Заморозь меня, Морозко!

Холод медленно входил через подошвы, как вода просачивается сквозь прогнившее дерево.

Я стояла у порога нашей избы, где пахло дымом и кислым тестом, и смотрела на свои руки. Пальцы дрожали не от мороза, а от того, что было зажато в правой ладони: щепка. Обугленная, чёрная, как воронье крыло. Края её были неровными, острыми, словно кто-то отломил её торопливо. Эта щепка жгла кожу.

С этого момента моя жизнь разделилась на «до» и «после».

— Марьюшка, — мачеха схватила меня за плечи, но я не чувствовала её прикосновения. Только голос, доносившийся откуда-то издалека, будто из глубокого колодца. — Марьюшка, слышь...

Я не слышала её. Слышала, как трещала лучина, отбрасывая дрожащие тени на закопчённые стены. Как сопела младшая сестрёнка, прижавшись к печи. Как скрипела половица под ногой старосты.

Он всё ещё был здесь. Стоял в дверях, огромный, пропахший брагой и потом, и смотрел на меня. В его взгляде читалось облегчение — не его дочь пойдёт в лес. И ещё что-то: стыд, смешанный с покорностью судьбе.

Щепка впивалась в ладонь. Я сжимала кулак сильнее, до боли, чтобы убедиться, что я ещё не там, не в лесу, не в ЕГО руках. Кровь пульсировала в висках. А в груди, там, куда страх ещё не добрался, шевельнулось странное любопытство: кто он — тот, чей знак я вышивала три года, не зная его имени? Почему пальцы, выводя эти линии, не дрожали? Почему узор ложился так легко, будто я знала его всю жизнь?

— Жребий есть жребий, — пробормотал староста, и я подняла на него глаза. Он уставился в угол, где висели сушёные травы и связки лука. — Таков уклад, таков порядок.

Я хотела рассмеяться, но горло сдавило, будто кто-то обмотал его мокрой тряпкой. Воздух застревал в груди.

— Порядок, — повторила я. Голос прозвучал чужим, хриплым. — Мной вы покупаете себе весну.

Мачеха ахнула, прижав руку ко рту. Сестрёнка, проснувшись от моего голоса, всхлипнула тихо, жалобно. Староста налился краснотой, шея его вздулась.

— Девка, — прошипел он, наклоняясь ко мне так, что я почувствовала запах перегара. — Язык укороти! ОН не прощает дерзости!

— Он не бог, — выдохнула я, глядя прямо на него. – Бог не требует крови невинных. Это чудовище, которое вы сами вскормили своим страхом.

Тишина упала на светлицу, даже пламя в лучине, казалось, замерло, перестав плясать.

Потом — удар. Мачеха влепила мне пощёчину, но не от ярости, а от ужаса. Её ладонь была горячей, влажной от пота, и этот жар обжёг больнее огня. Голова моя дёрнулась в сторону, перед глазами вспыхнули искры.

— Молчи! — шикнула она, хватая меня за руки. — Ты накличешь беду на нас! Вспомни, что стало с Берёзовкой?

Я не забыла. Берёзовка вымерзла за одну ночь, когда её жители отказались от жертвы. Говорили, там до сих пор стоят ледяные люди с лицами, искажёнными последним криком. Говорили, что если пройти мимо на рассвете, можно увидеть, как в окнах мелькают тени-призраки.

— Я помню, — сказала я тихо, чувствуя, как на щеке расцветает жар. — Но я не хочу быть ещё одним узором на сосне. Я хочу знать — за что людям нести такую кару от богов?

Мачеха отвернулась, её плечи содрогнулись в беззвучных рыданиях. Староста, пробормотав что-то невнятное про непокорных девок и дурные времена, ушёл, громко хлопнув дверью. В избу ворвался ветер — колючий, пахнущий чёрным отчаянием. Он закружился по углам, заставив лучину затрещать сильнее.

Я разжала кулак. Щепка лежала на покрасневшей ладони – обугленное дерево с узором. Тем самым, который я вышивала три зимы подряд. Мачеха говорила: это на удачу, оберег от дурного глаза. Но теперь я поняла: это метка. И я сама поставила её на себе.

Сердце билось так, будто хотело выпрыгнуть и ускакать прочь, в тёплые края, туда, где нет снега и леса, где не живут чудовища, требующие жертву.

— Машенька, — сестрёнка Зарянка приникла ко мне, маленькая, тёплая. — Ты... ты ведь вернёшься?

Я обняла её, уткнувшись носом в волосы, пахнущие коровьим молоком и печным дымом.

— Конечно, — соврала я.

Позже, когда всё стихло, и сестрёнка заснула на печи, свернувшись калачиком под овчиной, я подошла к окну. Деревня спала, прикрытая снежным одеялом. Огни в окнах казались такими хрупкими, словно могли погаснуть от одного дуновения ветра.

А там, за последней избой, начинался лес. Тьма в нём была не просто отсутствием света, она была живой.

Она дышала и терпеливо ждала меня, как зверь, притаившийся в засаде.

Дорогие читатели!

Приготовьтесь: этот роман заморозит ваше сердце, чтобы потом заставить его биться чаще!❄️

Ледяная магия, искры «от ненависти до любви» и тот самый опасный красавчик из славянских сказок, от которого мурашки по коже.

Если вы любите такие истории — жмите ❤️ и ныряйте в чтение!