Замуж за орка

Ния сидела на постели, вцепившись в мокрую от пота простыню, и слушала, как сердце колотится где-то в горле.

Собственный крик, вырвавшийся во сне, всё ещё жил в её голове. Она громко вдыхала и выдыхала, уставившись на свои дрожащие колени.

А потом она почувствовала запах гари. Тонкий, но едкий, совсем не похожий на запах догорающей свечи.

Ния медленно опустила голову.

Простыня под ней тлела. Чёрная дыра размером с ладонь, по краям — багровые угольки, которые гасли прямо на глазах, оставляя после себя пепельную кайму.

Она ударила по тлеющей ткани ладонью. Раз, другой. Ния зашипела сквозь зубы, но продолжала хлопать, пока угольки не погасли окончательно, оставив после себя только рваную дыру и горстку пепла на пальцах.

В комнате снова стало тихо. Птица за окном неуверенно подала голос, будто тоже боялась кого-то разбудить.

Ния выдохнула, прижала обожжённую ладонь к груди — к холодной от пота рубашке — и закрыла глаза.

Опять она видела этот сон. Мама стояла посреди белого-белого света, и свет этот вытекал из неё, как вода из разбитого кувшина. Мама худела, сохла, старела прямо на глазах: кожа обтягивала её скулы, глаза проваливались, волосы тускнели и падали на лицо седыми прядями. А свет всё тёк и тёк, и остановить это было нельзя...

Дверь распахнулась без стука. Ния открыла глаза.

Няня стояла на пороге в ночной рубахе, поверх которой наспех была накинута шаль. В руке она держала подсвечник с оплывшей свечой. Огонёк метался от сквозняка, то и дело выхватывая из темноты испуганные глаза няни.

— Чем пахнет? — спросила она, ещё не переступив порог.

Ния молчала.

Няня вошла, плотно прикрыв за собой дверь. Поставила подсвечник на сундук, подошла и присела рядом. Край кровати жалобно скрипнул под её весом.

— Покажи, — сказала она тихо, кивнув на руку, которую Ния всё ещё прижимала к груди.

Ния послушно протянула руку. Няня взяла её в свои — тёплые, шершавые, в мелких трещинках от постоянной работы — и долго смотрела.

Потом перевела взгляд на простыню. На обгоревшую дыру и осыпавшийся пепел.

— Опять? — тихо спросила она.

Горло перехватило так, что пришлось сглатывать несколько раз, прежде чем получилось выдавить:

— Я не хотела. Я спала. Мне приснилась мама, и...

— Знаю, — перебила няня.

Она отпустила руку Нии, встала, прошла к умывальнику в углу. Ния слышала, как плеснула вода, как няня шарила рукой в поисках полотенца. Потом та вернулась, села рядом и приложила к обожжённой ладони мокрую холодную ткань.

Ния вздрогнула. Холод отнимал боль, но взамен приносил что-то другое: противное, тянущее чувство, от которого хотелось отдёрнуть руку. Она подавила его и вместо этого посмотрела на няню. На её крупный нос, тяжёлый подбородок, седые волосы, выбившиеся из-под чепца. Когда няня перевела взгляд на Нию, ей захотелось сжаться в комок.

— Если Церковь узнает...

Няня не договорила. И не надо было.

Ния хорошо знала о том, что происходит с одарёнными магами. Церковь забирает их ещё детьми. Увозит в Золотую Башню, где они служат, пока не отдадут себя до последней капли света. Магия обходится дорого.

Ния втихаря читала об этом в отцовских книгах — тех, что стояли в дальнем углу, куда ей запрещалось заглядывать. «Трактат о природе светлой силы», «Цена магического дара», «Жизнь во служении Всевидящему». Так она узнала о жестоком законе магии: она всегда черпает мощь из жизненной силы мага и избежать этого невозможно.

Говорят, это великая честь, ведь Всевидящий даёт силу только самым достойным.

Нии было семь, когда мама вернулась однажды вечером бледная, шатающаяся, с чёрными провалами вместо глаз. Она слегла на три дня, а на четвёртый умерла.

Она была достойной.

Няня взяла подсвечник, поднесла его к простыне, осмотрела дыру со всех сторон. Потом решительно сдёрнула простыню, скомкала её и встала, унося с собой.

Она уже стояла в дверях, когда Ния окликнула её:

— Няня...

Та обернулась.

— А если... если я никогда не научусь? Если не смогу сдерживаться?

Няня посмотрела на неё долгим взглядом. Свеча в её руке мигнула, тени на стене качнулись.

— Сможешь, — сказала она тихо, — Надо.

Дверь закрылась.

Ния ещё долго сидела, прижимая к ладони мокрое полотенце. Потом перестелила постель и легла, уставившись в потолок. Она пролежала так до тех пор, пока птицы за окном не запели в полный голос.

Отец тоже не спал всю ночь.

Ния поняла это ещё до того, как вошла в кабинет, — по тому, как слуги шептались на кухне. «...опять до полуночи просидел над картами», «...гонца отправил на рассвете», «...велел приготовить вина покрепче».

Дверь была приоткрыта. Отец сидел за столом, заваленным бумагами. На нём была та же рубашка, что и вчера: мятая, с пятном у ворота. Волосы, тронутые сединой на висках, были слегка растрёпаны. На столе догорала свеча. Видно, он не заметил, как наступило утро.

Ния постучала костяшками по косяку.

Отец вздрогнул и поднял голову. Лицо у него было серое, под глазами мешки, на подбородке щетина.

— Ния, — он моргнул, будто пытаясь проснуться. — Ты рано.

— Ты не ложился, — сказала она вместо приветствия.

Отец выдавил кривую, невесёлую усмешку.

— Входи, — сказал он.

Ния вошла, прикрыв за собой дверь. На картах, разложенных на столе, она увидела северные территории — те самые, где заканчивались людские земли и начинались Пустоши. Кто-то — видимо, отец — обвёл чёрной тушью несколько точек. Ния узнала их: это были деревни, сёла, пограничные крепости.

— Что случилось? — спросила она прямо.

Отец откинулся на спинку кресла.

— Садись, — сказал он.

Она села напротив него. Вокруг пахло воском и старым пергаментом.

— Ты сам не свой последние дни, — сказала Ния.

— Я ищу выход, — сказал отец. — Которого, кажется, нет.

Он взял со стола один из листов, повертел в руках и отложил. Потом встал и подошёл к окну, смотря куда-то вдаль, на небо, обложенное тучами.

— Набеги тварей в наших краях участились, — сказал отец, не оборачиваясь. — Брешей всё больше. Три только за этот месяц, Ния. Три!

Нию это не удивило. Бреши между мирами не редкость, и хотя ей повезло никогда ещё не видеть их своими глазами и не встречать тварей, выползающих оттуда, она знала, что скоро это может измениться. Безопасная граница постоянно сдвигалась, несмотря на ожесточённое сопротивление. Даже самые безмятежные уголки мира в конце концов настигнут твари.

— Совет лордов решил, что нужен союз на севере. С орками.

Ния смотрела на него и ждала. Что-то в его голосе заставило её внутренне подобраться, как перед прыжком в холодную воду.

— Я заключаю договор с северным кланом, — сказал отец. — Мы даём им оружие, еду, признание. Они дают нам право проходить через их земли и защищают наши границы.

Пауза.

— И скрепить договор нужно браком.

Ния не сразу поняла, что он сказал. Слова доходили до неё медленно, будто плыли через густой туман.

— Браком? — переспросила она. — Чьим?

Отец обернулся. Глаза у него были усталые, но взгляд твёрдый, без тени сомнения.

— Твоим.

Внутри у неё всё сжалось в тугой узел.

— Я не могу, — сказала она. Голос прозвучал глухо, будто издалека. — Ты не можешь...

— Ния, пойми, — отец шагнул к ней. — Если мы не удержим границу, твари придут сюда. В этот дом. Никто не сможет нам помочь.

— Но замуж за орка?..

— Вождь не пойдёт на сделку, если не увидит серьёзность наших намерений, дочь.

Он присел на корточки перед её креслом, вздохнул и нахмурился, беря её за руку.

— Что с рукой?

— Обожглась, — сказала Ния.

Он посмотрел на неё долгим взглядом, прежде чем снова заговорить.

— Ния, — сказал он тихо. — Я не хочу тебя отдавать. Если бы был другой способ... Но его нет. А если ты останешься здесь... Даже если я смогу защитить тебя от тварей, Церковь не оставит тебя в покое. Там ты будешь в безопасности.

— В безопасности? — Ния не узнала свой голос. — Среди чудовищ?

Отец устало вздохнул, выпустил руку Нии, встал и отошёл обратно к столу.

— Орки — не чудовища. Они суровые, грубые, с другими нравами, они не знают Всевидящего... Но они не чудовища. Не как те, что лезут из Брешей. И они отличные воины. Мы выживем благодаря им.

Ния смотрела на его широкую сутулую спину и чувствовала, как внутри неё поднимается что-то тяжёлое. Она хотела закричать, разорвать все эти карты, сжечь эти бумаги.

Вместо этого она встала и спросила:

— Когда?

— Через два дня он будет здесь. Вы поженитесь, и ты уедешь с ним.

— Два дня? — эхом отозвалась она.

Ноги плохо слушались, подкашивались в коленях.

— Чем быстрее, тем лучше. Для всех нас.

— Как его имя?

Отец обернулся. В глазах у него мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с уважением.

— Гром, — сказал он.

Ния кивнула, словно это имело какое-то значение. Словно знание о том, как его зовут, что-то меняло. Она повернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Ноги сами привели её обратно в комнату. Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней лбом, чувствуя почти исцеляющий холод. Но этого было недостаточно, чтобы унять жар, щекочущий под кожей.

Ния постояла ещё немного, прислушиваясь к тому, что творилось внутри. Был страх. Была злость. И было что-то ещё, чему она не могла подобрать названия: что-то горячее и кипучее, отчаянно рвущееся наружу.

Она обернулась. Её взгляд упал на ближайший подсвечник. Она медленно выдохнула, пытаясь подавить горящий зуд под кожей, но огонь всё равно вспыхнул и вытянулся вверх тонким языком.

Ния застонала от разочарования. Отец прав. Ей ни за что не скрыться от Церкви.

Сундук стоял раскрытым в углу комнаты. Вокруг на полу громоздились стопки белья, а на кровати шуршащим ворохом кружев и шёлка лежали платья. Послезавтра Ния наденет одно из них, чтобы стать женой орка.

Она смотрела вокруг и не понимала, что брать с собой. Тёплые вещи? Там, на севере, холодно. Книги? У орков наверняка их нет. По крайней мере, не тех, что она сможет прочесть. Мамин гребень?

Она медленно провела пальцем по зубьям — те тихо запели. Ния сунула гребень в сундук. Потом вытащила обратно. Сжала его так сильно, что насечка больно впилась в ладонь. И снова опустила в сундук.

— Не накручивай себя раньше времени, — раздалось за спиной.

Она вздрогнула. В дверях стояла няня — коренастая, седая, в неизменном сером платье. В руках она держала узелок, перевязанный бечёвкой.

— Я не накручиваю, — ответила Ния, и голос её предательски дрогнул.

Няня закрыла дверь, прижалась к ней спиной, замерла на мгновение, словно проверяла засов. Потом подошла к Нии, взяла её за плечи, развернула к себе.

— Дыши. Спокойно. Вдох-выдох.

Ния послушно вдохнула и уловила кисловатый, лекарственный запах. Он шёл от узелка.

— Что это? — спросила она.

Няня развязала бечёвку. В узелке оказался тёмный стеклянный пузырёк, заткнутый пробкой. Она вынула его, держа бережно, как птенца.

— Вот, — сказала она. — Твоё спасение на первое время.

Ния вглядывалась в пузырёк и ничего не понимала. Стекло было тёмным и мутным, сквозь него не было видно, что находится внутри.

— Что это? — переспросила она.

— Чтобы не понесла раньше времени, — няня говорила буднично, как о погоде. — Будешь пить по глотку каждый день. Не пропускай.

Слова упали, как камни в воду. Ния смотрела на няню и не могла осмыслить услышанное.

— Няня...

— Цыц. Слушай, — няня взяла её за подбородок, заставив посмотреть себе в глаза. — Ты едешь не в гости. Ты едешь в чужие земли. Сначала надо освоиться. Вот станешь там своей, а там и решай, нужен ли тебе ребёнок от этого орка.

— А если... — голос Нии сел, пришлось откашляться. — А если он захочет?

— Захочет чего? — няня усмехнулась. — Переспать? Переспите. Не для того женятся, чтобы в глаза друг другу смотреть. Но ты ему не корова племенная. Ты леди. У тебя есть голова на плечах. Вот и пользуйся ей.

Она взяла руки Нии в свои и крепко сжала их вокруг пузырька.

— Спрячь куда-нибудь. В платье заверни, в бельё. Чтоб не нашли случайно.

Ния долго смотрела на их сплетённые руки.

— Няня, — тихо сказала она. — Я боюсь.

Няня притянула Нию к себе и прижала её голову к своей груди. Какое-то время они просто стояли посреди комнаты среди ворохов тряпья и открытых сундуков, а няня гладила её по спине, как в детстве, когда Ния падала, разбивая коленки.

— Бойся, это правильно, — сказала няня, выдыхая ей в макушку. — Страх глаза открывает.

Ния кивнула. Горло сдавило так, что слова не шли. Няня отстранилась, ещё раз оглядела её, поправила выбившуюся прядь. Потом кивнула сама себе и направилась к двери. У порога остановилась.

— Не забудь, — обернулась она. — Каждый день, по глотку.

Дверь закрылась. Шаги в коридоре постепенно удалились и затихли. Ния осталась одна с холодным пузырьком в руке.

Она поднесла его к солнечному лучу. Жидкость внутри колыхнулась, бурый комок на дне медленно перекатился и снова замер. От жидкости пахло травами и чем-то ещё, от чего слегка кружилась голова.

Ния опустила руку.

Всё вдруг стало слишком настоящим. До сих пор ей удавалось притворяться, что всё это происходит с кем-то другим, не с ней. Было так легко игнорировать разговоры за ужином, бумаги, которые подписывал отец, примерки свадебного платья. Но вес пузырька в ладони оказался слишком реальным.

Она подошла к сундуку и откинула крышку. Внутри уже лежали стопки белья, туго свёрнутые и перевязанные лентами. Ния зарыла пузырёк глубоко, между двумя стопками, накрыла сверху парой сорочек. Придавила тяжёлым шерстяным платком. Потом закрыла крышку, села на неё и уставилась в стену.

«Каждый день, по глотку».

Она не знала, захочет ли когда-нибудь ребёнка от мужа-орка. Она не хотела даже думать о том, что ей придётся делить с ним постель. Но от осознания того, что у неё была защита, хотя бы на первое время, стало чуть легче.

Как будто у неё всё же оставался выбор. Хотя бы в чём-то.

Она вышла во двор, когда солнце уже перевалило за полдень и тени легли поперёк дороги — ровные, словно по линейке.

Ноги сами вынесли. Не могла больше сидеть в комнате, среди этих стен, которые ещё вчера казались ей вечными и незыблемыми.

Ния шла, не разбирая дороги. Прошла мимо конюшен — оттуда пахло лошадьми, сеном, кожей сбруи, и этот запах был таким привычным, таким щемяще детским, что у неё защипало в носу. Дальше, к старой яблоне, которая росла у забора. На ветках висели редкие жёлтые плоды, поклёванные птицами.

Ния сорвала одно и надкусила. Мякоть оказалась рыхлой и кислой.

Дальше был пруд. Маленький, почти заросший, с дощатым мостком, на котором она в детстве ловила головастиков. Сейчас мосток почти сгнил, доски просели, и Ния не решилась ступить на него. Она просто стояла на берегу и смотрела, как ветер гоняет ряску, сбивает её в зелёные островки и снова разгоняет.

Ей хотелось запомнить всё. Каждую мелочь. Как пахнет вода — тиной, прохладой, рыбой. Как гортанно и тревожно кричат грачи в роще за прудом. Как щиплет ноги крапива у тропинки.

Она хотела напитаться этой землёй, вобрать её в себя, чтобы потом, там, закрыть глаза и вспомнить.

Но чем дольше она стояла, тем яснее понимала: не получается. Дом уже оставался позади. Отслаивался от неё, как старая кожа. Всё это — пруд, яблоня, конюшни — останутся точно такими же. Ничто не заметит её отсутствия. А она будет где-то там, где пахнет иначе и где птицы поют совсем другие песни.

Ей вдруг стало холодно, хотя солнце ещё грело. Она втянула голову в плечи и обхватила себя руками.

— Ния!

Требовательный голос няни донёсся со стороны дома. Ния обернулась. Няня стояла на крыльце, приставив ладонь козырьком ко лбу.

— Простынешь! Иди в дом!

Ния помахала ей рукой — иду, мол, — но с места не сдвинулась.

Она ещё раз оглядела двор. Вот здесь, под этим окном, они с няней сажали ноготки. Ноготков давно нет, одни сорняки торчат. Вот на этом заборе она сидела верхом, свесив ноги, и смотрела, как отец уезжает по делам. Забор тогда был новым, пах смолой. А теперь почернел и покосился.

Всё течёт и меняется. И она течёт вместе со всем, только почему-то кажется, что течение несёт её в бездну.

Ния повернулась и пошла к дому. Медленно, не спеша. Вдавливала каблуки в землю, чтобы оставить следы, стараясь не думать о том, что уже завтра их затопчут, сравняют, и никто не обратит на них внимания.

Няня ждала на крыльце. Ния подошла, но ничего не сказала. Няня смотрела на неё, и в её выцветших глазах было понимание. Она только тяжёло вздохнула, подхватывая Нию под локоть.

— Пойдём, — сказала она. — Ужин стынет.

Ния кивнула. Шагнула через порог, прошла через залу, поднялась по лестнице.

Она толкнула дверь в свою комнату.

Там всё было по-прежнему: сундуки, одежда, разбросанная на постели. Всё говорило о том, что завтра эта комната закроется и будет стоять и пылиться пустая, ждать неизвестно чего.

Ния подошла к окну и отодвинула занавеску. Во дворе уже зажгли факелы — двое слуг ходили с длинными шестами, зажигая один за другим. Огоньки расползались по двору, как светлячки.

Где-то там, за горизонтом, лежал север. Там жил человек, которого она никогда не видела, но который уже назывался её женихом.

Ния смотрела на огоньки и думала: зажигают ли у них факелы по вечерам? Или они сидят в темноте, как звери?

Глупая мысль. У всех есть огонь.

Но отчего-то эта мысль её не отпускала. Она представляла себе тьму, холод, каменные стены вместо привычного домашнего тепла, и внутри всё сжималось в тугой узел.

Ния отошла от окна и уткнулась лицом в подушку, вдыхая запах чистой ткани и слушая, как тикают часы в гостиной внизу. Она напрочь забыла про ужин.

Она закрыла глаза и провалилась в сон, полный холода, тревог и зелёной кожи.

Солнце стояло уже высоко, когда показался отряд.

Ния замерла у окна в отцовском кабинете, вцепившись пальцами в подоконник. Камень был холодным, нагреться не успел — утро выдалось ветреным, и тепло уходило быстро.

Сначала она увидела пыль. Серое облако ползло над дорогой, медленно, но неотвратимо приближаясь к поместью. Оно росло, ширилось, заслоняло собой кусты у обочины. Потом из пыли проступили фигуры.

Она ожидала чего-то другого. Может, дикого скрежета, боевых кличей, звериных шкур, развевающихся на ветру. Но отряд двигался в полной тишине. Слышалось только поскрипывание седел и цокот копыт по утрамбованной земле — и тот какой-то глухой, словно лошади ступали не по твёрдой дороге, а по толстому слою пыли.

Ния насчитала двенадцать всадников. Все крупные — даже на расстоянии было видно, что люди рядом с ними кажутся подростками. Лошади под орками тоже были не такими, как в отцовской конюшне: низкорослые, косматые, с широкими крупами. Такие лошади, наверное, не боятся холода, подумала Ния.

Отряд въезжал во двор.

Тот, что был впереди, спешился первым. Даже со второго этажа было видно, как он двигается — без лишних движений, экономно, словно каждое мышечное усилие просчитано заранее.

Орк спрыгнул на землю и замер. Повернул голову, окидывая взглядом окна, словно знал, что за ним наблюдают. Ния быстро отшатнулась. На секунду ей показалось, что их взгляды встретились.

Сердце стучало где-то в горле.

— Идём, — отец наконец поднялся.

Он свернул бумаги в трубку, сунул в футляр на поясе, одёрнул камзол.

— Чем быстрее начнём, тем быстрее закончим.

Ния кивнула. Горло сжалось так, что говорить было невозможно.

***

В большом зале всё ещё было прохладно.

Окна выходили на север, и солнце сюда почти не заглядывало. Пахло воском и старой кожей — вчера здесь долго разбирали припасы для северных гарнизонов.

Ния встала чуть позади отца, как учили: леди не выходит вперёд, леди ждёт, когда её представят.

Орки медленно вошли.

Сначала двое — те, что поменьше, с длинными ножами на поясах. Они встали у дверей, справа и слева, и принялись оглядывать зал: окна, балки под потолком, лестницу, ведущую на второй этаж, дверь в боковой коридор.

Потом вошли ещё четверо. Эти были крупнее, с топорами за спиной. Они не стали осматриваться, просто прошли вглубь зала и встали полукругом, лицом к двери.

И наконец вошёл он.

Когда он переступил порог, Нии показалось, что в зале стало теснее.

Отец говорил, что орки крупнее людей. Но слова и реальность — разные вещи. Этот был выше отца на две головы, с такими широкими плечами, что дверной проём едва пропустил их. Кожа серая, с зеленоватым отливом. Глаза жёлтые. Волосы чёрные, длинные, стянутые в тугой узел на затылке. Несколько прядей выбились, лежали на плечах, и Ния вдруг заметила, что они блестят, чисто вымытые и ухоженные.

Орк остановился посреди зала, не дойдя до отца шагов пять. Слишком далеко для приветствия, слишком близко для почтительного ожидания. Просто встал там, где захотел.

Отец шагнул вперёд, протягивая свёрнутые бумаги.

— Вождь Гром. Рад видеть тебя в своём доме. Дорога была долгой?

— Дорога всегда долгая, — орк даже не посмотрел на бумаги. — Вопрос решён?

— Все формальности соблюдены. Церковь дала согласие, земли определены, рудники...

— Хорошо, — перебил Гром.

И тогда его взгляд сместился и нашёл Нию.

Она стояла неподвижно. Не могла пошевелиться. Под этим взглядом кожа на затылке стянулась. Захотелось проверить, на месте ли гребень в волосах, не выбилась ли прядь, не дурацкое ли на ней платье, но она заставила себя не двигаться.

Смотреть в глаза орку было страшно. Но она смотрела.

Секунду. Две. Три.

Орк отвёл взгляд первым.

— Она здорова? — кивнул он отцу. — Очень тощая.

Ния почувствовала, как щёки вспыхнули от злости. Пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Но отец сжал её локоть прежде, чем она успела открыть рот.

— Моя дочь здорова и готова выполнить свой долг.

Гром хмыкнул. Звук был короткий, без намёка на веселье. Он снова повернулся к отцу, и Ния перестала для него существовать.

Из-за его спины выскользнула фигура, которую она раньше не заметила. Женщина.

Тоже орк, но мельче, стройнее, с коротко стриженными волосами и шрамом через всю левую скулу. Шрам выглядел старым и давно зажившим, просто белая полоса на серо-зелёной коже. Одежда на ней была мужская: кожаная куртка с металлическими пластинами, грубые штаны, высокие сапоги. На поясе висел нож с потёртой рукоятью.

Женщина смотрела на Нию в упор, оценивая как вещь. Под этим взглядом ей захотелось стать меньше, желательно, слиться с ближайшей стеной.

Орчиха разглядывала её какое-то время, а потом перевела взгляд на Грома, чуть заметно качнув головой. Мол, смотреть не на что.

Рядом с ней топтался ещё один орк — на вид старше, чем Гром, с седеющей щетиной на подбородке, которая росла клочьями, а не сплошным покровом, как у людей. Глаза у него были маленькие, глубоко посаженные, и смотрели они не на Нию и не на отца, а по сторонам. Он быстро вертел головой, запоминая каждый гвоздь в стене.

— Ургал, — негромко окликнул его Гром.

Его голос был низким и плоским, без интонаций.

Орк дёрнулся, словно его поймали за чем-то постыдным, и уставился в пол.

Отец кашлянул, привлекая внимание.

— Завтра в полдень прибудет храмовник. Церемония будет короткой. Если хотите, можете добавить что-то своё. Что-то из своих традиций...

Гром посмотрел на отца так, будто он сказал какую-то глупость и покачал головой.

— Нет, не хотим.

— Комнаты для гостей в восточном крыле. Там достаточно места для всех. Вас проводит...

— Не надо, — нетерпеливо перебил Гром. — Найдём.

Гром двинулся к выходу. В зале сразу стало просторнее. Ния с облегчением выдохнула и поняла, что дрожит.

Орчиха задержалась на секунду, снова скользнув взглядом по Нии, и вышла следом. Остальные потянулись за ними.

Отец вертел в руках бумаги и смотрел на дверь.

— Он грубоват, — сказал он тихо. — Все орки такие?

Ния молчала.

Перед глазами всё ещё стояли эти жёлтые глаза. Этот холодный, оценивающий взгляд женщины со шрамом, от которого внутри всё сжималось в тугой узел.

А искреннее замешательство отца делало всё только хуже.

Ей хотелось спросить у него, зачем он отдаёт её тем, кто их ненавидит. Но она понимала, что ей не понравится ответ.

Она совсем ничего не знала об этих существах и о мужчине, за которого завтра выйдет замуж. Теперь она сомневалась в том, что сам отец понимает, на что он заставил её подписаться.