое, почти физическое чувство защищённости. Тёплое, губительное, размягчающее душу чувство, что за моей спиной, нравится мне это или нет, встала стена. Глухая, несокрушимая стена. Стена, которую я не просила строить, но о которую теперь, против всей воли и логики, могла опереться.

Он был прав в главном. И в этом заключалась самая большая, самая страшная опасность. Потому что против откровенной лжи и наглого хамства у меня был целый арсенал слов, законов и процедур. Но против этой молчаливой, подавляющей, не спрашивающей разрешения силы — у меня не было абсолютно ничего.

Закон тайны: Самые страстные романы пишутся взглядами, а произносятся шёпотом в пустых коридорах.

Эдуард Сергеевич подстерёг меня прямо у тяжёлых дубовых дверей аудитории, едва я сделала первый шаг к свободе после изнурительной лекции. Его лицо, обычно являвшее собой образец академической сдержанности, сейчас сияло таким заговорщицким, мальчишеским восторгом, что у меня внутри всё похолодело. Опыт подсказывал: ничего хорошего его сияние не сулит.

— Алиса, дорогая моя! Лучше тебя никого не найти! — начал он, потирая руки, словно собираясь заключить выгодную сделку. — Не откажешь же старому преподавателю, почти отцу, в маленькой-маленькой просьбе?

Внутренне я застонала, ощущая, как по спине ползёт знакомая ледяная полоса предчувствия. «Маленькие просьбы» Эдуарда Сергеевича, произнесённые таким тоном, имели свойство оборачиваться для меня многочасовыми кошмарами, ворохами никому не нужных бумаг и колоссальной тратой нервных клеток.

— Сегодня же, как вы знаете, финальные «Юридические дебаты» между факультетами, — продолжил он, не дожидаясь моего ответа. — Ведущий внезапно слёг с температурой. А ты, с твоим бесценным опытом реальных судебных баталий… Да ты просто идеальная замена! Спасёшь положение!

— Эдуард Сергеевич, — попыталась я вставить слово, чувствуя, как паника начинает сжимать горло. — Я не готовилась, я даже в тему не погружалась, я не знаю регламента…

— Пустяки, Алиса, сущие пустяки! — он отмахнулся от моих возражений, словно от назойливой мушки. — Ты же наш главный мастер импровизации! Блестяще владеешь словом. Освежишь в памяти пару-тройку классических кейсов по гражданскому праву — и в бой! Я в тебе не сомневаюсь ни на йоту!

Отказываться было абсолютно бесполезно. Это читалось в его взгляде, полном непоколебимой, почти отеческой веры и безграничной уверенности в моих силах. В тот момент я чувствовала себя загнанной в угол ланью, когда довольный охотник милостиво предлагает ей самой выбрать сорт соли, которым её будут приправлять.

Вечером огромный актовый зал был забит до отказа. Воздух гудел от сотен молодых голосов, смеха и предвкушения зрелища. Ослепительные лучи прожекторов били прямо в глаза, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в воздухе, а навязчивый гул отдавался в висках тяжёлым, монотонным гулом.

Я сидела за длинным судейским столом, покрытым зелёным сукном, безуспешно пытаясь сосредоточиться на распечатанном передо мной регламенте. Но буквы расплывались, а мой взгляд, словно предатель, сам собой выхватывал из пестрой толпы одну-единственную, до боли знакомую фигуру.

Высокий, собранный, с военной выправкой. Короткие тёмные волосы лишь подчёркивали резкие, будто высеченные резцом скульптора, черты его лица — упрямый подбородок, прямой нос, губы, сложенные в привычную усмешку.

Артур Давыдов.

Он стоял чуть в стороне от основной массы студентов, прислонившись плечом к косяку двери, и вся его поза, скрещённые на груди руки, чуть отстранённый наклон головы — всё это кричало о полном, абсолютном и демонстративном безразличии ко всему происходящему.

Что чёрт возьми он здесь делает?

Его присутствие здесь было таким же уместным и логичным, как присутствие голодного тигра в курятнике.

И тут мой взгляд упал на неё. Рядом с ним, подобно изящной, но навязчивой тени, вилась та самая стройная брюнетка. Невероятно, до боли красивая, с холодными, будто выточенными из самого прозрачного льда, чертами лица и роскошными, тяжёлыми волосами цвета воронова крыла. Она что-то оживлённо говорила ему, время от времени касаясь его руки своим изящным пальцем, а он… он просто слушал, вернее, делал вид, что слушает. Его взгляд был направлен куда-то поверх голов толпы.

Прямо на меня.

Наши глаза встретились через всё пространство зала. Он не отвёл взгляда. Не кивнул в знак приветствия. Не изменил выражения лица. Он просто смотрел. Тяжело, пристально, неотрывно, словно всё остальное в этом зале — и шумная толпа, и сама брюнетка — для него попросту перестало существовать. По моей спине пробежала стайка ледяных мурашек.

Брюнетка, с обострённым чутьём самки, заметив, что его внимание ускользнуло, мгновенно проследила за направлением его взгляда. Её глаза, синие и холодные, уставились на меня. И в них не было ни капли простого любопытства или удивления. Только чистая, неподдельная, почти животная неприязнь. Она что-то резко и шипяще сказала Артуру, но тот лишь едва заметно пожал плечом, не отводя от меня своего гипнотизирующего взгляда. Губы брюнетки сжались в тонкую, безобразную от злости линию.

Я с силой заставила себя отвернуться, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Что это было? Ревность? Смешно. Абсурдно и нелепо до глубины души. Но тот игольчатый, колкий холодок, что проколол меня насквозь, был настолько реальным и физическим, что его невозможно было просто проигнорировать.

Дебаты начались. Я автоматически зачитывала вопросы командам, оценивала аргументы, следила за временем, но мой мозг, моё истинное «я», было где-то далеко. Я постоянно ловила себя на том, что краем глаза, украдкой, слежу за ними. Она продолжала свои тщетные попытки привлечь его внимание — смеялась слишком громко и неестественно, наклонялась к нему слишком близко, демонстрируя идеальную линию шеи. А он… он лишь изредка бросал на неё короткие, ничего не значащие, скучающие взгляды, прежде чем его внимание, словно стрелка компаса, снова неумолимо возвращалось ко мне.

В перерыве я рванула в учительский буфет, надеясь глотнуть ледяной воды и хоть немного прийти в себя, смыть с горла комок нервного напряжения. Увы, прохладная влага не смогла смыть ни комок, ни странное, щемящее чувство где-то под сердцем. И тут, словно из ниоткуда, я услышала его низкий, узнаваемый с полуслова голос прямо у себя за спиной.

— Не ожидал увидеть вас в роли верховного арбитра, Алиса Романовна.

Я медленно обернулась. Он стоял в паре шагов, держа в своих крупных, сильных руках два бумажных стаканчика с водой. Один, очевидно, для себя. Второй… для кого?

— Эдуард Сергеевич… обладает даром убеждения, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и сухо, как страничка из учебника. — А вы? Что вы здесь делаете? Я была уверена, что вы относитесь к подобным интеллектуальным турнирам с… скажем так, скептицизмом.

— Отношусь, — легко согласился он, делая шаг ближе. Теперь он стоял так близко, что я могла различить мельчайшие детали — крошечную белую ниточку на его чёрной футболке, тень от густых ресниц, падающую на скулы. — Но иногда даже на самом скучном и бутафорском спектакле может найтись один-единственный экспонат, который… заслуживает самого пристального изучения.

Его слова, произнесённые почти шёпотом, обожгли меня, как прикосновение раскалённого металла. Он снова смотрел на меня так, будто я и была тем самым загадочным экспонатом в стеклянной витрине.

— Артур! — раздался позади него звонкий, отточенный, как лезвие, голос. Брюнетка, словно коршун, спикировала к нам и тут же, с демонстративной фамильярностью, вцепилась длинными пальцами в его локоть. — Я тебя везде ищу! Ты же обещал помочь мне разобраться с тем кейсом по корпоративному праву, помнишь? Там такая заковыристая дилемма…

Её взгляд, синий и холодный, скользнул по мне сверху вниз — быстрый, безжалостно оценивающий, полный нескрываемого холодного презрения.

— Извини, Кристина, — его голос внезапно стал плоским, безжизненным, как выцветшая фотография. — Я занят.

— Но, Артур… — она надула свои идеальные, будто нарисованные, губы в наигранную, детскую дуточку, и это было настолько неестественно и отрепетировано, что у меня внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.

— Я сказал, занят, — повторил он, и в его тихом, спокойном тоне появилась отчетливая сталь, не оставляющая пространства для возражений. Он по-прежнему не отводил от меня глаз. — Алиса Романовна, у меня, кстати, возник вопрос по поводу одного из заявленных сегодня утром кейсов. Кажется, там есть интересный процессуальный нюанс. Можем отойти, обсудить? Мне нужен ваш профессиональный взгляд.

Это был не вопрос. Это был приказ. Вежливо завуалированный, но оттого не менее неоспоримый.

Кристина замерла на месте, её красивое, кукольное лицо исказила на мгновение безобразная гримаса чистой, немой злости. Она снова посмотрела на меня, и в этот раз в её взгляде было уже не просто неприятие или ревность, а нечто большее — тихое, но безошибочное обещание будущей мести.

— Я… мне действительно нужно вернуться к судейству, перерыв скоро закончится, — попыталась я выйти из этой абсурдной игры, в которую меня втянули против моей воли.

— Я вас провожу, — он легко, почти небрежно, освободил свой локоть из её цепких пальцев, и жестом, полным скрытой властности, указал мне дорогу обратно в зал, оставив Кристину стоять одну посреди коридора с двумя бесполезными стаканами воды в её холеных руках.

Мы шли по длинному, пустынному в этот момент коридору в гробовой, давящей тишине. Напряжение, витавшее между нами, было таким плотным и осязаемым, что его, казалось, можно было резать ножом на куски.

— Зачем вы это сделали? — наконец выдохнула я, глядя прямо перед собой на узор паркетных плиток.

— Сделал что? — его голос прозвучал прямо у моего уха, он шёл так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло.

— Выставили её в таком… унизительном положении. И меня, заодно. Вы превратили нас в актрис какого-то дешёвого спектакля.

— Ничего подобного я не делал, — он отрезал, и в его голосе снова зазвенела сталь. — Я просто сделал осознанный выбор в пользу более интеллектуально насыщенной и интересной беседы. Разве выбор — это преступление?

— Она вам явно небезразлична, — прошептала я, ненавидя себя за эту подобревшую нотку в голосе.

— Она — фоновый, навязчивый шум, — безжалостно отрезал он. — А вы… — он запнулся, сделав паузу, и впервые за весь этот вечер я уловила в его глазах не привычную уверенность, а нечто иное, похожее на внутреннюю борьбу. — Вы — единственная причина, по которой я сегодня вообще переступил порог этого зала. И, я почти не сомневаюсь, вы это прекрасно понимаете и без моих слов.

Он не стал ждать моего ответа, не дал мне возможности что-либо возразить или просто осмыслить услышанное. Просто развернулся на каблуках и ушёл тем же твёрдым, уверенным шагом, каким и пришёл, оставив меня одну в пустом, звенящем тишиной коридоре с бешено колотящимся, как пойманная птица, сердцем и с полной, абсолютной кашей в голове. Его слова висели в тяжелом, пропитанном запахом старого паркета воздухе, — тяжелые, неоспоримые и пугающие в своей прямоте.

И где-то в самой глубине души, сквозь всю накопленную неприязнь к этой ситуации, сквозь раздражение, смущение и первобытный страх, пробивалось маленькое, предательское, смертельно опасное чувство. Чувство, что тигр наконец-то вышел из своей роскошной, но всё же клетки, и теперь его хищный, испепеляющий взор не интересует больше никто и ничто на этом свете. Кроме тебя.

Закон времени: Для любви нет расписания, но есть мучительно короткие минуты наедине.

Последняя пара наконец закончилась. С облегчением, граничащим с изнеможением, я захлопнула зачётный журнал. День выдался на удивление спокойным в профессиональном плане, если не считать того давящего, почти физического ощущения, что все эти долгие часы в мою спину впивались чьи-то чёрные, как оникс, глаза. Я собирала вещи в сумку, стараясь двигаться плавно, чтобы не выдать внутреннее напряжение, когда в аудиторию постучали и вошёл лаборант.

— Алиса Романовна, вам принесли новые методички от кафедры. Коробка тяжёлая, куда поставить?

Я мысленно застонала. Мои руки, плечи и спина уже гудели от бесконечных конспектов, раздаточных материалов и писанины этого дня. Единственным моим желанием было добраться до дома, снять эти дурацкие шпильки и погрузиться в тишину.

— Поставьте там, у стола, спасибо, — кивнула я, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало раздражение.

Он оставил на полу громоздкую картонную коробку и удалился. Я посмотрела на неё с немой ненавистью. Тащить это через пол-университета до кафедры в старом корпусе… А там этот вечно неработающий лифт. Прекрасный финал и без того неидеального дня.

Собрав волю в кулак, я наклонилась и подняла коробку. Она и впрямь была адски тяжёлой, угол впивался в пальцы. Я сделала несколько неуверенных шагов, чувствуя, как немеют кончики пальцев и напрягаются мышцы предплечья. Как же всё это нелепо и неудобно. Узкая юбка, сковывающая движения, высоченные каблуки, на которых я едва держала равновесие под этим весом… Идеальный шторм для унижения.

Я уже почти дошла до выхода, как вдруг картон под моими неуверенными пальцами поддался, и дно коробки предательски провисло. С громким, оглушительным в тишине опустевшей аудитории грохотом методички посыпались на пол, разлетаясь веером по всему порогу и коридору за дверью.

— Чёрт! — вырвалось у меня, и я в бессилии опустилась на корточки, чувствуя, как жар стыда заливает щёки. Я сидела в море разбросанных белых листов, словно беспомощный ребёнок, разбросавший свои игрушки.

В этот самый момент, словно по злому умыслу судьбы, дверь распахнулась, и в проёме возник он. Артур. Он замер на пороге, его высокий силуэт заслонил свет из коридора. Его взгляд скользнул по мне, сидящей на полу в окружении хаоса из бумаг, по безнадёжно разорванной коробке, и в его тёмных, нечитаемых глазах мелькнуло что-то, похожее на мгновенное удивление, а затем — та самая, знакомая мне, едва уловимая насмешка.

— Несёте свет знаний новым поколениям, Алиса Романовна? — произнёс он, и в его низком, бархатном голосе я уловила тот самый, подкалывающий оттенок, от которого по коже побежали мурашки.

— Давыдов, если вы пришли, чтобы поиздеваться, можете смело идти дальше по своим делам, — буркнула я, пытаясь сгрести разлетевшиеся листы в беспорядочную кучу. Одна из методичек уехала прямо под его массивные кроссовки.

Он не ушёл. Вместо этого он, не говоря ни слова, опустился на колени рядом со мной. Его движения были лишены суеты — точные, выверенные, экономичные. Он начал помогать мне собирать бумаги, его крупные, сильные руки ловко складывали стопки. Он был так опасно близко, что я чувствовала исходящее от него тепло, слышала его ровное, спокойное дыхание и улавливала лёгкий, свежий запах его одежды. Воздух вокруг нас внезапно сгустился, стал тягучим, плотным, как сладкий, удушливый мёд. Каждый звук — шелест бумаги, наше дыхание — отдавался в ушах оглушительно громко.

— Вы что, дежурите под моей дверью в ожидании момента, когда я буду выглядеть особенно жалко и нелепо? — не выдержала я гнетущей тишины, чувствуя, как голос предательски дрогнул.

— Нет, — он поднял на меня взгляд, и в его глазах не было насмешки. Была все та же невыносимая, всепоглощающая серьезность, которая пугала меня куда больше. — Я шёл мимо. Услышал грохот. Решил, что или началось землетрясение, или вы снова ввязались в рукопашную схватку с неадекватами.

От его слов меня бросило в жар, а сердце совершило болезненный кувырок в груди. Он снова, так легко и непринуждённо, напомнил о той ночи. Напомнил, что видел меня не собранным профессионалом, а униженной, напуганной женщиной, которую нужно было спасать.

— Со мной всё в порядке, — резко сказала я, пытаясь подняться, чтобы разорвать эту невыносимую близость, но он легким, почти незаметным движением руки остановил меня, не прикасаясь.

— Подождите. Вот ещё одна, — он протянул мне последнюю, замятую методичку, и его пальцы на мгновение, на одно короткое-короткое мгновение, коснулись моих. Краткое, почти случайное прикосновение, но оно обожгло кожу, будто удар статического электричества, заставив меня вздрогнуть и отшатнуться. — Куда нести?

— Вам не обязательно… Я сама…

— Алиса Романовна, — он перебил меня, и в его голосе вновь зазвучали те самые стальные, не терпящие возражений нотки. — Я спросил, куда нести.

Моё сопротивление было сломлено. — На кафедру, — сдалась я, чувствуя, как сжимаются плечи. — Старый корпус. Третий этаж.

Он лишь коротко кивнул, собрал всю стопку в свои сильные, уверенные руки и легко поднялся на ноги, будто держал не килограммы бумаги, а охапку пуха. Он стоял надо мной, заслоняя собой свет, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Он смотрел на меня так, словно ждал чего-то. Словно изучал каждую мою черту, каждую морщинку растерянности на моём лице.

— Вы… вы же не знаете, где моя кафедра, — нашлась я, наконец поднимаясь с пола и с силой отряхивая юбку, стараясь вернуть себе хоть каплю достоинства.

— Проведите, — просто сказал он. И это опять был не вопрос, а констатация факта. Приказ.

Мы шли по длинным, полутемным и почти пустым коридорам старого корпуса. Наше молчание было оглушительным, звенящим. Я шла впереди, но чувствовала его за своей спиной на каждом шагу, ощущала его присутствие каждой клеткой своей кожи, каждым нервным окончанием. Он был моей тенью, моим личным, неумолимым эхом. Лестницы стали настоящим испытанием. Я шла впереди, поднимаясь по ступенькам и чувствуя его взгляд, тяжёлый и пристальный, на своей спине, на изгибе талии, на ногах… Мне до боли хотелось обернуться и крикнуть ему: «Хватит! Прекрати!», но я лишь стиснула зубы до боли и шла вперёд, впиваясь пальцами в холодные перила, как в единственный якорь спасения в этом море безумия.

Наконец мы дошли до двери кафедры. Я потянула ручку — намертво заперто.

— Великолепно, — выдохнула я, ощущая, как по спине пробегает холодная волна разочарования и злости. — Ключ у заведующей кафедрой, а она, ясное дело, уже ушла.

— Не проблема, — Артур абсолютно спокойно поставил стопку методичек на широкий подоконник рядом с дверью. — Передадите завтра с утра.

Он повернулся ко мне, и его мощная фигура снова заслонила тусклый свет из окна в конце коридора. Мы остались одни в сгущающихся сумерках, в гробовой тишине, нарушаемой лишь прерывистым звуком нашего собственного дыхания. Он стоял слишком близко. Слишком.

— Спасибо, — прошептала я, потому что в тишине громкие слова казались бы кощунством. Потому что нужно было что-то сказать, чтобы разрядить это непереносимое напряжение. Потому что молчать под прицелом его всевидящего взгляда было невыносимо. — Вы меня… выручили.

— Всегда рад прийти на помощь своему преподавателю, — сказал он, но в его ровном, глубоком тоне не было ни капли ученической почтительности. Была лишь тихая, уверенная насмешка над той ролью, той маской строгой наставницы, которую я так отчаянно пыталась на себя надеть.

И тогда он сделал шаг вперёд. Всего один. Я инстинктивно, почти машинально, отступила, пока моя спина не упёрлась в прохладную, твёрдую поверхность запертой двери. Он приблизился ещё на шаг, сократив дистанцию между нами до опасной. До неприлично интимной. Он всё ещё не касался меня, но я чувствовала его всем своим существом — каждым мускулом, каждым нервом. Воздух, который я вдыхала, был наполнен им.

— Вы знаете, — тихо произнёс он, его голос опустился до низкого, обволакивающего шёпота, который казался лаской и угрозой одновременно. — Мне начинают нравиться эти наши… внеурочные занятия.

— Это не занятие, Давыдов, — попыталась я парировать, вложив в свой голос остатки ледяной решимости, но он предательски дрогнул, выдав мою слабость. — Это… непредвиденное стечение обстоятельств.

— Стечение обстоятельств, — медленно, смакуя каждое слово, повторил он, и уголки его чувственных губ дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. — Называйте это как хотите. Но они случаются с нами с завидной, я бы даже сказал, подозрительной регулярностью. Не находите?

Он внимательно, неотрывно смотрел на меня, будто ждал ответа, который я не могла и не хотела ему дать. Потом его взгляд, тяжёлый и медленный, словно прикосновение, скользнул по моему лицу — от испуганных глаз к дрожащим губам, задержался на них на мучительно долгое мгновение, заставив кровь прилить к щекам, и снова медленно поднялся к моим глазам.

— Спокойной ночи, Алиса… Романовна, — прошептал он так тихо, что слова почти слились с шелестом его дыхания. И, развернувшись, он пошёл прочь по тёмному коридору, его шаги были бесшумными, а силуэт растворился в сумерках почти мгновенно.

Я осталась стоять у запертой двери, прижавшись к ней ладонями, всё ещё чувствуя на своих губах призрачное, обжигающее тепло его взгляда. В ушах стоял оглушительный звон, а сердце бешено колотилось где-то в горле, угрожая выпрыгнуть.

Он снова ушёл. Снова оставил меня одну — с бешено колотящимся сердцем, с дрожью в подкашивающихся коленях, с пересохшим горлом и с одной-единственной, навязчивой, пугающей мыслью, пульсирующей в такт вискам: он был прав.

Эти «стечения обстоятельств» происходили слишком часто, чтобы быть просто случайностью. Слишком нарочито, слишком целенаправленно. И самое ужасное, самое непростительное было в том, что где-то в самой глубине души, в тёмном уголке, который я боялась признать, я начала с болезненным, запретным предвкушением ждать следующего.

Закон рубежа: Любовь не признает границ между "можно" и "нельзя". Она селится точно на этой линии.

Пока я собирала вещи в своей аудитории, стараясь не думать ни о чём, кроме предстоящего вечера в одиночестве, дверь с лёгким скрипом открылась. Сердце на мгновение замерло, словно маленькая, перепуганная птица, ударившаяся о стекло. Я нервно сжала пальцы, впиваясь ногтями в ладони. Хоть Морозова и отчислили месяц назад, в душе остался тяжёлый, липкий осадок и глубоко запрятанный страх, который просыпался по ночам, заставляя меня вскакивать в холодном поту.

В тот день, оставшись наедине с собой, я с ужасом осознала, что могло бы произойти, если бы не Давыдов. И он не остановился на том, чтобы просто избить того ублюдка. Нет. Он организовал что-то вроде молниеносного, безжалостного правосудия — отчисление было быстрым, жестоким и не оставляющим никаких лазеек для апелляции. Настоящая казнь через обезглавливание. С тех пор я всеми силами старалась избегать своего невольного защитника, но судьба, словно в насмешку над моей наивностью, снова и снова сталкивала нас лбами. Будто мне не хватало его пристального, сканирующего взгляда на парах и постоянных, полных гордости упоминаний о нём из уст профессора.

— Алиса Романовна, Вас подвезти? — в дверном проёме возник Кирилл Алексеевич, очаровательно улыбаясь. Он до сих пор винил себя за ту ночь, за то, что не настоял и не пошёл со мной в бар.

— Если Вам не сложно, — кивнула я, отвечая ему улыбкой. Его компания была как лёгкое, тёплое одеялко — приятно, уютно, но не греет до самых костей, не проникает в душу.

Пока мы шли по коридору, он, как часто бывало, завёл свою любимую тему.

— Алиса Романовна, чисто гипотетически, что бы вы ответили, если бы я пригласил вас на свидание?

Я вновь задумалась. В целом он был очень интеллигентным, приятным и внимательным мужчиной. К тому же из моей сферы деятельности, что немаловажно. Но он не вызывал во мне абсолютно никаких эмоций. Ни вспышки, ни искры, ни этого странного, щемящего чувства опасности, от которого перехватывает дыхание и кружится голова. А с холодной, бездушной куклой, которой я стала, ему рано или поздно стало бы скучно. Так что для его же блага лучше не разрушать наши уже сложившиеся приятельские отношения.

— Кирилл, давайте оставим всё как есть? — мягко, но твёрдо сказала я.

— Совсем никаких шансов? — он весело усмехнулся, и мне показалось, что и ему эти мнимые «отношения» нужны ещё меньше, чем мне. Я лишь улыбнулась в ответ, отрицательно качая головой.

— Ну что ж, стоило попробовать, — легко сказал он, и в его голосе не было и тени разочарования. Затем, как часто это делал, он галантно предложил мне свой локоть, видимо, всё ещё опасаясь, что я однажды добьюсь своего и споткнусь на своих же шпильках.

— Кстати, я узнал через знакомых, где можно купить хороший поддержанный автомобиль, — оживился он, вспомнив о моей недавней просьбе.

Давно пора было обзавестись собственным автомобилем. Я уже с наслаждением представляла, как буду ездить по ночной Москве, оставляя позади все дневные тревоги. Видимо, на меня сильно повлияла та самая, первая поездка на мотоцикле с Давыдовым. Мне вновь захотелось скорости, этого опьяняющего, почти животного ощущения свободы, когда ветер бьёт в лицо и сметает все тревоги. Думаю, мощный автомобиль как раз удовлетворит мои запросы.

— Спасибо, Кирилл. А если я попрошу тебя поехать со мной и помочь выбрать, не будет ли это слишком нагло? — осторожно уточнила я. Я не любила ни о чём никого просить, но в автомобилях я была полным профаном. Ничего в них не понимала. Смогла бы выбрать только по внешнему виду — нравится или не нравится. Но этого, конечно, категорически недостаточно при покупке поддержанной машины.

— Алиса, я бы с радостью, но, честно признаться, сам в этом не разбираюсь… — он неловко оправдался, и я почувствовала лёгкий укол разочарования.

— О, не переживай. Я попробую найти кого-нибудь, кто поможет, — тут же улыбнулась я, стараясь сгладить неловкость. И в тот же миг в голове, ясно и неумолимо, всплыл образ единственного человека, который наверняка разбирался в этом. И от этой мысли стало одновременно тревожно и… предательски интересно.

Мы шли по длинным, почти пустым коридорам университета, обсуждая, какая марка авто подошла бы мне больше. Студентов и преподавателей уже почти не было. Учебный день подошёл к концу, и царившая тишина была почти идиллической. Было даже немного неуютно нарушать её нашими голосами.

— Алиса! — услышала я знакомый оклик, когда мы проходили недалеко от моей кафедры. Повернулась и увидела приближающегося к нам профессора. А рядом с ним, кто бы сомневался, шёл Давыдов. Моё сердце совершило один резкий, неправильный удар, будто споткнулось о собственный ритм. Мысленно я скривилась. Ну почему, почему Эдуард Сергеевич выделил именно его из всех студентов?

— Добрый вечер! — поздоровался с ними мой спутник. Я мельком заметила, как нахмурился Давыдов, его взгляд скользнул по Кириллу. Этот взгляд был коротким, как удар отточенного кинжала, и таким же холодным. «Надеюсь, это не ревность, — подумала я с внутренним содроганием. — Иначе это просто смешно и нелепо. С чего бы? Мы друг другу абсолютно никто».

— Алиса, помнишь, ты говорила, что хочешь приобрести автомобиль? — радостно, по-отечески уточнил профессор.

— Да, мы как раз с Кириллом… — Давыдов снова едва заметно скривился, — …Алексеевичем обсуждали это.

— Отлично, значит, наша помощь будет как нельзя кстати! — улыбнулся Эдуард Сергеевич, и его глаза засияли.

— Ваша?.. — скептически приподняла я бровь. Внутри всё съежилось от тяжёлого, гнетущего предчувствия. Я чувствовала, как мягко, но неумолимо захлопывается крышка ловушки.

— У Артура есть друг, который очень хорошо разбирается в автомобилях. Он поможет тебе найти именно то, что нужно, — с нескрываемой гордостью произнёс профессор, бросая на Давыдова восхищённый взгляд. И откуда в нём столько почтительного трепета? Словно он представлял не простого студента, а нового прокурора города.

— О, это замечательно. Алиса Романовна как раз в поисках такого человека, — с лёгкостью, без задней мысли, сдал меня Кирилл. Я мысленно застонала. И как теперь отказаться, не вызвав у доброго профессора подозрений и ненужных вопросов?

— Мы можем поехать уже на этих выходных, — подал голос Давыдов. Его тон не предлагал, а констатировал. В нём не было ни капли сомнения.

— Я подумаю, — уклончиво ответила я, чувствуя, как песок уходит у меня из-под ног.

— Алиса, не откладывай! Давай в субботу все вместе поедем, — профессор сиял такой искренней, почти детской радостью, что у меня не поднялась рука ему отказать. Я просто молча кивнула, и это ощущалось как полная и безоговорочная капитуляция.

Закон перекрёстка: Они встретились на перекрёстке своих судеб, где каждая дорога была помечена знаком "СТОП".

Выхожу из подъезда в субботу и сразу же натыкаюсь взглядом на него. На тот самый чёрный мотоцикл. И, разумеется, на его владельца. Тяжело было не заметить эту картину. Я могла бы, конечно, повозмущаться для приличия, но могла честно признаться себе — я хотела снова проехаться с ветерком на этом хищном, стальном звере. Именно поэтому на мне сегодня не строгий костюм, а чёрные облегающие джинсы, тёмная водолазка и кожаная куртка. Я даже откопала свои старые, видавшие виды ботинки Dr. Martens.

— Здравствуй, Давыдов! — усмехнулась я, подходя к нему и наблюдая, как на его лице отражается неподдельное удивление. Он смотрел на меня так, будто видел впервые и не мог узнать.

— Добрый день, Алиса… Романовна… — ответил он не сразу, и его взгляд пробежал по мне медленным, тщательным, оценивающим церемониалом, от ботинок до самых кончиков волос.

Я подошла ближе и, не спрашивая разрешения, взяла со своего места пассажирский шлем. Он внимательно наблюдал за каждым моим движением, и это молчаливое наблюдение смущало меня куда больше любых слов.

— Мы едем? — щёлкнула я пальцами перед его лицом, пытаясь вернуть его из транса в реальность.

— Д-да, — он будто поймал себя на чём-то и резко кивнул.

В этот раз мне было намного комфортнее и спокойнее. Давыдов ехал быстрее, чем в прошлый раз, но я не чувствовала ни страха, ни опасности. Мне нравилось это ощущение полёта, это парение над землёй.

«Может, стоит записаться к инструктору на уроки вождения мотоцикла? — пронеслась в голове странная мысль. — Какие только дурацкие идеи не посещают в такие моменты».

Мы вошли в крутой, затяжной поворот, и мне пришлось прижаться к его спине плотнее. Исключительно ради безопасности, конечно. "Но нельзя забывать о дистанции, Алиса!" — пыталась я сама себя образумить.

Так мы и ехали. Давыдов всё наращивал скорость, ловко лавируя между рядами машин, а я всё крепче обнимала его за талию, чувствуя под пальцами жёсткие, напряжённые мышцы пресса. Казалось, я вся пропиталась его запахом — смесью кожи, ночного ветра и чего-то неуловимого, ледяного и свежего.

«Очень ему подходит, — мелькнула у меня дурацкая мысль. — Мда. Нашла о чём думать…»

— Где профессор? — первое, что я спросила, когда мы заехали на огромную территорию, уставленную рядами поддержанных автомобилей.

— Он просил передать, что не сможет приехать, — пожал плечами студент.

И у меня в груди ёкнуло то самое, колючее и до боли знакомое неприятное ощущение. Он вообще собирался приезжать? Или всё было запланировано именно так? Только я и Давыдов. Слишком тесный, слишком опасный круг.

— Где твой друг, который должен помочь мне с выбором машины? — оглядывалась я по сторонам, чувствуя, как внутри начинает закипать раздражение.

— Должен скоро подъехать, может, пока просто осмотримся? — подозрительно бегло ответил он и тут же направился в сторону одного из рядов с иномарками, словно стараясь избежать дальнейших расспросов.

Мне ничего не оставалось, как проследовать за ним. Я рассеянно осматривала автомобили. Ничего не цепляло. Они все были на одно лицо и сливались для меня в одно сплошное пятно. А потом мой взгляд упал на неё…

Она стояла чуть в стороне, словно королева, снисходительно взирающая на свою свиту. Низкая, стремительная, с агрессивным, хищным наклоном капота.

— Я так понимаю, выбор сделан? — услышала я голос Давыдова прямо за спиной. Я просто кивнула, не в силах отвести взгляд от этой стальной красавицы.

— Пусть твой друг проверит её характеристики, — попросила я, не отрывая глаз от машины металлического оттенка с матовым покрытием. Безошибочно узнала марку — Mercedes.

— Думаю, в этом нет необходимости, — улыбнулся студент, и в его улыбке было что-то слишком уверенное. — Я точно знаю, что с ней всё в порядке, потому что лично следил за её состоянием.

— Это Ваш автомобиль? — не смогла скрыть удивления.

Откуда у студента такие деньги? Богатые родители? Но тогда зачем её продавать? Слишком много вопросов, и все они упирались в тупик.

— О, нет. Это автомобиль моего друга, а я когда-то подрабатывал в автосервисе, поэтому кое-что в этом понимаю.

— Значит, никакой друг сегодня не приедет? — недовольно скрестила руки на груди, чувствуя себя полной дурой, которую ловко и цинично подставили.

— Простите, Алиса Романовна. Я немного приврал, зная, что иначе вы ни за что не согласитесь, — он развёл руками, смотря куда-то в сторону, но в его позе не было ни капли раскаяния. — Я просто хотел помочь. Поверьте, я никогда не сделаю ничего плохого по отношению к вам. — Он повернулся и проникновенно взглянул мне прямо в глаза.

Слишком серьёзно. Слишком интимно. В его словах звучала та же железная, неоспоримая уверенность, что и тогда, в кабинете, когда он говорил о расправе над Морозовым.

Я отвернулась к автомобилю, стараясь скрыть смятение. Машина и впрямь была идеальна. А учитывая мою зацикленность на экономии, даже такая покупка была мне по карману. Я подошла к водительской двери, прильнула к стеклу, пытаясь разглядеть салон.

Так увлеклась изучением «внутренностей», что не сразу почувствовала, как сзади ко мне приблизился Давыдов. Он подошёл так близко, что тепло его тела обожгло мне спину через куртку. Он мягко, но уверенно отодвинул меня в сторону и открыл дверь, показывая на брелок с ключами в своей руке.

— Хотите прокатиться? — он искренне улыбнулся, и в его глазах плясали озорные искорки.

— Неужели можно? — вырвалось у меня, и я, забыв обо всех предосторожностях и субординации, с чистой, детской радостью выхватила ключи и почти впрыгнула на водительское сиденье.

Дождавшись, пока он устроится рядом, я с наслаждением нажала на кнопку «START». Благодаря пьяным выходкам Глеба и его BMW, я довольно уверенно чувствовала себя за рулём, но почему-то раньше не видела острой необходимости в собственном автомобиле. Теперь же я точно знала — без этого ощущения я себя больше не мыслю.

Сначала я плавно и аккуратно выехала за пределы площадки. Машина была невероятно отзывчивой, послушной, она буквально читала мои мысли. Даже на скорости вела себя мягко и предсказуемо. Невозможно было не влюбиться. Я так увлеклась, что напрочь забыла о том, что в машине не одна.

— Не страшно Вам, Давыдов? — рассмеялась я, бросая взгляд на его лицо, которое выражало целую гамму непонятных эмоций.

— Думаю, эта машинка идеально Вам подходит, — улыбнулся он в ответ, повернувшись ко мне и… подмигнув. Этот простой, почти панибратский жест застал меня врасплох, смутив своей неожиданной лёгкостью.

Я лишь кивнула и прибавила газу, ловко маневрируя между потоками машин. Вскоре у меня появился «соперник» — молодой парень на Audi начал нагло подрезать, обгонять и явно провоцировать на гонку.

Давыдов начал нервничать, постоянно оглядываясь на того придурка. Я решила не ввязываться в эту дурацкую и опасную игру. Но парнишка, видимо, получил свой удар по самолюбию и не унимался, продолжая хамские выпады. Учитывая, что автомобиль пока чужой, я начала серьёзно нервничать и решила съехать с трассы на ближайшую заправку.

Как только я начала перестраиваться в крайний ряд, недогонщик начал вести себя ещё агрессивнее, в итоге резко перестроился прямо передо мной и ударил по тормозам. Спасибо моей реакции и тому, что я изначально держала дистанцию, мне удалось вырулить и резко свернуть на обочину. Я заглушила двигатель и сидела, уставившись в одну точку, тяжело дыша, не в силах совладать с трясущимися руками. В ушах стоял оглушительный звон, а всё тело пронзила ледяная дрожь.

— Алиса, ты как? — его голос прозвучал тихо и очень близко.

Он аккуратно взял мою дрожащую руку. Я была настолько шокирована и напугана, что даже не смутилась ни его обращению на «ты», ни тому, как его большой палец медленно водил по моей коже, пытаясь успокоить дрожь. Затем он нежно, но уверенно притянул меня к себе. Его объятия были неожиданно крепкими, надёжными, как скала в бушующем море.

— Испугалась… — честно выдохнула я, закрыв глаза и пытаясь сосредоточиться на счёте вдохов и выдохов, чтобы прийти в себя. Его пальцы медленно, успокаивающе водили по моей спине, сметая напряжение.

— Я запомнил номер этого ублюдка, — его голос прозвучал тихо, но с той самой, леденящей душу сталью, что и в истории с Морозовым. Это было не пустое бахвальство, а тихое, смертельно опасное обещание. — Я с ним разберусь.

— Нет, Артур, не надо, — я вырвалась из его объятий, ощущая, как по спине бегут мурашки. — Никаких разборок. Пожалуйста. Просто… поедем обратно.

Мне было страшно даже представить, что он мог сделать с тем парнем. Хотя это уже было не моё дело. Я просто хотела поскорее успокоиться и оказаться дома. Больше ничего.

Ничего больше не говоря, я отстранилась, завела машину и построила маршрут назад на панели управления. Ещё раз глубоко вздохнув, я тронулась с места в сторону авторынка.

— Я вызову такси, — коротко сообщила я студенту, как только мы вышли из машины.

Я уже почти пришла в себя и отчётливо осознала, что мы с ним снова и снова выходим за все допустимые границы. Больше этого допускать было нельзя. Стена, которую он с такой настойчивостью возводил вокруг меня, начинала казаться не защитой, а стенами тюрьмы. И самое ужасное было в том, что часть меня уже не хотела из неё вырываться.

Закон Бури: Некоторые чувства приходят как весенний дождь, а другие как ураган, сметающий всё на своём пути.

Дождь начался внезапно, как и большинство неприятностей в моей жизни. Сначала это были редкие, тяжёлые, одинокие капли, с размахом бьющие по стеклам аудитории, словно предупреждающие выстрелы. А через минуту небо раскрылось прямо над городом, обрушив сплошную, оглушительную стену воды, превратившую день в сумерки.

Я стояла у окна на третьем этаже и с бессильной яростью смотрела, как потоки заливают парковку, где всего час назад я припарковала свой новенький, вылизанный до блеска «Мерседес». Ключи от него лежали в сумочке, безобидные и бесполезные, а до машины было каких-то сто метров. Промокнуть до нитки, до кожи, в моём тонком шёлковом блузе и узкой юбке, на этих дурацких, предательских каблуках… Превратиться в жалкую, мокрую кошку, бегущую по улице на глазах у всего города? Нет, уж спасибо. Я предпочитала сохранять остатки достоинства, даже в одиночестве.

Большинство студентов и преподавателей уже разбежались — кто под зонтами, кто накрывшись портфелями или пиджаками, ринувшись с безрассудной храбростью в эту водную стихию. Я же решила переждать. Рано или поздно ливень должен был утихнуть. Я всегда предпочитала отсиживаться в укрытии, выжидать, а не бросаться в бой с открытым забралом. Возможно, в этом и заключалась моя главная, роковая ошибка.

Спустя полчаса стало ясно, что «рано или поздно» — это не про сегодняшний ливень. Он не утихал, а лишь набирал чудовищную силу, заливая улицы и превращая их в бурные, грязные реки, сметающие всё на своём пути. В опустевшем здании воцарилась звенящая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь оглушительным гулом воды за стенами, словно мы были в осаждённой крепости. Я бродила по пустым, тёмным коридорам, чувствуя себя заключённой в собственном рабочем месте. Одиночество, обычно желанное и спасительное, сегодня давило на виски тяжёлым, влажным бархатом, смешанным с запахом старой бумаги и мокрой штукатурки

Пройдя мимо университетской библиотеки, я заметила приоткрытую дверь и мелькнувшую внутри тень — тёмную, чёткую, не принадлежащую призракам. Из любопытства, граничащего с мазохизмом, я заглянула внутрь. И замерла, будто вкопанная.

У самого окна, спиной ко мне, стоял Артур. Он был без пиджака, в одной тёмной, почти чёрной рубашке, закатанной до локтей, и смотрел на бушующую за стеклом бурю, будто изучал её, будто вел с ней безмолвный диалог. Мускулы его предплечий, освещённые мерцающим светом с улицы, были напряжены и рельефны, а весь его силуэт казался высеченным из самого мрака грозового неба. В его позе, в наклоне головы, была та же первобытная мощь и спокойная, безразличная сила, что и у стихии снаружи. Он казался её неотъемлемой частью. Хищником, чувствующим себя как дома в самом сердце хаоса.

Я попыталась бесшумно отступить, сделать вид, что не видела, слиться с темнотой коридора. Но старый, прогибающийся паркет под моей ногой издал громкий, предательский скрип. Он обернулся. Его лицо не выразило ни малейшего удивления, будто он знал, что я здесь. Знал, что я приду. Будто ждал. Всегда ждал.

— Алиса Романовна, — произнёс он, и его голос прозвучал на удивление мягко и глубоко в этой звенящей тишине, словно густой, тёплый мёд, растекающийся по коже, смывая всю мою бдительность. — Прячетесь от потопа?

— Я не прячусь, я жду, — поправила я его, переступая порог и чувствуя, как каждый шаг навстречу ему отзывается напряжением где-то глубоко внизу живота, сжимается в тугой, тревожный комок. — А вы? Что вы здесь делаете?

— Люблю грозу, — просто сказал он, снова поворачиваясь к окну, давая мне возможность рассмотреть мощную линию его спины под мокрой от влажного воздуха тканью. — Она… расставляет всё по своим местам. Смывает всю шелуху, всю мишуру. Оставляет только суть. Обнажает правду. Как хороший следователь на допросе.

Я невольно последовала его взгляду. За стеклом бушевал настоящий хаос. Деревья гнулись до земли, машины стояли с включенной аварийкой, мир превратился в размытое водяное полотно. Было одновременно страшно и завораживающе. Как взгляд его тёмных глаз, в которых тонешь с головой.

— Вы философ, Давыдов? — не удержалась я от колкости, пытаясь отгородиться от него, от этой давящей атмосферы, привычной, острой насмешкой.

— Иногда, — он повернулся ко мне, облокотившись о широкий деревянный подоконник, и скрестил руки на груди. Мышцы плеч и груди плавно вздулись под тонкой, темной тканью рубашки. — А вы? О чём вы думаете, глядя на это?

О том, что я заперта здесь с тобой. О том, что каждый раз, когда мы остаемся наедине, воздух становится густым и тяжелым, как свинец, и мне не хватает кислорода. О том, что твоё спокойствие, твоя абсолютная власть над ситуацией сводит меня с ума. О том, что я боюсь этой бури меньше, чем твоего молчаливого присутствия.

Но я, конечно, не сказала ничего из этого. Я никогда не была настолько честной.

— Думаю, что мой новый автомобиль сейчас промокает насквозь, и салон, за химчистку которого я отдала пол-зарплаты, пахнет мокрой собакой.

Он тихо, беззвучно рассмеялся, лишь уголки его глаз сморщились. Звук его смеха был низким, грудным и приятным, и он прошёл по моим оголённым нервам легкой, опасной вибрацией, заставив вздрогнуть.

— Машины переживут и не такое. Они железные. А вот люди… — он сделал паузу, намеренную, театральную, и его взгляд стал пристальным, буравящим, проникающим под кожу, под все мои защитные слои. — Люди часто боятся промокнуть. Боятся выйти из своего уютного, насиженного укрытия. Даже если это укрытие — их собственная, давно ставшая тесной, клетка.

— Это называется благоразумием и самосохранением, — парировала я, чувствуя, как по спине, под тканью блузки, бегут предательские мурашки.

— Или трусостью, — бросил он вызов прямо в лицо, без обиняков, и его слова повисли в пропитанном влагой воздухе библиотеки, как вызов на дуэль.

Мы смотрели друг на друга через полбиблиотеки, через ряды пыльных стеллажей с книгами, хранящими чужие истины. Напряжение нарастало с каждой секундой, становясь почти осязаемым, плотным, как вода за окном. Оно висело между нами дрожащей, наэлектризованной пеленой, и я чувствовала, как учащается мой пульс, как кровь стучит в висках, отвечая на его немой, но такой понятный вызов.

И тогда, словно по мановению какой-то тёмной, ироничной силы, в здании что-то щелкнуло, затрещало, и свет погас, погрузив нас в абсолютную, непроглядную темноту. Единственным источником света стали теперь лишь смутные отсветы уличных фонарей, с трудом пробивавшиеся сквозь водяную пелену за окнами.

Я невольно ахнула, коротко, испуганно. Темнота всегда была моим старым, детским страхом, доставшимся в наследство из того самого времени, из той самой ночи, когда меня закрыли в кладовке "гостеприимные" дети из приюта и тогда поняла, что мир — это огромная, чёрная, безразличная пустота, готовая поглотить тебя без следа.

— Не бойтесь, — его голос донёсся до меня из темноты, гораздо ближе, чем я ожидала. Он двигался бесшумно, как призрак. — Аварийный генератор. Должен включиться через минуту.

Я слышала его ровное, спокойное дыхание. Чувствовала его близость, его большое, тёплое тело где-то в сантиметрах от меня. Тепло, исходящее от него, было единственной реальной, осязаемой вещью в этой кромешной, давящей тьме. Моё сердце бешено колотилось где-то в горле, и я не могла понять, от старого, знакомого страха перед темнотой или от чего-то другого, нового, более опасного. От желания отшатнуться, убежать, или… сделать шаг навстречу этому теплу.

— Вы… где вы? — тихо, почти шёпотом, спросила я, и мой собственный голос прозвучал слабо, беззащитно и до жути знакомо — ненавистным шёпотом испуганного ребёнка.

— Здесь, — он оказался прямо передо мной. Я не видела его лица в темноте, но чувствовала его всем своим существом — каждым мускулом, каждым нервным окончанием. Его большая, тёплая рука легла поверх моей, сжатой в холодный, беспомощный кулак. Его пальцы были твёрдыми и уверенными. — Рядом. Всегда.

Это было не просто слово. Это было обещание. Клятва, произнесённая в кромешной тьме, под аккомпанемент ревущего за стенами ливня. И в тот миг, в полной темноте, когда мир сузился до звука дождя и тепла его руки, это обещание, эта клятва показались мне единственной точкой опоры в рушащемся мире. Единственной правдой, которую я могла почувствовать кожей.

Свет, как и предсказывал Артур, щёлкнул и включился ровно через минуту, залив библиотеку резким, немного мигающим желтым светом аварийных ламп. Мы стояли так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую мельчайшую морщинку у его глаз. Его рука всё ещё лежала на моей, и его пальцы, казалось, прожигали ткань, кожу, доходили до самых костей. Мне потребовалась вся моя воля, вся моя многолетняя выучка, чтобы не остаться в этом плену, не позволить этому чувству захватить себя целиком. Я резко, почти грубо, отдернула свою руку.

— Спасибо, — прошептала я, глядя куда-то в пол, чувствуя, как жар стыда и чего-то ещё, более острого, заливает мои щёки. — Мне… мне пора.

— Ливень не утих, — напомнил он, и в его голосе, ставшем вновь ровным и собранным, появились те самые, знакомые стальные нотки, не терпящие возражений. — Вы промокнете за секунду.

— Я рискну, — бросила я, уже поворачиваясь к выходу, чувствуя, что ещё минута — и я потеряю остатки самообладания.

Я почти бегом направилась к выходу, не оглядываясь, стараясь не слышать ничего, кроме собственного сердца, выскакивающего из груди. Но на пороге его голос снова остановил меня. Он прозвучал негромко, но с той силой, что пронзила меня насквозь, как острая стрела, заставив застыть на месте.

— Алиса Романовна.

Я медленно обернулась. Он уже стоял там, у окна, его лицо было серьёзным, почти суровым, а во взгляде, пристальном и неотрывном, горел тот самый тёмный, всепоглощающий огонь, который я боялась увидеть больше всего на свете.

— Иногда… чтобы остаться сухим, нужно просто найти того, кто разделит с вами зонт. Или переждёт бурю рядом. Это не слабость. Это стратегия. Попробуйте. Хотя бы раз.

Я не ответила. Не смогла. Я вышла в коридор и, подойдя к главному входу, увидела, что он прав. Ливень не думал прекращаться; он бушевал с прежней, удвоенной силой. Но теперь я смотрела на него уже по-другому. Не как на стихийное бедствие, не как на угрозу, а как на отсрочку. Отсрочку перед неизбежным. Перед тем, что рано или поздно эта буря, этот человек, смоет и мои последние, шаткие укрепления, все мои хлипкие баррикады.

Простояв ещё десять минут в нерешительности, слушая, как ветер воет в щелях старых рам, я с тяжёлым, почти физически ощутимым вздохом повернула обратно, в сторону библиотеки. Каждая клеточка моего тела, каждый инстинкт самосохранения кричал, что это ошибка, что я иду навстречу собственной погибели, добровольно засовывая голову в пасть льва. Дверь в библиотеку была по-прежнему приоткрыта. Я толкнула её.

Комната была пуста. Он ушёл.

Но на том самом широком деревянном подоконнике, где он стоял, глядя на бурю, лежала его тёмная, хорошо знакомя мне кожаная куртка. И рядом с ней, прислонённый к стене, — большой, чёрный, массивный зонт-трость. Надёжный. Солидный. Дорогой. Как знак. Как молчаливое, но абсолютно понятное приглашение. Как красиво замаскированная ловушка.

Я медленно, будто в замедленной съёмке, подошла и взяла зонт в руки. Он был тяжёлым, весомым, с резной деревянной ручкой, хранящей тепло чужой ладони. Я не видела записки, не слышала устных объяснений. Они были не нужны. Этот жест, это оставленное послание говорило само за себя, громче любых слов.

«Я тебя не отпускаю. Я даю тебе выбор, но знаю, какой ты сделаешь. Я всё равно тебя защищу, даже если ты убежишь. Потому что ты моя».

Я вышла на улицу под его зонтом. Вода поднималась почти до щиколоток, ледяные потоки заливали мои ботинки, ветер рвал полы плаща, пытаясь вырвать зонт из рук, но я была укрыта. Защищена. Его щит был надо мной.

И я была поймана.

И снова, как и в тот раз с Морозовым, и в тот вечер в баре, и во время поездки за машиной, я поймала себя на одной и той же, предательской, унизительной мысли: он всегда появлялся именно тогда, когда был нужен. И это пугало больше, чем любая гроза, чем любая темнота, чем всё что угодно. Потому что я, сама того не желая, уже не просто ждала этого. Я начинала в этом нуждаться.

Закон цены: Карьера, репутация, покой — всё это может стать разменной монетой в игре под названием "любовь".

Университетский буфет в обеденный перерыв был моим личным адом. Ад с запахом подгоревшего кофе, дешевой пиццы и гомоном ста голосов, сливающихся в оглушительный гул. Место, которого я избегала, как чумы. Слишком открыто, слишком много взглядов, цепких и любопытных. Но сегодня голод, грызущий меня изнутри, оказался сильнее инстинкта самосохранения.

Я купила чашку горькой бурды, именуемой кофе, и безвкусный сэндвич, чей хлеб напоминал промокашку, и забилась в самый дальний угол, за стол, прижатый к стене. Мой личный бастион. Я уткнулась в телефон, делая вид, что поглощена чем-то невероятно важным, создавая невидимый щит из отчужденности. Пожалуйста, просто дайте мне пережить этот час.

Щит рухнул в одно мгновение. Сначала тень. Длинная, резкая, перечеркнувшая солнечный зайчик на моем столе и поглотившая меня целиком. Она легла на мои руки, на телефон, на всю мою хрупкую крепость. Сердце упало, превратившись в тяжелый, холодный камень. Поднимать голову не хотелось. Не нужно было. Я узнала бы эту тень из тысячи. Его тень.

— Позвольте составить вам компанию, Алиса Романовна? Или вы предпочитаете в одиночестве наблюдать, как бутерброд остывает, а кофе горкнет?

Голос Артура был как бархат, обернутый вокруг стального клинка. Низкий, без тени просьбы или вопросительной интонации. Он не спрашивал. Он констатировал факт, с которым мне предстояло смириться. Я медленно, будто через силу, подняла на него взгляд. Он стоял, держа поднос, и его поза — расслабленная, но неумолимая — кричала громче любых слов: он не уйдет.

— Во всем буфете свободных столов нет, Давыдов? — голос мой прозвучал хрипло. Я сделала глоток кофе, и горечь обожгла язык. — Или вы просто решили провести полевые исследования по теме «Как довести преподавателя до белого каления»?

— Свободные столы есть, — парировал он, его взгляд скользнул по залу, прежде чем вновь вонзиться в меня. — Но ни на одном из них нет вас. А это, согласитесь, единственный критерий, который имеет для меня значение.

Прежде чем я нашлась что ответить, он уже сидел напротив. От его близости воздух вокруг сгустился, стал вязким и тяжелым. Он снял пиджак, остался в простой черной футболке, которая сидела на нем слишком идеально, обрисовывая каждый мускул торса. Я невольно проследила за движением его руки, когда он ставил стакан с водой на стол. Предплечье, прочерченное вздувшимися венами и рельефом мышц, выглядело опасно. Отвлекающе. Невыносимо.

— Я не в настроении для беседы, — выдавила я, глядя в свою чашку.

— Отлично. Значит, поговорим по делу, — он откусил от своего бутерброда, и его взгляд, острый как бритва, скользнул по моим пальцам, сжимающим чашку так, что костяшки побелели. — Вы сегодня нервничаете. На второй паре, когда Сидоров пытался вас провоцировать, вы перекладывали указку из руки в руку. Ровно семь раз. Вы так делаете, когда злитесь или волнуетесь. Вам стоит быть осторожнее — такие детали выдают слабость. Как запах страха для хищника.

Ледяная волна прокатилась по моей спине. Я застыла, с чашкой, застывшей на полпути ко рту. Он не просто заметил. Он подсчитал. Он запомнил. Он собирал эти крошечные детали, как улики, плетя из них невидимую паутину.

— Вы слишком много позволяете себе, — прошипела я, отставляя кофе. Ком подкатил к горлу. — Наблюдать — одно, а составлять досье — уже перебор. Большой.

— Вся наша профессия — сплошное досье, Алиса Романовна, — он откинулся на спинку стула, изучая меня с видом опытного следователя. — Просто одни собирают факты для обвинения, а другие… для защиты. К какой категории вы бы меня отнесли?

— К категории назойливых студентов, которые забыли о субординации, — в голосе моем прозвучала сталь, но внутри все дрожало.

— Субординация, — он усмехнулся, и в уголках его глаз зажегся холодный огонь. — Удобный щит, не правда ли? Можно спрятаться за ним, как за статьей в уголовном кодексе. Но мы-то с вами знаем, что даже самая строгая статья имеет свои исключения. Смягчающие обстоятельства.

Игра была опасной. Я это знала. Но он закинул удочку, а я, дура, уже чувствовала крючок в своем сердце.

— И каковы же в данном случае эти «смягчающие обстоятельства»? — сорвалось с моих губ, против моей воли.

Он наклонился вперед. Медленно, неотступно. Его колено под столом приблизилось к моему. Не коснулось. Нет. Этот дюйм пустоты между нами вдруг стал самым горячим местом во всей вселенной. Он пылал, вибрировал, обжигал кожу через слои ткани.

— Например, тот факт, что ваш пульс сейчас зашкаливает. Я вижу, как он бьется в ямочке у основания горла, — его голос стал тише, интимнее, превратившись в опасный шепот, предназначенный только для меня. — Или то, что вы уже пять минут бессознательно рвете салфетку. Обычная лекция так бы не действовала. Значит, дело не в субординации. Дело в том, что происходит здесь и сейчас. Между нами.

От его слов в ушах зазвенело. Гомон буфета, смех, лязг посуды — все это ушло в туман, отдалилось, стало немым кино. Весь мир сузился до стола, до него, до этого невыносимого, пылающего промежутка между нашими коленями.

— Вы интерпретируете факты исключительно в свою пользу, как самый циничный адвокат, — попыталась я парировать, но голос мой предательски дрогнул, выдав слабость.

— Нет. Я просто читаю протокол. А в нем черным по белому записано: «Обвиняемая — Алиса Романовна Зайцева. Обвиняется в систематическом уклонении от прямого взгляда, сокрытии собственных эмоций и оказании сопротивления очевидным фактам при полном игнорировании химии». Что вы можете сказать в свое оправдание?

— То, что вы — мой студент, — прошептала я, чувствуя, как по шее и щекам разливается предательский, жгучий румянец. — И это единственный неоспоримый факт, который имеет значение. Единственный.

— Студент, — он произнес это слово медленно, растягивая каждый звук, как будто это было ругательство или комплимент. — Временный статус. Срок действия которого истекает. А вот химия… она более постоянна. И куда менее законопослушна. Она не читала наш устав.

Я вскочила, как ошпаренная. Стул с противным скрежетом отъехал назад, я задела коленом ножку стола. Моя чашка с кофе угрожающе качнулась, и коричневая жидкость хлестнула через край. Но он среагировал мгновенно. Его рука метнулась вперед, сильные пальцы обхватили чашку, стабилизируя ее, и в процессе на секунду — всего на секунду! — прикрыли мою руку, все еще лежавшую на столе.

Контакт был кратким, как удар тока. Обжигающим. Я отдернула руку, как от открытого огня, кожа под его прикосновением горела.

— Мне пора. У меня консультация, — прозвучало глухо и неестественно.

— Конечно, — он откинулся на спинку стула, и на его губах играла та самая улыбка, что сводила меня с ума — не просто уверенная, а предсказывающая победу. — Бегите. Но ответьте сначала на один вопрос. Чисто гипотетически. Без протокола.

Я замерла на месте, ноги будто вросли в пол. Не в силах двинуться. Не в силах отказать.

— Если бы я не был вашим студентом… если бы между нами не было этих условностей… позволили бы вы себе тогда хоть на секунду перестать убегать? Позволили бы себе посмотреть на меня? Не как преподаватель на студента, а как женщина на мужчину?

Воздух вылетел из моих легких. Его вопрос повис между нами, тяжелый и безжалостный, лишивший меня дара речи, воли, мысли. Он бил точно в цель, в ту самую, запретную, запертую на все замки комнату в моей душе, дверь в которую я сама себе боялась приоткрыть.

— Это не имеет значения, — наконец выдавила я, разворачиваясь к выходу. Голос был чужим.

— Для меня имеет, — тихо, но с такой стальной уверенностью, что мороз пробежал по коже, произнес он мне вслед. — И когда-нибудь, очень скоро, я докажу это вам. Не как студент. Исключительно как мужчина.

Выйдя в прохладный, пустой коридор, я прислонилась спиной к холодной кафельной стене, пытаясь унять дрожь в коленях и отдышаться. Руки тряслись. Его слова — «Не как студент. Как мужчина» — эхом гудели в висках, жгли изнутри.

Это была уже не игра. Не флирт. Это была ультимативная декларация войны. Войны, в которой у меня не было ни малейшего шанса на победу, потому что самое страшное было не в его нападении. Самое страшное было в моей готовности капитулировать. Глубоко внутри, в потаенном уголке души, крепость уже открывала ворота. И от этого осознания перехватывало дух.

Закон прошлого: Их жизни разделились на "до" и "после". И всё что было раньше, просто не имело значения.

Каждый ноябрь для меня начинался с дня рождения Глеба. Это был своеобразный ритуал — погружение в его яркий, шумный мир, так непохожий на мой собственный. Его вкусы и предпочтения часто выходили за рамки моего понимания, напоминая вспышки неоновых огней в ночной темноте — ослепительные, но чуждые. Но оставить этого безумца на растерзание его же авантюрам я не могла. Он был моим якорем в бурном море жизни, и в его день рождения этот якорь полагалось держать особенно крепко.

Да и неплохой способ немного выйти из зоны комфорта и рутинного режима дом/работа/дом. Хотя теперь я добавила в этот список поездки по ночной Москве на моей новой любимой машинке. Спасибо, Давыдову за то, что помог быстро оформить все документы и поскорее получить её.

Эта машина стала не просто средством передвижения, а продолжением моего кокона — быстрым и неуязвимым, где я могла оставаться наедине с собой, но при этом мчаться сквозь город, оставляя позади дневные тревоги. Первое время был страх пересечься с каким-то «гонщиком». Но в итоге я успокоилась и нашла для себя какое-то расслабление именно в этих поездках.

Была в этом какая-то медитативность — темнота за стеклом, ровный гул мотора, огни города, расплывающиеся в дождевых потоках... В такие моменты мысли утихали, уступая место простому ощущению движения.

Вот и сейчас я еду по ночной Москве в сторону какого-то модного клуба, в котором меня уже ждёт Глеб и его весёлая компания. В основном там будут его коллеги, с которыми он очень близко общается. Поэтому мне немного неловко, учитывая мой побег из адвокатской практики.

Мне казалось, что на мне стоит клеймо — клеймо того провала, того приговора, который я сама себе вынесла. Надеюсь, никто не будет задавать мне неприятные вопросы о той ситуации. Вздыхаю и нажимаю на педаль газа. Раньше приеду, раньше уеду. Хотя зная Глеба и его пьяные безрассудства, глупо на это рассчитывать. Он умел растягивать время, как жвачку, превращая короткий вечер в бесконечное карнавальное шествие.

Оставляю машинку на парковке и направляюсь на звуки музыки в сторону огромной очереди. Клуб видимо и правда пользуется большой популярностью. Хорошо, что Глеб подготовил всем ВИП билеты.

Уверено направляюсь сразу к секьюрити, не обращая внимания на недовольные взгляды и разговоры за спиной. Я не сомневаюсь, что в этом соблазнительном белом платье с открытой спиной и в чёрных туфлях лодочках на шпильке, меня бы в любом случае пропустили, но приятно осознавать, что не придётся тратить своё время попусту. Эта уверенность была моим доспехом, сотканным из дорогой ткани и безупречной осанки.

— Добрый вечер! — вежливо произнёс высокий мускулистый мужчина в чёрном костюме. Выглядел он очень стереотипно, но при этом был вежливым и добродушным.

— Добрый! Меня уже ждут. — улыбнулась я и протянула приглашение.

Он, почти не глядя на приглашение, открыл мне дверь. Меня сразу окутало громкой музыкой и каким-то сладким ароматом. Звук ударил по мне, как физическая волна, а воздух был густым, как сироп, пахнущий дорогим парфюмом и чем-то запретно-сладким.

На удивление обстановка здесь была более чем располагающая. Никакой толкучки и толп неадекватных пьяных людей. Вот что значит элитный клуб. Здесь царила особая атмосфера — не дикого веселья, а скорее демонстративной, отточенной гедонистичности.

Я спокойно шагала мимо людей, осматриваясь в поисках знакомых лиц. Скорее всего мне придётся подняться на второй этаж. Наверняка ВИП зона находится именно там.

Возле лестницы стоял ещё один охранник. Этот уже не казался таким дружелюбным как тот, что встречал меня на входе. Тем не менее я спокойно и уверенно протянула ему пригласительный. Он внимательно покрутил его, будто сомневаясь в его подлинности, но в итоге кивнул, всё с таким же суровым видом, и пропустил меня.

На втором этаже царил полумрак и более спокойная обстановка, здесь даже музыка играла тише. Я медленно поднималась на своих огромных шпильках, куда же без них. Каждый шаг отдавался в висках чётким, властным стуком, напоминая, что я здесь не просительница, а гостья.

Оказавшись на втором этаже, решила взглянуть на клуб с другого ракурса. На удивление он оказался ещё больше, чем я предполагала. Тёмно-фиолетовая расцветка прожекторов добавляла какой-то интимности и таинственности во всё. Люди двигались в чарующем ритме, будто гипнотизируя и завлекая в общий танец. Они были похожи на стаю прекрасных, опасных существ в аквариуме из полумрака и музыки. Очень захотелось скинуть с себя лет десять и расслабиться наконец.

Но я слишком привыкла держать лицо, чтобы просто даже потанцевать в клубе. Моя броня была удобной, но тяжёлой. Быть может, Глеб меня всё же уговорит сегодня хотя бы на одно безумство. Наверное, я не буду сильно сопротивляться. В глубине души таилась крошечная, но настойчивая надежда, что сегодняшняя ночь сможет растопить хоть немного того льда, что сковал меня изнутри.

Поправив своё «скромное» белое платье до середины бедра, двинулась дальше по коридору вдоль комнат. Радостные вопли Глеба я услышала до того, как его самого разглядела.

— Алиса, твою мать! Я тебя не узнал в этом шикарном наряде и копной распущенных волос. Детка, ты выглядишь на миллион! — начал он меня расцеловывать в щёки, забавно причмокивая.

Я в ответ позволила себе поцеловать его в щёку, оставляя след ярко красной помады. Он закатил глаза и рассмеялся, не стирая мою печать с лица. Его энергия была заразительной, как ветер, срывающий с деревьев последние сухие листья уныния.

Пока мы шли к столику, я завалила его кучей банальных фраз и поздравлений. Но делала это с настолько деловым и серьёзным видом, что Глеб хохотал не переставая. С ним я чувствовала себя собой. Он был живым воплощением той жизни, которую я себе запрещала — шумной, эмоциональной, без оглядки на последствия.

Он был мне другом, братом и опорой ещё со студенческих времён. Далеко не сразу я подпустила его к себе. Мне казалось, что он слишком эпатажный и громкий балагур. И я вообще не понимала, что он нашёл в такой тихоне и зубрилке как я? Я была закрытой книгой, написанной на мёртвом языке, а он — настойчивым лингвистом, уверенным, что стоит найти ключ.

Со временем я поняла его настойчивость. Глеб, при всей своей внешней лёгкости, искал не мимолетных романов или весёлой компании. Ему, выросшему в семье, где царили холодный расчёт и деловые интересы, не хватало настоящего, безусловного родства душ. В моей сдержанности и даже отстранённости он разглядел ту же внутреннюю одинокую крепость, что была и у него. Он искал не подругу для вечеринок, а сестру. Ту, с кем не нужно носить маску успешного баловня судьбы, ту, перед кем можно быть просто собой — уставшим, сомневающимся, настоящим. Во мне он нашёл эту родственную душу, человека, который понимал его без слов. А я, как выяснилось позже, тоже отчаянно нуждалась в таком братском плече.

Он стал моим проводником в мир обычных человеческих эмоций, от которых я сама себя отлучила. Без него я бы окончательно закрылась в четырёх стенах своего кокона из работы и одиночества. Мой стиль — так же его заслуга, ещё со времён университета он мягко и настойчиво помогал мне выбирать одежду, говоря, что «ледяной королеве тоже полагаются шикарные наряды». Со временем я полностью переняла это и теперь могла уже удивлять его своими образами, как и сегодня.

— Милая, пока мы не дошли до столика, должен тебя предупредить кое о чём, — опасливо глянул на меня лучший друг.

— И что же ты уже натворил? — сразу напряглась я, хмурясь. Предчувствие, острое и холодное, кольнуло под ложечкой.

— Ну почему сразу я?! — наигранно возмущался он. — Это всё Мария! Она притащила его с собой, — приобнял меня Глеб, фиксируя мои руки, дабы избежать тычков локтями в бок. Наученный жизнью рядом со мной человек.

— Он случаем не собирается свалить отсюда? — ёрзала я в руках друга, чувствуя как внутри поднимается горячее раздражение.

— Я буду всегда рядом с тобой, не злись. Если что мы тут же его выпроводим с Лёшей. — успокаивал меня этот хитрец.

— Почему нельзя было это сделать до моего прихода?

— Милая моя, он же всё-таки важная шишка в нашей среде. Мне с ним ещё ни раз придётся поработать. Пожалуйста, смилуйся в честь моего дня рождения!

— Ладно, — нехотя сдалась я, — но это запрещённый приём был!

— Знаю, — растянул он букву «а» и взял меня за руку, — но сработало же! — подмигнул он и потянул в сторону нашего столика на сегодняшний вечер.

Я сделала глубокий вдох и шагнула вслед за Глебом. Этот вечер грозился превратиться из побега от реальности в очередное испытание на прочность. Надеюсь, больше никаких сюрпризов не будет.

Закон тени: Чем ярче свет их чувства, тем длиннее и темнее тень, которую оно отбрасывает.

В ВИП-комнате, которую выбрал Глеб, повсюду рассеивался неоновый фиолетовый свет. От этого моё белое платье стало выглядеть как дорожный светоотражающий знак. Я чувствовала себя оголённым нервом в темноте, мишенью в тире.

Замечательно, почему бы не привлечь ещё больше лишнего внимания к своей скромной персоне?

— Подруга, да тебя невозможно не заметить, — присвистнул Глеб, разглядывая меня и улыбаясь. — Ты здесь как единорог на бойне быков. Все смотрят, но никто не решается подойти.

— Зайцева всегда любила выделяться, не так ли? — усмехнулся Стас, вызывая дикое раздражение.

Вообще мы не всегда были врагами, но кто же знал, что у него такая низкая самооценка и желание мстить женщинам, которые ему отказали. Не знаю, как я сразу не разглядела в нём эту черту.

У нас были красивые свидания, долгие разговоры о философии и психологии, прогулки за ручку по набережным, я почти очаровалась. Но удачно подвернувшаяся командировка расставила всё по своим местам. Начались назойливые звонки и странные сообщения. Это была ночь, поэтому я не отвечала. Как все нормальные люди я спала в это время.

А утром разблокировав телефон обнаружила фотографию моего отеля. Этот ненормальный прилетел, потому что я не отвечала ему ночью. Тогда я и поняла какие отношения меня ждут с этим персонажем. Я спокойно с ним поговорила и объяснила, что нам не по пути. Но Стас воспринял это очень болезненно несмотря на то, что у нас даже до поцелуев дело не дошло. Его уязвлённое самолюбие превратилось в ядовитую лужу, в которой он пытался утопить меня с тех самых пор.

К моему великому сожалению, он был известным и влиятельным адвокатом в наших кругах. Поэтому гадил моей репутации и постоянно подставлял, если мы с ним пересекались по работе. Его не зря побаивались, его методы чаще всего были грязными. Но как он всегда говорил «цель оправдывает средства».

— Алиса, — на манер Глеба растянула последнюю букву «а» Мария, — как я рада тебя видеть. Ты совсем пропала. На сообщения почти не отвечаешь! — наигранно надула губы она словно капризный маленький ребёнок.

— О, это её фишка! — мерзко ухмыльнулся Стас, не дав мне вставить и слова.

Какой же противный человек, невыносимо просто. Но я решила его игнорировать и даже не смотреть в его сторону, зная, что это бесит его больше всего. Мое равнодушие было той стеной, о которую он разбивался снова и снова.

— Маша, прости, я всё ещё адаптируюсь к новым условиям, — обняла её, говоря как можно тише, чтобы мой «недобывший» не услышал.

— Надеюсь, тебе нравится то, чем ты сейчас занимаешься? — искренне поинтересовалась бывшая коллега, потянув за собой на диванчик возле прозрачной перегородки, за которой было видно танцпол внизу.

Я села как раз возле неё. Наверное, внизу все будут обращать внимание на это белое пятно наверху. Я была как экспонат в витрине — красивая, но недосягаемая. Вздохнула, отгоняя глупые мысли.

— Знаешь, на удивление да. Со студентами почти так же, как и с преступниками, — улыбнулась я, наблюдая как вытягивается лицо Маши. Не выдержав, рассмеялась. — Маш, я шучу.

— О, поняла, — посмеялась она. — А к тебе не лезут студенты, ты же точно выделяешься на фоне остальных преподавателей?

— Был один случай… — как можно тише поделилась историей с первого дня в университете, опустив, конечно, самые острые детали и имя главного «спасителя».

— Ого! — чуть не подскочила она, не выдержав напряжения, — Я бы не смогла потом вернуться туда, ты такая смелая и сильная, Алиса! — прижала Маша ладошки к груди.

— Ты же прекрасно знаешь почему, — с привычно грустной улыбкой ответила ей я. Эта сила была не доблестью, а необходимостью — как умение плавать у того, кого бросили в глубокую воду.

— Да, конечно. Прости, что напомнила, — взяла она меня за руки и легонько сжала их.

Я лишь кивнула и улыбнулась бодрее, чтобы не расстраивать Машу. Ей всегда было меня жаль, только потому что я из детского дома.

— Девчонки, я не понял, что за кислые лица? Коктейли горькие? — обнял нас со спины Глеб. — У вашего любимого драгоценного друга сегодня такой чудесный праздник! Ну-ка быстро выпили за здоровье и долголетие меня, — посмеялся Глеб и поцеловал нас в щёки по очереди.

— Да ты всех нас вместе взятых переживёшь, — улыбнулся Лёша и поднял бокал за друга.

— И что же мне делать без вас в старости?! — наигранно испугался Глеб. — Нет уж, ребята, мы все вместе будем мучаться от изменчивой погоды и жаловаться на маленькую пенсию, — посмеялся он и чокнулся с нами бокалами.

— Так себе тост, — сморщила носик Маша, а остальные рассмеялись.

Я пила любимый грейпфрутовый сок и посматривала вниз на танцующих людей. Точнее девушек, ведь их было намного больше на танцполе. Музыка хоть и звучала здесь приглушённо, но легко можно было разгадать какие именно популярные треки включает диджей. Довольно чувственные и глубокие песни, с приятными женскими голосами. Даже мне захотелось подвигаться и раствориться в этом звучании. Оказаться вне времени и пространства. Забыть на мгновение кем была, кто есть и перестать думать о том, что будет в будущем. Я прикрыла глаза и представила себя среди танцующих. Музыка обещала забвение, как сладкий, густой сироп, в котором тонут все тревоги.

— Алиса, приём! — выдернул меня Глеб из моих фантазий, — ты о чём замечталась?

— Или о ком? — опять влез Стас, мерзко ухмыляясь.

Комната на мгновение затихла. Его слова повисли в воздухе, ядовитые и точные, как удар стилета. Я почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Стас, прекрати! — одёрнула его Маша, — Чего ты как обиженная баба себя ведёшь?

Вся компания вмиг округлила глаза, настолько это было неожиданно слышать из уст милой светлой Маши. Но она как никто другой имела право так разговаривать со Стасом. Ведь волею судеб они были родственниками. Брат и сестра. Хоть и двоюродные, но почти так же близки, как и родные, так как их родители всю жизнь дружат семьями и живут в соседних домах по сей день.

— Ну наконец-то хоть кто-то это озвучил, — откинул голову и засмеялся Лёша.

Его тут же поддержала вся компания. Все, за исключением конечно же самого Стаса. Он насуплено уставился в свой стакан и сжал его до белых костяшек на пальцах. Я же просто удовлетворённо улыбнулась краешком губ и встала с диванчика, собираясь выйти из нашей приватной комнаты. Мне нужно было пространство, чтобы снова надеть свою маску, которая дала трещину.

— Алиса, ты то куда? — насторожилась Маша.

— Мне нужно в дамскую комнату, — успокоила её, улыбнувшись.

— Поскорее возвращайся, там внизу, наверное, много пьяных и неадекватных, — обеспокоенно попросила она. На что я лишь слегла кивнула и вышла из нашей комнаты.

Медленно и осторожно я спустилась с нашего этажа в самую гущу событий. Музыка накрыла меня с головой. Так громко и динамично она звучала здесь. Неудивительно, что тут столько танцующих. Слишком сложно удержаться, даже мне.

Я передвигалась между танцующими слегка пританцовывая, будто пыталась влиться в здешнюю обстановку и не привлекать лишнего внимания. Смешно, конечно, учитывая, как светилось моё платье. Я была как маяк в ночном море, притягивая к себе взгляды, которые ощущались на коже легкими уколами. Дойдя до туалета, я на удивление не обнаружила никакой очереди. Зайдя внутрь, я поняла почему.

Здесь был общий огромный туалет на европейский манер, с множеством «комнат». Возможно, так задумано специально для уединения «парочек». Из некоторых комнат доносились уж слишком однозначные звуки и стоны.

Как можно быстрее сделав свои дела и поправив макияж, я решила поскорее ретироваться из этого «интересного» места. Не хотелось бы столкнуться тут с очередным пьяным студентом. Вряд ли мне повезёт так же, как в предыдущий раз. Мысль о том, что в любой момент из-за угла может появиться Артур — с его пронзительным взглядом, заставила сердце учащенно забиться. И от этого стало ещё страшнее.

Медленно лавируя между танцующими, вдруг почувствовала затылком чей-то пристальный взгляд, который сопровождал каждый мой шаг.

Оглянувшись на пару секунд, так никого и не заметила. Можно это списать на слишком яркое платье. Не удивительно, что я стала объектом внимания для кого-то из здешней мужской аудитории. Успокоив себя этой мыслью, добралась до лестницы.

После относительно светлого танцпола, здесь было слишком темно. Меня почему-то это сильно насторожило. Плохое предчувствие сковало страхом мои движения, и я на мгновение замедлилась.

Прикрыла глаза, глубоко дыша. Так, мне всего-то нужно дойти до нашей комнаты. Что может плохого случиться? Это просто последствия событий сентября. Я себя слишком накручиваю. Немного успокоившись, я поднялась по лестнице и тут же пожалела об этом…

Тень отделилась от стены и преградила мне путь. Высокая, широкая в плечах. И до боли знакомое чувство, смесь страха и облегчения, ударила в голову, когда я услышала низкий голос:

— Алиса Романовна. Какая неожиданная встреча.