Записки бывшего афериста или витязь в еврейской шкуре.

После прихода из армии застал в родном альма матер смятение умов. Ну да, институт, не был готов к приему взад такого количества дембелей. Деканат ходил кривовато, болезненно морщась, так как его регулярно мудохали почем зря. Комсомол притих. Партия ушла в подполье. То есть, отправив всех студентов в армию, институтское начальство оказалось совершенно безоружным перед этими оскотиненными человекообразными. Главная угроза: отправить в войска сошла на нет. К тому же, ну чем можно урезонить дембеля в институте? Да ничем. В наряды не отправишь, дисбатом не пригрозишь. И выгнать нельзя-закон такой. Ректорат грезил публичными казнями и передвигался вприпрыжку. А то могли и по шее дать. А тут опять напасть: в колхоз надо слать кого-то. А кого? В приказном порядке нельзя-свобода, мать ее ети, наступила. А сверху жмут. И начальство принимает роковое решение: А давайте пошлем залетчиков! Ради индульгенции. Сказано-сделано.

То, что я попал в нужную компанию, я понял еще на предколхозном инструктаже. На трибуне что-то неслышно бубнил декан. В зале стояли клубы табачного дыма, слышались здравицы и звон стаканов. Народ спокойно перемешался от застолья к застолью, некоторые шлялись по трибуне. В общем, обстановка напоминала казарму «партизан». Даже портяночные ароматы присутствовали. Декан гундосил страшилку про то, как два студента в прошлом году вскрыли ночью сельпо и выпили весь запас сельской бормотухи. Деньги за выпитое аккуратно положили на прилавок. Там и заночевали. Поутру их отнесли в обезьянник, но они так его заблевали, что местные Аниськины выкинули их на улицу и, умиленные фактом оплаты, не завели уголовного дела. Наконец, он не выдержал.

— МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК! ДА! ВОТ ВЫ!

— Йа?

— ДА ВЫ! ВАМ ЧТО, НЕИНТЕРЕСНО?

— Валентин Петрович, я эту историю знаю, это я там и был, в сельпо. Вы лучше другим расскажите.

После чего возвращается к прерванному разговору. Декан минуту стоит с открытым ртом, потом глухо матерится про себя и отваливает. Его уход остается незамеченным. Сборы мои были недолгими. Сентябрь. Едем куда-то на юг, Халябаля что ли. Где-то между Волгоградом и Астраханью. Много ли мне надо? Много. Две пары джинсов, пара маек и трусов, два рюкзака и две сумки с водкой. Я-то думал, что поражу попутчиков своей мудростью. Опять ошибся. На перроне стоял грузовик, откуда толпа из рук в руки передавала в вагон ящики с водярой.

Командовал действом высокий джентельмен с внешностью и манерами молодого Байрона. Дюс его звали. Впоследствии, мой друг на долгие времена. Дюс окинул благожелательным взглядом мою застывшую фигуру с двумя позвякивающими рюкзаками (один сзади, другой спереди) и парой громоздких сумок, кивнул (то есть дресс и фейс контроль пройден) и жестом пригласил присоединиться к процессу. При погрузке Дюс торопил всех.

— Давайте живее! Десять минут до отправления, а мы еще ни в одном глазу!

Проводник, как увидел это, смог только мычать. Дюс сунул ему пузырь и царственно дал отмашку кистью-мол, исчезни. И проводник исчез. В вагоне мы его не наблюдали ни разу за всю дорогу.

Кстати, о Дюсе. Как и кто его делегировал в начальники-никто и не понял. Формально он был никто. Командовать назначен нами был комсомольский вожак, аспирант Агван, который ушел в запой еще на перроне и не вышел из страны розовых слонов до самой Москвы. Но. То, что мы вернулись все, здоровые, целые-целиком заслуга Дюса. Не обладая никакими способами карательного воздействия, он управлял этой вольницей свободно и умело, как бы походя. И слушались его беспрекословно. Что называется, врожденные лидерские качества. Жизнь только развила их-Дюс. теперь хозяин крупной дорожностроительной компании в Индии. По образу своему это был настоящий белый сахиб. Передвигался он с тросточкой, степенно. Мало того, он прихватил с собой слугу-колоритнейшего персонажа лет тридцати по имени Хохол. Мастера спорта по конному троеборью, отсидевшего три года за мошенничество. Пьянь страшная к тому же. Представляете лексикон? Лошадник и уголовник в одном флаконе. Но колоритен до невозможности. Приехал в костюме, сорочке и галстуке, в которых и провел с нами весь месяц, не снимая. В нем же и спал в ковылях, воровал кроликов, итд итп. К исходу смены Станиславский свое пенсне бы прозаложил, что бы заполучить его на роль Барона в своей постановке пьесы «На дне».

В общем, сели, накатили, тронулись. В углу жалась несчастная стайка баб (штук пять) обалдевшая от такого соседства. Дюс сразу пресек всякую фривольность, объявив их сестрами. Усестрил явочным порядком. Из состава сестер была им назначена старшая. Сестра-хозяйка, если так можно выразиться. Выделено отдельное купе в девичью светелку.

В 10 вечера Дюс глянул на часы.

— Кать, детское время кончилось-гони их спать.

Девки заныли:

-Ну Андрюшенька, ну еще полчасикааааа!

— Я кому сказал?! Ну-ка брысь!

Дамы уныло поплелись в опочивальню.

По ходу движения все перезнакомились на тему: "а тебя за что?". Поскольку ехали, повторюсь, одни залетчики, послушать было что. Мне особо и рассказывать не стоило: я «прогремел» на весь институт. Увел у завкафедрой физики его аспирантку. Мало того: был им застигнут в кабинете физики In flagrante delicto. Мы со Светой как раз облюбовали прибор Реомюра в углу, когда он ворвался. Мамлючков, низкая душа, наябедничал, что я сломал прибор. От этого предожение «пойдем поломаем прибор Реомюра» на долгие годы стало в институте синонимом резкого , скоропалительного перепихона.

Время было уже к трем, народ заскучал без женской ласки. Меня, как корифея-блудодея, подкололи, я взвился и вызвался нагнать баб. 
Дюс отвел меня в сторону.

— Макс. хорош. Какие бабы в три ночи в поезде? Угомонись.

— Анихера. Я пшел.

— Ну смотри. А то, давай я все в шутку оберну? Авторитет не пострадает.

— Не.

Первый тамбур я преодолел , бормоча под нос: "Собирайтесь девки в кучу, я вам чучу запиздрючу! Не хотите, девки, чучу? Я вам чачу запиздрячу!"
Во втором тамбуре энтузиазм и вера в себя схлынули , и до меня доперло, как же Дюс был прав. Действительно, какие бабы? И куда звать? Чем манить?

«-Милости просим! У нас там 60 пьяных мужиков истосковались по женскому теплу? Заманчивое предложение, нечего сказать. Такие завязки сюжета в порнухе прокатывают, разве что. В реальной жизни,  чаще всего, они излагаются в протоколе.

Уныло брел я по пустым вагонам. И вдруг...
Полная плацкарта пьяных баб. Дым коромыслом. В углу жмутся три задроченных очкарика. Мираж. Я помотал башкой. Виденьене рассеялось.
«Текстиль» -автоматически отметил я про себя.
Тоже в колхоз едут. Тут меня заметили. Грозно сведя брови, личинки ткачих требовательно вперлись взглядами в мой гульфик. Я автоматически прикрыл сокровенное ладошками. Но взял себя в руки.

— Тээээк. Бабы, Стройсь! Равняйсь-смирна! В колонну по одному, за мной! Шаааагом-марш!

Почуяв силу и сноровку, дамы покорно потянулись за мной. Колонна растянулась на два вагона. Перед дверью в наш, я остановил шествие, мол, щазз!
И пролез в вагон с понурым видом. Толпа встретила унылым «Уууууу!!!!».
Дюс пожал плечами-мол, чудес не бывает.

— Что, не вышло?

— Ну не совсем...

— ?!

— Считайте!

Жестом фокусника я распахнул дверь.

- Раз!
- Как звать? 
- Света!
- Заходи!
- Два!
- Таня!
-Три, четыре, пять…

42. По слогам. Сорок две. Бабы. 

Потом кто то вякнул, что, мол, и я бы... Подумаешь...

Дюс сразу оборвал завистника.

— Знаешь, Саш, я вот не хочу от тебя слышать ничего дурного про человека, кто в три часа ночи, в поезде «Москва-Астрахань», за десять минут снял 42 бабы. Вообще ничего. Он сделал чудо, а как-это его дела. Так что засохни, мой тебе совет.

По дороге меня срубило. Загрипповал. Температура под 40. Бред. Парохода вообще не помню. Дюс не выдал местным коновалам, наверное, потому я и жив. Вызвал как-то скорую, купил у них капельницы, медикаменты и сам колол и выхаживал (мама-врач у него, так что все было на должном уровне).

Тащили меня на носилках, кои сперли у речного ОСВОДА. Оклемался в два дня. По прибытию выяснилось, что соседями нашими по бараку будут астраханские ПТУшницы. Милые, скромные, чистые разумом девочки. В первый же день на их двери появилась надпись.

«АТАС, МЕНТЫ, МЕНЯЙ ПОХОДКУ!"

А из окон потянулся дым с знакомым ароматом. Особо продвинутые сторонницы ЗОЖ, кому дыма было мало, бегали поутру на первую дойку и варили коноплю в парном молоке. Потом целый день ходили, как пыльным мешком по голове нахлобученные. Идиллия. Сельская пастораль. К нам поначалу отнеслись настороженно-зловеще. Мол, готовьтесь студенты. Будет вам Татьянин день. Оказывается, у местных пейзан доброй традицией считалось в первый день дать студентам почувствовать свою любовь. Приходили с чувствами всем селом и давали. За годы это настолько вошло в традицию, что воспринималось, ну как Новый год. Или Первое сентября. Типа: 1 сентября-отправляем детей в школу, 31 декабря-напиваемся, 12 сентября-мудохаем студентов.
Но.

Но в этот раз приехали неправильные студенты. Среди прочих там было два персонажа. Один (Саша) -ростом под метр шестьдесят, но с 4х лет занимался каждый день мордобоем. Второй: парнишка из Люберец (мы до поездки были незнакомы, хоть и земляки)
Я слышал про него. Кличка: Вася-дюжина. Он как-то положил 12 качков из соседнего района. Минуты за две. Человек вообще бил один раз. Бам-тело. Такой славянский шкаф, но очень быстрый. Сальто назад прогнувшись с двумя гирями по 32 кило в руках при мне делал. Из положения стоя. Запросто. Смотреть в поезде, как эти сверхлюди вязку рук в обезьяне отрабатывали, совершенно невозможно с похмелюги было. Башка кружилась и мутило. 

Ночь. Костер. Я, по обыкновению, что-то вещаю. Вдруг, на границе света появляются добрые лица гостеприимных аборигенов. Я прерываюсь на полуслове.

— Полундра.

Вася с Сашей встают и успокаивающим жестом останавливают подъем.

— Сидите.

Дюс смотрит на них.

— Точно помощь не нужна?

— Не. Справимся. А то травмы будут.

Поворачиваясь ко мне:

— Рассказывай, мы быстро.

Я: Ээээ, не, ну я из Люберец.

Дюс-резко:-да хоть из Валгаллы. Сиди. Продолжай.

Эти двое, подбадривая местных, уводят их подальше. Темнота взрывается дикими воплями. Такое ощущение, что там роту солдат кастрируют ржавым шанцевым инструментом. Вдруг, из тьмы вылетает совершенно обезумевшее существо с вытаращенными глазами и, не разбирая дороги, бежит сквозь костер. Мама, да что они там делают-то с ними? Через пару минут толпа разбегается. Те, кто на ногах. Парни возвращаются к костру. Ни царапины на обоих.
Мне:
— Мы ничего не пропустили?

Село потом вымирало при нашем приходе. Нелюди. Ладно бы стенка на стенку. Отправили двоих, те загасили село, а остальные даже жопу не подняли. Мне потом дедок все пенял в сельпо-мол, не по людски этих зверей на людей было травить. Я ему:

— Да ты что, диду? Это ж у нас самые дохлые были! Потому и послали их, вас жалеючи. Никого ж не убили? Во! А ты бы знал, что в прошлый раз. Кишки на деревья… Эээээххх, ладно, что говорить.

Дед онемел. Мелко перекрестился и бочком-бочком из магазина.
На следующий день приперся председатель совхоза и ну орать, да ногами топать. Мы зачарованно внемлили, придя в восторг от его выговора.  Местный начальственный прононс заменял букву "В" на "У".
"Иуаноу, Петроу..."
По его уыходило, что нам надо было рожи подстаулять да спасибо за науку гоуорить. А то его робяты уси на бюллютне. Робыть некому. Помидор сгниет. Кавун перезреет. Дыня стухнет. Дали у дыню и председателю. Шоб нежнее был. И унимательнее к людЯм. 

Птушницы растаяли и повисли на плечах героев. Но мне приглянулась врачиха-студентка меда из Астрахани. Главное: у нее был отдельный вагончик! С душем!!!  Этого было вполне достаточно для глубокого искреннего чувства. Поначалу, у нас не задалось.
Одна из отроковиц упилась молоком до отвалу. И отвалилась. И тут-то Ната-медичка жидко обкакамши. Все ее реанимационные действия свелись к тому, что она скакала, мелко тряся крупом, вокруг пациентки и визгливо причитала: «Миленькая, только не умирай! Миленькая, потерпи!»

Впечатленные такой квалифицированной медпомощью, мы с Дюсом взялись за дело. Я поскакал за грузовиком. Дюс рылся в медикаментах, глухо матерясь, так как Ната вообще не помнила, где у нее что. Нашел что - то, кольнул. Телка задышала. В больницу мы прикатили всей теплой компанией. Вышел заспанный врач. Я предоставил слово Наташе.

— Аыыыыввууууыыымммм! -авторитетно начала она.

Врач поднял бровь.-

— Вам плохо?

— Нннуммаааввоооннонаих!

— Чего?

Я отодвинул невменяемую эскулапшу.

— Вон пациентка.

— Что там?

— Анафилактический шок. Похоже, передозировка конопляного молока.

— Знакомо. Что кололи?

— Гормоны. Преднизолон.

— Угу. Вы врач?

— Нет. Вот врач.

— ЭТО?! Вы издеваетесь?

— Правда!

Наташа поначалу была взбешена этим диалогом. Я ее, видишь ли, подставил. Но-недолго. Сдалась через пару дней. Я ,наконец, приник к заветному душу. Поутру (шепотом)

— Только никому!

— Обижаешь!

Открываю дверь. Там все. Меня хватают на руки, качают,  и совершают «круг почета». Факельное шествие. Барабанный бой. Наташка в шоке. Потом, махнув рукой, хохочет вместе со всеми. Аж в Москву потом ко мне ездила. Но,без дефицита душевых, того эффекта уже не было.
Дикий прапор. 
Но скоро наступили трудные времена. Водка кончилась. Антиалкогольная компания была в самом разгаре и в сельпо ее не видели уж полгода как. Самогон у мстительных местных покупать было смерти подобно: нам бы его на крысином яде настояли бы. В каждом доме, почитай, память о нас жила. И болела. И тут… Сам себе не верю. Причем, несколько раз у народа спрашивал-подтверждают. Они после истории с бабами в поезде уже ничему не удивлялись. Мистика какая-то. Короче: я нашел в кустах квасную бочку на колесах, полную тархунового спирта. С тех пор от запаха тархуна меня с души воротит. Вот уже двадцать с лишним лет. Но тогда! Сперли мы его чисто: операцией руководил Дюс. Все просчитал, молорик, Даже следы замели ветками. Кстати, чье было богатство-мы так и не узнали. Алкоголизм вновь расцвел пышным цветом. Как-то ночью, проезжающий мимо прапор на ГАЗ 66 притормозил, на свою беду, спросить дорогу. Ему поднесли. И он остался. Через неделю кусок одичал, вырыл себе нору, выл ночами на Луну, питался подаяниями и потравой колхозных полей.  Тархуном от него несло за версту. Пытались его приручить-но сделался буен. Тогда отдали ему флягу из под сметаны (50л) со спиртом и отстали. Более счастливого человека я не видел никогда. Ни до, ни после. А у нас образовался транспорт. 

Как-то ночью сильно захотелось еды. А все сожрали. Недолго думая, мы с Дюсом сели в "Газон" и поехали на охоту. Идея была надавить себе в полях свежей говядинки. То есть, мы разгонялись по полю и неслись на стадо коров. Хер там. Вам когда-нибудь переходило дорогу стадо? Помните эту лень, неторопливость, эти ступорозные взгляды из-под рогов, эту кучу навоза перед машиной? Так вот,это все буффонада. Спектакль. Вам просто показывают ваше место под луной. Как только дело доходит до серьеза, как в нашем случае, они становятся прыткими и прыгучими, как кузнечики. Мы раз пять повторяли попытки: ни одну даже не задели! Только пастух нам исхлестал кнутом весь тент. Мужественный человек, нечего сказать. С кнутом наперевес под грузовик бросаться: это вам не мышка пукнула.

— Вот потому-то они танки в 41м под Москвой и остановили-пробормотал Дюс, разворачиваясь. Оценив мужество, мы свалили, несолоно хлебавши.
В поля меня особо не брали. Точнее, один раз я там был. Полчаса пособирал. Наскучило. Ну и устроил там Томматину-ту, что в Испании раз в году празднуют. Вытоптали полгектара, расстреляли весь помидорный боезапас и пошли мыться в пруд, ничего не собрав.

В обед дед на мерине привозит бидоны с обедом. Мерин-явный буддист. Он видел все, его уже ничего не интересует и не может удивить. Он никуда и никогда не торопится. Глядя на него, не верится, что он вообще куда-то скакал. Только брел или волочился. Хохол (мастер спорта по коныкам, напоминаю) пошептался с Дюсом. Дюс налил деду тархунной отравы. Дед с удовольствием отравился и занюхал рукавом. Повторили. Лепота. Пока дед злоупотреблял, Хохол распряг животное и вскочил верхом. Мерин удивился. Взбрыкнул. Не тут-то было: железная рука жокея быстро привела лентяя к послушанию. Хохол дал ему шенкелей. Ополоумевший мерин рванул с места с пробуксовкой. Хохол гнал его прямо на изгородь. Конь явно пытался ему что-то объяснить. Но его никто не слушал. Со стороны этот незримый диалог между конем и всадником читался совершенно явно.

— Ты сбрендил?

— Давай!

— Убьемся ж нахрен!

— Не пизди!

— Да я ни в жизнь!

— Молчать!

— Эххххбллллля!

Перед препятствием Хохол как-то хитро пнул пятками скотину -и! Они перепрыгнули!

Конь аж обернулся. Такой недоуменной морды у лошадей я не видел никогда.

— Это я?!!! -читалось на ней.

Обратно они взяли барьер уже без напряга. Дед подвывал рядом, закусив зубами шапку. Подъехав, Хохол лихо соскочил с коня, похлопал его по морде и кинул поводья вознице. Ополоумевший дед попытался запрячь скотину в телегу. Не тут-то было! Резвый рысак, возомнивший о себе, не хотел в привычное ярмо. Мы чуть не сдохли от хохота с этой картины.
Всего, что было, и не опишешь. Одно знаю точно: после нас совхоз категорически отказался от такой «шефской помощи».

Глава 3 ИДИОТИЗМ СЕЛЬСКОЙ ЖИЗНИ

Намедни виделся с Гордеем. Из «Манго-Манго» Тот опять поразил оригинальностью наряда. Какие-то комбинезоны, береты a-la Че Гевара, шейные платки и прочее.

— Интеллектом надо выделяться, Эндрю, а не попугайностью расцветки.

— Это сценический образ.

— Ты так вжился в него, что не различить, где он, а где-ты.

— Ты не первый, кто мне это говорит.

— А кто был первый?

— О! Это были такие люди! Народ, можно сказать. Соль земли. Поселяне. Колхозные мужики.

— Где это ты с ними пересекся?

— А на практике. Я ж Сельскохозяйственную Академию украшал своей персоной. Ну, нас и окунали в атмосфэру, тэк сказать.

— «Хорошо, в краю родном, пахнет сеном и говном?».

— В точку! Я о говне, собственно, и рассказ начал.

— Ну, где село, там и…

— Ну вот. Позвали нас на практику. А во мне ж росту-с сидячую собаку, и черный пояс по Кама-Сутре. Ну, думаю, будут бить. Надо, стал-быть, в такой образ вжиться, что бы не били. Побегать пришлось, но усилия того стоили: шелковая красная рубаха до колен подпоясана золотым шнуром, синие галифе с лампасами заправлены в смазные хромовые сапоги «гармонью». Со шпорами. Венчает все это великолепие картуз, из-под которого торчит буйный чуб. Остальной череп под ноль побрит и намазан лампадным маслом. И серьга золотая в ухе блестит.

.-М-да. Сильный дизайн. Первый парень в таборе. «Кто раньше встал, тот красивей всех оделся».

— Во-во. Приехали мы, и все село на меня вылупилось.

— Их можно понять. Бить сразу не стали?

— Не. Мужики как посмотрели на меня и говорят-«цЫган»: С ударением на первом слоге. Потом помолчали малеха и добавили:

— «За Буянкой приехал».

А больше ничего не сказали.

— Буянка-это конь?

— Угадал.

— А что за…

— Тебе название никаких ассоциаций не навевает?

— Самые мрачные.

— Вот-вот. А меня сразу в конюшню повели. Всем селом. Как Саню Македонского к Букефалу. Приходим: коня четверо конюхов еле держат. Тот рвется, башкой мотает, пена во все стороны летит, глаза кровью налиты, а эти на уздцах повисли, и тут Буянка меня увидел. Ему отбеск моего черепа в глаз попал. И замер. Мужики обрадовались, говорят, злобно торжествуя:

— Аааа, Буянка, зассал? Попил ты нашей кровушки, хоре! Вот цЫган по твою душу пришел!

— А ты что-жокей?

— Ага. Диск-жокей. А про лошадь я знаю только то, что к ней ни спереди, ни сзади подходить не стоит. С какой-то стороны она кусается, а с противоположной лягается. То есть, вообще к ней подходить не надо.

— А что пошел?

— Noblesse oblige. Вжился в образ-все! Назад дороги нету! Ну, подошел я к застывшему в ужасе Буянке-в нем, видать, жеребячьи страхи перед цЫганами проснулись. Похлопал его эдак по-хозяйски по шее, и в седло степенно залез. Село ахнуло: доселе Буянка никому таких вольностей не дозволял.

Тут конюхи его и отпустили.

Буянка пробно шевельнул жопой слегка-и я вороной с него полетел через полдвора. Прямо в кучу навоза. Чвакнул в полной тишине: одни шпоры и кепарь наружу торчат. И безмолвие. Только жаворонок в небе заливается. И мухи жужжат над говнами. 
Мужики постояли, помолчали и сказали:

— О как!

А больше ничего не сказали.

— Эпично. И все?

— Нет. Обчество Буянку на мясокомбинат решило отдать. А мне его жалко стало. Я поутру к нему с морковкой бегал. Пока село решало его судьбу-мы с ним подружились. Ему, видать, неловко было за порушенную легенду. Так что через неделю я на нем уже шагом ездил, как детишки на пони. А через две его спиздили.

— Кто?

— Цыгане, вероятно.

— Какие, цыгане?

— Настоящие. Неряженые. Табор рядом встал ночью. Потом свалил. Я решил, что и мне пора. А то после такого бить будут точно. Как конокрада: всем обчеством-ногами, хекая и крякая. Согласно традиции. Свалил в тот же день в Москву. Наши рассказывали, что мужики не в обиде были. Философски отнеслись. Пожали плечами и сказали —

— Хитрый цЫган. Таки Буянку увел.

А больше ничего не сказали.

Продолжение темы о Волгоградском стрелковом клубе. Обмолвлюсь сразу, что в стендовой стрельбе, о которой пойдет речь, я не петрю абсолютно. Так что не придирайтесь к деталям. Тем более, что автора от события отделяют 30 лет склероза.

Надо сказать, что директор Клуба, Степан Степанович, несмотря на свои брутальные стати, имел в характере много женского. Например, вечно по-бабьи корил нас чьими-то примерами. (Вон: у Матрены муж не пьет, сарайку починяет, дитям качелю спроворил,  а ты, Иван, лежишь тут бухой в дрова! Глаза б мои на тебя не глядели! -Пшшла нах!).

Любимым примером для укоров и сравнений не в нашу пользу служил соседний полигон стендовой стрельбы. И стрелки-то там все дисциплинированные, и порядок идеальный, и техника безопасности соблюдается «от сих до сих». И даже матом там не ругаются, бля буду. А мы распиздяи, свиноты, махновцы и нарушители воинской дисциплины. И будь его воля, он бы нам показал, а мы бы посмотрели на показанное. Но воли его нет, потому душа горит и приходится ее тушить косорыловкой, от чего дисциплина падает до полной энтропии. Замкнутый круг. «Нет ничего для нашего начальника обременительнее, как ежели он видит, что пламенности его положены пределы!» (Салтыков-Щедрин)

Мы сочувственно ковыряли в носу, тоскливо ожидая окончания плача Андромахи. Потом разбредались творить свои черные дела и позорить высокое знамя советского спорта. Как-то любимый руководитель прибежал со свежей идеей. Дать нам убедиться воочию в нашем ничтожестве. Решено! Вся секция пулевой стрельбы едет на соревнования по стендовой. Зрителями. Будем восхищаться и завидовать.

НА. ХЕ. РА?

Никто ничего не понял, но решили не связываться с инициативным дураком. Ну, приспичило человеку. Свозит нас-успокоится, Глядишь, накатит там с дружбанами, может и в запой уйдет: нам неделя-две покоя будет. Приехали. Лес, какие-то траншеи, вышки, стрелки и т. д. Энтузиазма от увиденного не ощутили. Эка невидаль! Дробью то любой дурак сможет! Ну и что, что мишени движущиеся. У нас вон как-то обезумевшая крыса вылетела на линию огня. Так ее разорвало в клочья через пару секунд. Из 8 стволов ни одного промаха. А шизофреник -пасюк с кармическими проблемами, да на 50 метров-мишень посложнее глиняного блюдца. Тут тебе Ньютон не поможет траекторию вычислить. Грызун там такой краковяк плясал-никакими, дифференциальными уравнениями не опишешь.

Окружающее нас действо навевало скуку, мы зевали, но тут на поле началась какая-то нештатная возня. Оказывается, заклинило автомат, что швыряется тарелочками.
Эх. Знаю я одну женщину. Ее бы туда. Никаких бы сбоев никогда б не было. Раздались команды, мол, прекратить пальбу. На бруствер траншеи влез судья (об этом говорила надпись на внушительной пластиковой табличке, что свисала с его шеи: пора бейджиков еще не наступила) расставил копыта, нагнулся и начал матерно перекрикиваться через щель с техником. Щель находилась ниже-под, траншеей, так что орать приходилось, стоя раком. Табличка раскачивалась между ног орущего в такт его воплям. Глуховатый голос из-под земли ответно гугниво матерился и создавал иллюзию оракула. Слов было не разобрать, но, судя по тону, оракул пророчил судье грядущие невзгоды. Они не заставили себя ждать. Сзади, из траншеи, какая-то дура старательно целилась в судейское дупло. Ненарочно, но точно. Срез ее стволов отделяло жерла крикуна меньше метра. Сидящий рядом с нами мужик (дурин тренер) заволновался.

— Света! -заорал он-Стволы! Преломи!

— Ы? -Света начала поворачиваться через плечо.

— Стволы преломи, дура! -бесновался тренер. Дисквалифицируют-же!

— А?

Хуйна. От поворота плеча, Света автоматом потянула курки (спусковые крючки-для ортодоксов) -ииииии… БАБАХ!

32 грамма дроби пролетели в арку судейских ляжек. По дороге они встретились с пластиковой табличкой, разнеся ее на тысячи кусочков. Все это пронеслось в двух миллиметрах от судейского носа. Позже в его трениках насчитали 18 дырок. На самом-ни царапины. Впритирку прошло. Не знаю, как вы, а я бы точно обосрался на всякий случай при таком раскладе. Или убил бы эту дуру. Или сначала обосрался, а потом убил бы. Эту дуру. Или сначала обосрался, потом убил, а потом опять обосрался. На всякий случай. Но это был железный человек. Совершенно спокойно, как то даже буднично, он повернулся к трясущейся идиотке (стволы по-прежнему были направлены на него и ходили ходуном) и мягко поинтересовался :

— Как тебя зовут, девочка?

— Свссвссссвета. Я. 

— Света, преломи, пожалуйста, стволы, ладно? -вел он себя так, будто ему по пять раз на дню психопатки в жопу стреляют.

— Дддаааа-Света закивала столь энергично, что казалось-еще немного-и башка отвалится.

— Преломила? Молодец! -продолжал божественно невозмутимый судья. Повесь ствол на плечо, будь любезна: его ласковый голос слышал весь полигон. Тишина была-просто мертвая.

— Повесила? А теперь — судья запасливо набрал воздуху в грудь:

— ПАААШЛА НАХУЙ ОТСЮДА МАРАМОЙКА ЕБАНАЯ! УЕБИЩЕ!! АФЦА ТУПОРЫЛАЯ! БАЛЯТЬ, СЪЕБИСЬ С ГЛАЗ МОИХ, ГНИДА КАЗЕМАТНАЯ, ПОКА Я ТЕБЕ МАТКУ НАИЗНАНКУ НЕ ВЫВЕРНУЛ! КУРВА! ПОРАЗДАВАЛИ ПЕЗДАМ ОРУЖИЕ, МУДОЗВОНЫ!!!!

Рев разносился на версту. Речь его лилась легко и свободно, слова складывались в яркие предложения, предложения-в красочные образы. В своем спиче он красочно изложил свои взгляды на женский снайпинг, исчерпывающе описал положение дел в Федерации стрелкового спорта, этом полигоне и будущее Светы-до 12 колена включительно. Также он торжественно поклялся, что если Света, Светина родня, Светины близкие, знакомые, сука, соседи, однофамильцы и даже домашние животные рискнут подойти к полигону на расстояние выстрела, он лично из них дуршлаг сделает.
Нет, не дуршлаг! Си теч ко! Обороты хотелось записывать, но мы ползали по земле, корчась от дикого хохота.
Степан Степаныч поутих в своих сравнительных укорах. Что-что, а сезон охоты на тренеров мы у себя не открывали. Даже в период гона.

Я вообще редко вспоминаю армию, так как находился там в состоянии искусственной комы, из которой, походу до сих пор не до конца вышел. Слыл я там за «сильно на голову простуженного», с которым связываться-себе дороже. Что и требовалось. Но-переиграл. Вжился в образ. До сих пор не могу из него вытряхнуться. Но вот такие моменты хрен забудешь. История из «духанки».

Наряды мне начали клепать чуть ли не с первого дня службы. Сильно я всех там раздражал. Потом пошли гауптвахты (я совершил тур по всем окрестным) и едва мне не устроили несколько раз волнующую поездку на «дизель». Но об этом позже. По юности моей служивой, начальство не теряло надежды образумить неразумное и постоянно пихало меня в наряды по роте. С целю просветления.
Итак. Наряд. Я в роли статуи стою «на тумбочке». Минут 40 до подъема. Поутряне вваливает комроты с дикого будунища.

— Дежурный. по роте нааааа!

— На хуй — вежливо отвечает начальство, мученически потирая тыковку.

От доклада дежурного он отмахивается, мол, «Не дышите на меня, юноша, мне и без вас дурно».

Ежу понятно: его высокородие изволили-с всю ночь вотку жрат, а поутру получили втык от супруги. Вот и понесло ганса в казарму.

Время идет. Командора мутит и мает. От безысходности он начинает читать нечитаемое никем плакаты в коридоре. Ну там всякая херня про то, как вовремя Родине долги отдавать. И в какой позе это делать. Мне, кстати, эта его привычка читать что ни попадя как-то дорого стоила. Оформляя планшет «Крепче дисциплина-выше боевая готовность», я оживил текст вкраплениями матерных анекдотов. Так они и провисели там год. Пока командор не заметил сие в припадке неконтролируемой грамотности. Что стоило мне 10 суток губы. Но мне было не привыкать к арестантской романтике. Но я не об этом.
Утро. Тишина. Скрип сапогов похмельного офицера, его негромкие ебуки про себя сквозь икоту. Наконец, его взгляд натыкается на огнетушитель. Икая и мучаясь, отец-командир зачем то стаскивает пеногон с гвоздя. Шевеля губами, читает инструкцию. Инструкция завораживает и гипнотизирует мозг военного, захватывает власть над сознанием и требует выполнения. На моих вытаращенных глазах зомбированный майор четко выполняет написанное. Ну там перекидывает рычаг, срывая пломбу, переворачивает и трясет.

Ат, мудак!

Огнетушитель, как ни странно, оказывается вполне исправен и начинает с утробным ревом поливать все вокруг пеной. Гнусная инструкция, с мерзким хихиканьем покидает голову несчастного, и тот обнаруживает себя посреди вверенного ему подразделения с филиалом Везувия в руках. Ат, мля! Пару секунд его еще клинит, потом свет разума проливается на эти, с позволения сказать, мозги, и он, с дикими глазами, пугая меня, проносится мимо тумбочки к туалету. Ответствееный по роте офицер, что ночевал в казарме, вылезает на шум и видит:
1. Весь коридор в пене.
2. В двери туалета мелькнула жопа командира.
Офицер мчится вослед (я тоже), где мы обнаруживаем в тубзике над очком любимого начальника, ведущего неравный бой с огнетушителем. Дракон в его руках предсмертно бьется и хрипит, но не утихает.

— Товарищ. майор, что случилось?

А вот действительно. Я бы на месте отца-командира затруднился бы ответить на этот вопрос подчиненного. Ну вот какие варианты? Меня мама мудаком родила: вот, что случилось. Или скажи отцу моему, что б впредь предохранялся, а то такая же херня случится вновь? Но то ж подрыв авторитета. К счастью идиотов, сомнения им чужды

.-Выыыыы!!! Тащщлийтинант! Чем пиздеть, лучше помогли бы!

— Есть!

Летеха скачет в коридор, хватает второй огнетушитель, молодецки хыкает, рвет на нем пломбу, переворачивает и несется помогать командиру тушить железобетонный унитаз.
Ай, мама.
Последние силы оставляют меня в умывальнике, и я корчусь там на кафеле, не в силах поднять голову и досмотреть этот цирк. В такой эмбриональной позе меня и застают два взъерошенных огнеборца, вывалив из потушенного толчка. Увидев этих нахохлившихся запененных кретинов с обессиленными огнетушителями в руках, я одновременно потерял дары речи и субординации. Я тупо выл на полу, поджимая ноги к животу. Офицеры, россияне, попытались немного попинать свидетеля, дабы привести в чувство, но попытка провалилась. Меня в тот момент из истерики и расстрельный взвод не вывел бы. Потом мне долго и нудно грозили в канцелярии расправой за разглашение государственной тайны. И вправду. Узнают враги, каковы у нас офицеры-и, все. Война не за горами. В общем, сетуя на несдержанность языка, я вытребовал себе теплое местечко подальше от глаз начальства. Что соответствовало и их интересам. Что я на них смотреть не мог спокойно: меня опрокидывало, что они шли красными пятнами при виде моих судорог. Так что мы старались минимизировать наши встречи. Я же честно хранил закон омерты.

До дембеля.

«Жили-были два медведя. Один Коля, другой Федя».

В каждой части есть свои люди-легенды. Те выдающиеся воины, о деяниях коих былинники речистые ведут рассказ из призыва в призыв. В нашем подразделении два кренделя достигли такой степени легендарности, что были близки к обожествлению. Воистину, Пантеон чуть не пополнился богом армейского долбоебизма-двуликим разорванным Анусом.

Поначалу два призывника, Коля и Федя, ничем не выделялись из общей массы. Белобрысые, ушастые тормозные духи. Поскольку оба были из путяг, их отправили в автобат. Там-то они и прославились впервые.
На 66м Газоне протек бак. Прапорщик, тоже невеликого ума деятель, позвал первых попавшихся воинов (колюфедю) -и велел бак заварить. Два дятла-самоубийцы уже подтащили сварочный аппарат, когда, на свое счастье, попались на глаза Ангелу-хранителю.

— Аааа! Дебилыбляяя! -орал на недопреставившихся дед-ефрейтор. Вам жить надоело?! Уррроды! А бензин слить?

Дебилы послушно слили топливо, сняли бак, открутили все пробки и, по совету ефрейтора, надели бак на выхлопную трубу другого грузовика. Дабы горячие выхлопные газы выветрили все пары бензина. Подождали полчаса. Потом пошли за советом. Ангел Хранитель к этому времени улетел по своим делам. Невезучие сварщики бродили в поисках другого вместилища знаний. И нарвались на инфернального демона-черпака, что грелся на солнышке.

— Можно. вопрос задать?

— Можно Машку за ляжку и козу на возу, а в армии — «разрешите».

— Разрешите обратиться?

— Ну?

— Как узнать-есть, ли в баке пары бензина?

— Спичку туда бросить.

Сказано-сделано. Зажгли спичку, бросили, узнали. Пары были. На счастье этих кретинов-немного. Но хватило на то, что бы превратить бак в шар. От взрыва его расперло во все стороны. Что никак не смутило Колюфедю. Те аккуратно заварили все щели и кое-как приделали бак на место. Наутро у начальника автобата случился родимчик, когда он увидел 66й газон с распухшим яйцом между колес. Орал он так, что казалось: еще немного и коронки расплавятся. Пиздюлей получили все: и смышленый прапорщик, и демон-черпак, и ангел-ефрейтор. Коляфедя отделались легко. Их, как юродивых, оставили без критики (не поймут) , и велели оквадратить круглое. Благая весть разлетелась по всей части, и толпы паломников полезли на забор зырить на газон с отбитыми яйцами. Полковые негодяи зубоскалили неделю. Коляфедя прославились. И тут же закрепили успех, трое суток колошматя по баку молотками. Три дня автобат угорал над старательными молотобойцами, пока ангел-ефрейтор, не выдержав, вырвал у них предмет производства. К этому времени бак потерял всякую форму и являл уже собой законченное художественное произведение. Музей Гугенхейма легко бы взял его в экспозицию. Ефрейтор не оценил труды скульпторов, повелев выкинуть творение («эту хуйню» в его определении) и приволочь бак со свалки. Благо, там валялось несколько остовов от 66х.

Потом двух героев послали работать на завод: разгружать вагоны. Ловелас Федя умудрился соблазнить заводскую стропальщицу-здоровенную бабищу под центнер весом и с руками молотобойца. Обделенная мужским вниманием звероподобная самка пролетария, ошалев от свалившегося на нее женского счастья, вошла в раж. И разломила миленку булки,  рванув их слегка в стороны. Федя треснул по шву. Вжопураненого Федю, давясь от хохота, отвезли в госпиталь зашивать. Кое-как оформили все как производственную травму. Мол, надорвал боец попку от усердия на погрузо-разгрузочных. Ну а иначе всем бы развальцевали отверстия. Но, понятное дело, новость о трудовом свершении облетела всю часть. Начальник автобата каждый раз ставил Федино трудолюбие в пример личному составу:

— Бездельники! Раздолбаи! Вам бы только хуи пинать! Один Федя за вас жопу рвет на работе!

Прошел год и Коляфедя «состарились». Оказалось, что Федя потомственный алкоголик, а Коля убежденный плановой. Причем, если Федя по пьяни был тих и благостен, то из обкуренного Коли энергия хлестала через край. Как-то раз, наобщавшись с духами предков, обдолбанный Коля приперся в казарму. Там ему прихватило живот. Пакостный двоюродный дядя насоветовал не париться с беготней до тубзика, а облегчится прямо в проход между койками. Но! Заметая следы, хитрый Николай подтерся простыней соседа-Федора. Поутру друзья начали делить ответственность.

-Это. ты насрал! 

-Нет ты!

-Во твоя ж простыня вся в говне!

На шум прибежал многострадальный комбат и первое время не знал, что и сказать. Просто разевал и захлопывал рот. Разводил и сводил трудоробые длани. Провели расследование. Оно было недолгим.

— Коля, а где твоя форма?

— Ы?

Оказывается, Николай, находясь под действием веществ, ночью бегал по футбольному полю перед казармой, срывая покровы. Готовился ко сну, так сказать. Хб, кирзачи, ремень и пилотка валялись по всему стадиону, указуя на масштаб его личности.
Незаурядный.

— КАК? КАК ТЫ МОГ НАСРАТЬ В КАЗАРМЕ?! -пытал комбат героя.

— У меня вегетососудистая дистония, — пробубнил Засранец и тем обессмертил свое имя. Отныне для всей части он стал Вегетососудистым.

Однажды под дембель эти два кренделя нажрались. Ночью шлялись по расположению. Тут на глаза им попался гипсовый часовой, что бдительно охранял стенд с присягой. Возле плаца стоял он годами, подавая личному составу пример стойкости перед лицом лишений. Два дебила долго бродили вокруг монумента, дергая его за ремень и требуя «грудину к осмотру».
-Почему не подшит? 

-Почему сапоги не чищены?

-А давай почистим!

-А давай!
Почистили ваксой. Полюбовались. Красиво. Ну и уже в угаре начистили статуе рыло гуталином, а заодно и кисти рук. Потом сгоняли за соломенной шляпой, что неведомо как попала в автобат. И натянули ее часовому на башку. Последним штрихом послужил окурок, прилепленный Федей к чувственным губам истукана. Шедшего поутру полковника посетила богиня Ата, когда он увидел у Присяги негра в белом кителе и с автоматом. В соломенной шляпе, нагло курящего на посту. Комполка стоял, бешено вращая очами, минут 5, любуясь композицией. Потом порысил в штаб, где пистон получили все. Вздрюченное реакционное офицерье учинило дознание и вычислило авторов. Собственно, кто б сомневался. На художников наорали в 30 глоток и повелели оттереть все взад. Те два дня скребли истукана щетками, мыли чем придется-ничего, не выходит. Черного кобеля добела не отмоешь. Потом решили побелить. Получилось. Статуя засверкала первозданной белизной. До первого дождя. Наутро приезжает проверка и ну полкана пытать, чего это у тебя мулат на плацу делает? Полковник завыл матерно и вздрючил всех снова. Статую побелили заново. Дождь — и стенд караулил метис. Решили покрасить маслом. Заляпали весь постамент. Раз такая беда-художественный совет, в который превратился штаб, разрешил размалевать фигуру реальными цветами. На форму то зеленая краска нашлась. На сапоги черная тоже. А вот с лицом проблема. Коляфедя заебенили лик защитника желтым. Подкрасили глазки, подвели бровки. Подмазали губки. Полюбовались.
-Красиво?
-Красиво!
-Ну как живой!
Наутро опять проверка. И первым делом, понятное дело, бегом смотреть памятник.
-Палковник. а палковник! А нахера у тебя китайская проститутка заместо негра стоит? Или у бойца желтуха? А зачем он губы накрасил?

Полковник завизжал, орошая оробевшую комиссию слюнями, и приказал снести статуй к ебаной матери. Заодно под шумок уволили творцов. Пока они еще чего не украсили.

Сулят нам лучший рацион и школы — черт возьми! —

Но научитесь, наконец, нас признавать людьми,

Не в корме главная беда, а горе наше в том,

Что в этой форме человек считается скотом.

-Между прочим, у многих народов божественное безумие считалось даром Богов.

-Ну тогда Россия точно Богоспасаема. Тут не поспоришь!

-Русофоб ты, Андрюша.

- Это я от твоей жидовской морды? Я не ослышался?

Шел второй час пьянки. Второй литр виски клонился к закату.

— Осторожней! Сейчас самый критический момент. Переломный, я бы сказал! -подал голос третий собутыльник, имени коего не помню. За весь вечер он сказал только одну эту фразу.

— Какой?

— Мы выпили 2 литра на троих- а это, без нескольких пролитых капель , составляет ровно по 666 грамм на рыло. Число Зверя.

— Надо добавить!

— Ну! Изыди, Сатана!

— Прозит!

— Хорошо пошла! Как Иисус в лапоточках по пищеводу пробежал!

— Так о чем мы? А, о Божественном безумии. У меня такое ощущение, что в армии я в этом состоянии пробыл все два года. Как впал в него на сборном пункте, так до дембеля и съезжал с глузда.

— Наивный. Бобслей этот продолжается у тебя и поныне.

— Не суть. Причем, мне кажется, большинство народу так же.

— Тебе не кажется. Как одену портупею, все тупею и тупею..

— Это даже не тупизм… Это… Как вспомню что творили-так вздрогну.

— Обычное дело. Folie à deux- передающийся психоз. Индуцированный бред если угодно.

— Причем, ну хоть бы кто посмотрел на этот дурдом взглядом доброго дохтура через пенсне и сказал- «что ж вы творите, суки?»

— А кому говорить? Все ж в теме, а психиатра в казарме нету. А был бы-ему б быстро пенсне б разбили да и на очки послали. Что б не выебывался.

— Ну есть же эти… замполиты… хотя, ты знаешь, один раз у нас замполит прозрел.

— Не верю.

— Ну хорошо, не прозрел, а как бы это сказать… пережил самадху ? Испытал катарсис?

— Охуел он, видимо.

— Вот! Именно это слово, спасибо…

— Глаголь.

— У нас в роте видеомагнитофон стоял, отечественный… ВМ-какой-то, не помню.

— Кучеряво жили.

— А у нас за отпуск чего только в роту не везли. И стройматериалы, и люминисцентные лампы, и краску вольноотпущенники тащили.

Вот кто-то за видак 10 суток на воле отгулял. Ну, солдатики подсуетились и надыбали кассету с порно. Невиданная тогда вещь. Ночью собрались в бытовке и сидят-глядят. Воздух хоть ножом режь. Напряжение зашкаливает. Стекла аж запотели. Телевизор помехи давать начал, не выдержав такого эмоционального импульса.

Толик у нас служил один. Из села сибирского. Амбал под два метра ростом и 140 кг весом. Дикий человек: он унитаз в армии впервые увидел. Так и срал первый раз-за бачок руками держась-думал он для того и поставлен. А тут такое. Срамота во весь экран, да в таких формах, что Толику ни в одном влажном сне не мерещились. Анатоль, как жена Лота, просто окаменел. Во всех местах. Причем внизу-монументально.

И тут: «Дежурный по роте на выход!»

Еле успели телек вырубить.

Замполит забегает, засунул рыло в бытовку.

А там люди с исступленными лицами в пустой экран вызверились. Морды сальные, блестят, глаза красные, дышат со всхлипами.

Заму ж интересно. Они ж, замы, все любопытные. Зашел в помещение.

— Смирно!

Народ на рефлексах подорвался.

А там у всех колом стоит в галифе. На зама, видимо. Приступ коллективного приапизма. У Толика такая мачта в зама целится, что тот аж к стенке прижался.

Представил, видимо, как Толян политику партии в его лице на этом колу вертит. Я его понимаю. Я б сам кирпичей навалил бы ежели б на меня такой лось в период гона выполз. В трансе гормональном.

Ну замуля бочком, бочком, попкой по стеночке , и в дверь шмыг…

И как-то , ты знаешь, прозрел наш политрук. Поглядел на личный состав другими глазами. Пытался до командира донести, что мы ночью «странные» были. Но командир, простая душа, не разделил замовых прозрений.

— Бухие что ли?

— Дда нет, не пахло.

— Накуренные?

— Вроде не, дымом не тянуло.

— А какие?

— Ну странные… И это… хуй у них всех стоял…

— На тебя?

— Эээ…

— Петя, не еби мне башку. Тоже мне новость, что у солдата хер стоит. Странно, что на тебя, хотя у них и на обои может встать.

Хотя, Петя, может это ты на пизду похож? Гы-гы-гы (Командир не отличался английскими манерами и замов недолюбливал)

Все, отстань.

Замполит потом всем говорил, что сказывается недосып на личном составе, ой как сказывается. И по ночам шастать перестал-от греха.

А Толик так и не очнулся. Все ходил, думал, представлял себе кого-то как-то. Руками перед собой что-то вращал-устанавливал. В общем, я не завидую сибирским девкам. Когда Анатоль с новыми идеями и такими возможностями на дембель домой поехал. Уверен, он там навел шороху.

— Зама прозреть: это достижение, бесспорно. Но нам удалось весь Владивосток заставить посмотреть на армию и флот другими глазами.

— Говори, Андрюш!

— Я ж в морской пехоте служил. Гоняли нас нещадно. Но то хоть по делу- тактика, стрельбы, вождение техники итд. Рукопашка. То есть реально нужные в бою вещи. Ты хоть и выматываешься до предела, но понимаешь, что делом занят.

А тут нам прислали одного деятеля в батальон. Майора Головню. На голову больненького. Строевика до мозга костей. Народ его сразу невзлюбил, за то, что он по сухопутной привычке нас «солдатами» кликал. Нету солдат в морской пехоте! Матросы там служат!

Ну мы на его призывные крики и не реагировали.

— Товарищ солдат! Ко мне!

А ты мимо чапаешь. Тот орет, беснуется, за тобой бежит, за рукав цап!

— Вы почему ко мне не подошли?

— Так, товарищ майор, вы ж какого то солдата звали!

— АААААА!!!! СУКААА!!!!

— Вы это кому? У нас тут суки не служат. Это вон там, дальше,  в питомнике…

…

Комбат этого Головню иначе как Головняком не звал. Это когда не злой. А так у него зам Залупой звался. Как и у всего батальона. Но ничего поделать с ним командор не мог: у Головни волосата лапа была в штабе.

Залупа был фанат строевой подготовки. А мы ее не очень уважали. Зачем она морпеху? Строем на берег выходить под песни? Как 33 богатыря? На пулеметы?

Комбат было заикнулся, но Залупа в себя полез, мол: как-так, скоро парад во Владике, а мы неготовые. И давай нас гонять. Еще бы! На тактике-то офицер с личным составом по полям да сопкам скачет, а тут стой и знай себе покрикивай. Пока народ ногами землю лупит. Надоел безмерно. Ну мы и составили заговор. И давай сами тренироваться. Залупа глазам своим не верил: войска САМИ ходили строевую отрабатывать. Без него. Под майские отобрали тех кто в город поедет и тренировки с утра до вечера. Залупа булки расслабил, видит: и без него дело идет. Ну и проворонил.

…Этот парад город забудет нескоро. 9 мая, трибуны, от погон солнечные зайчики по сторонам, весь генералитет собрался. Ветераны, трудящиеся, дети, бантики, шарики. Звон медалей. И все войска шаг печатают. Наша колонна в середине. Впереди-Головня. Аж сияет. Дрожит в нетерпении-класс показать. Ну мы и показали.

— ?

— Да все просто. Договорились на счет "три" подпрыг делать. Перед трибунами. И рраз, и двва и три- Прыг! И рраз, и двва и три- Скок!

Причем, синхронно: не зря ж тренировались два месяца. Как один организм наша колонна взмывала над асфальтом каждый третий шаг. Сказать, что начальство удивилось, это ничего не сказать. Генералы-Адмиралы челюсти вывесили и онемели. Еще бы! Не каждый день увидишь, как краса и гордость Тихоокеанского флота синхронными козлами куртц-галоп выдает.

Командующий цветом хари ну чисто свекла стал. И глаза у него такие были… выразительные. Так много он чего сказать хотел, но пока не мог.

А Головня, дурачок, не знает, что там сзади творится. Идет, ножку тянет, счастливый такой. Глазами начальство ест! Видали, мол, какие у меня орлы! А как же! Еще как видали!

Ну и мы сзади шпацируем. Ррраз! Два! ТРИ!!! Ррраз! Два! ТРИ!!!

Главное было не заржать. Правофланговым проще всех: у них же рыло не на трибуну повернуто. А нам на это пучеглазие глядеть ой как непросто. Но сдюжили.

Ветераны как этот цирк с конями увидели и повалились друг на дружку. Я думал, перемрут деды со смеху. Но, не. Все выжили.

Правда плакали многие. Некоторые даже рыдали. Праздник получился со слезами на глазах, как в песне.

…Как нас драли-это надо было видеть. Но оно того стоило. Все как один валили вот это вот все на Головню. Мол, это товарищ майор нас научил. Нам бы, может, и не поверили, но уж больно горделиво Залупа себя несла впереди нас. Лучилась слишком ярко, возглавляя это безобразие.

Комбата почти не тронули, как ни странно. А Головню заслали черти-куда. У нас же многоанусное Отечество. Всегда есть куда пристроить энтузиаста. Он потом моржей строевой обучал на Чукотке.

— Круто!

— Не особо. Я тут недавно индийскую строевую смотрел. Пожалел об убогости нашего замысла. Видел бы это раньше-мы б историю Владика навеки вписали б свои имена, уверен.