Записки краеведа Кердика, естествоиспытателя Фантазии

Настоящим сообщаю, что я, Кердик-архивариус, отправляюсь в путь неблизкий, и есть тому ряд веских причин.

Мой народ стал крайне хмур, и предсказуем весьма; светоч всякой изначальной радости угас в нём навек. Ныне очень празден нордов род, но сами же, устраивая пиршества, не испытывают они и толики того истинного веселья, что бывало когда-то.

Бывало, соберётся клан, дабы разбавить своё житейское, своё мирское бытие, развеять незримые тучи, но останется осадок после, и горше оттого втройне. Они не знают, как жить дальше, потому как случилось что-то, и не вдруг.

Верить перестали в сказку – во всё то волшебное, что имело место среди них. Прячут мамы от детей занимательные книжки; недобр взгляд их на люминус старины; больше не висит Гермионы портрет над кроватью, и статуэтка Галадриэли отсутствует на комоде. Не выкидывают, не выбрасывают, в печи не сжигают сказания, мифы, легенды лишь потому, что где-то в подсознании, в глубинах своих душ они знают и понимают, что то есть кладезь знаний, черпать из которого можно бесконечно.

По-настоящему, искренне радоваться же перестали, ибо люди они есть; не эльфы. Не могут, не умеют существовать в гармонии с природой. С течением времён загнали себя в ими же сотворённую клетку, и не признают над собой ничьей власти, хотя сами же – во власти; той, что «я» зовётся.

Знаю я, что так бывало не всегда; что некогда народ мой был силён, могуч, велик. Многие лета втайне ото всех по крупицам собирая разрозненные осколки единого, мой предок оставил мне библиотеку – дом книг, где жила, живёт и будет жить правда.

Но я, потомок не царей, но также достойных людей; я – мечтатель, обыватель, свитков собиратель, а ныне – естествоиспытатель; я, Кердик-краевед, Кердик-буквоед, восстановить решил в умах, сердцах людей всю полноту, всю картину, всю родословную их! От которой они прячутся, от которой отнекиваются, от которой отрекаются, продолжая (и предпочитая) проводить свои бесславные будничные дни в какой-то полудрёме, полузабытье.

Осмелившись, отважившись однажды, я решил напомнить родичам, кто они есть, и чем богаты – нет, не тем, что блестит и твёрдо на зуб: оставленный без ключа к библиотеке, я упрямо иду на поиски Фантазии, и будь, что будет. Я намерен эмпирическим путём доказать, что Фантазия – не просто «фантазия»! Она – часть нашей великой, достославной истории! Более того, мы живём в ней!

Однако невежды считают, невежды полагают, что гномы, эльфы, драконы, василиски и многие другие существа есть не более чем их же собственный человеческий вымысел; стремлюсь я развеять все сомнения на этот счёт, ибо есть неоспоримые доказательства того, что все эти этносы, народности, племена не только жили когда-то, в глубокой древности, но и соседствуют с нами по сей день – просто мы, люди в эгоизме и невежестве своём стараемся их не замечать (либо забыли о них вовсе, что есть сущий моветон). Словно и нет первородства эльфов! Словно не гномы – изобретатели многих вещей и приборов; будто бы не они преуспели в ремёслах...

Я стану бродить по всему белому свету, я начну собирать устное народное творчество и записывать его. Я не знаю, куда приведут меня мои ноги, но мой разум побуждает меня встряхнуться, встрепенуться, аки сонной птице, дабы и всех своих также вытянуть из Сонного царства. Ах, они просто забыли! Они проживают каждый день впустую, даже не подозревая, что есть внизу, и что есть – наверху; что есть сбоку, и что есть всюду...

Может быть, мне удастся нарушить их амёбоподобное, цикличное существование, в котором рождается кто-то вместо кого-то? Просто появление живых вместо мёртвых. Прервать эту бездарную обыденность, в которой мужчины просто трудятся в поле, просто охотятся, просто ведут себя сродни типичной скотине; в которой женщины просто рожают детей, и больше – ничего! Не заботясь о воспитании, дисциплине и порядке.

И вот, что же я вижу? Размножились весьма. Но там, где есть количество – нет качества! Прискорбно сие, терзаюсь изрядно. Ибо мерзко наблюдать, как народ, который некогда возвысился да возвеличился над всей землёй, влачит жизнь обычного стада, у которого (не всегда) имеется вожак. Ни взрослых, ни детей не интересует ничего! Они хотят лишь получать, но не созидать! Они не читают, не рисуют; они свалились от безделья. Им скучно абсолютно всё, но терпение моё не безгранично.

И цель моя, и задача такова: выяснить, все ли народы Фантазии в упадке? Все ли схоронили и культуру, и искусство? Есть ли те, кто стережёт ещё традиции, обычаи? Кто бережёт историю свою? Кто любит, ценит, уважает сделанное за много сотен лет до них?

Что же приключилось с ними всеми? Какой злодей им заморочил головы? Не находя ответа, я сижу и сокрушаюсь, ведь нет такого собеседника, который бы ответствовал на равных и пролил бы свет – ведь именно его порождает спор. Каковые были – таковых уже нет со мною рядом, а каковые есть – до них мне очень много лиг и пешком, и верхом.

Итак, я ухожу: пора уж мне давно. Но обещаю: я вернусь! Я обойду кругом весь шар земной, но с факелом я возвращусь! С тем пламенем, что вновь разожжёт в людских душах и телах жажду приключений, тягу к путешествиям! Истинно я верю, что пятен белых ещё много...

Никому ничего не сказав, ни с кем не попрощавшись, я, Кердик-путешественник, оставил свои не самые богатые владения в лице захудалого домишка на произвол судьбы и, навьючив единственного осла поклажей, отправился в путь неблизкий, ибо путь этот лежал в Старую Глухомань, что за много лиг от Мышиной скалы, омываемой верхней лагуной Злого моря.

Огни Абфинстермаусса – большого города, целиком и полностью высеченного в громадной белокаменной скале – давно уж позади, а я, нацепив толстые очки, тщательно, внимательно и аккуратно подбирал себе тропу за тропою, дорогу поудобней, ибо пути с твёрдым покрытием к северо-востоку от столицы кронства Тронн нет.

Сия земля, преисполненная подзолистых почв и некогда заселённая исключительно троллями самых разных мастей, была до крайности суровой – равно как и сами троннары, которые ныне проживали здесь.

Тролланд – так издревле именовалась вся эта местность; местность, почти полностью покоящаяся на Троннской возвышенности, и которую венчает Ведьмина гора – пристанище всевозможных тварей на вроде ведьм, вампов и колоссов. Также, судя по рассказам (или намеренному вымыслу?) нечастых путников, данная территория просто кишела снежными великанами, которые зовутся йнигг. Но жаловаться мне не пристало – ведь то была, есть и будет моя Родина; место, где я родился и вырос, и в котором живу уже многие лета. Потому боязнь свою я оставил при себе, не вынимая её на Солнце (дабы не отбросила тень и не преумножилась числом), и с азартом авантюриста-исследователя продолжил своё бесконечное странствие, хотя в любой момент меня могла настигнуть стая пернатых злыдней, моричей – либо их собратьев, сиричей.

Одно дело – читать о фантастических тварях, и совсем другое – видеть их воочию; и пока что мне не посчастливилось увидеть даже самых злобных из них. Неужто и впрямь – враки? Неужто и вправду всё придумано? Сидя в четырёх стенах и глядя через окно на этот несколько угрюмый, но всё же чем-то дивный мир, я был почти уверен, что всё написанное есть самая настоящая правда, но теперь... Я прожил всю жизнь в этой городской суете и не разглядел за весь свой век ничего! Что видел я дальше своего носа? Что видел на самом деле? Что упустил? Ах, эта извечная нехватка времени лишила меня шанса восхищаться всей красотой дикой природы и тем, что она в себе таит – волшебного, загадочного, неизведанного!

Поздно ли, рано ли, но я и мой ослик без особых злоключений всё же прибыли в Старую Глухомань, и дорогу мне не перегородил ни разбойник, ни случайный путник. Шёл я наобум, полагаясь на обрывки воспоминаний, доверяя лишь своим ногам; но, кажется, маршрут я выбрал верно, и с облегчением вытер пот со своего лба.

Спешившись (ибо под конец пути я уже не мог брести самостоятельно), я не верил своим глазам: вот то, к чему я стремился в первую очередь! Вот оно, то самое место, которое я в своём великом воображении наделял неземными свойствами!

Воистину, я очень долго не мог выбраться на лоно природы – тому виной огромная занятность и нехватка воспоминаний – я не знал наверняка, где именно мне следует искать то, что смутно помнилось уже в юности и почти забылось к настоящему моменту. Но я беспрестанно напрягал свою память и без устали наводил справки в любой свободный промежуток времени. И вот, спустя долгие и долгие месяцы, я блуждаю во мгле раннего утра по грязным, гигантским, разрозненным и сообщающимся лишь узкими протоками лужам, некогда бывшими частью единого целого – одного большого озера.

Мои ноги – в чаче, жиже и даже крови, но думал я сейчас не об этом. Я ходил-бродил и тщетно напрягал свою несчастную память, пытаясь что-то вспомнить, что-то найти.

Теперь я приходил сюда вновь и вновь – либо утром перед рассветом, либо вечером после заката. Просто я здесь когда-то жил – жил очень давно, в раннем детстве, но ещё не все проблески истёрлись до конца. Может, я пытался зацепиться за остатки прошлого – того, чего уже не вернуть; а может, я хотел найти здесь самого себя – возродить заново, как феникса, с чистой душой, свежей памятью и без отягчающих меня пороков. Я не чувствовал ни холода, ни страха (несмотря на то, что об этом длинном, вытянутом, бездонном озере ходили самые разные слухи).

Сейчас это поселение выглядит вымершим, но так было не всегда. Поэтому я набрался решительности и написал человеку, который, возможно, ещё проживает в этих краях – и ожидание моё было почти обречённым на неудачу: либо мой белоснежный почтовый голубь доставил письмо истлевшему трупу, либо самого курьера съели враждебно настроенные птицы и звери.

Всё же я дождался ответа, получив скупую записку, и переписка наша была сродни диалогу в классическом детективе: я взялся за собственное расследование, имея огромное настойчивое желание выяснить те или иные обстоятельства, связанные с запустением края, а мой ответчик сухо, кратко, безынициативно и с явной опаской, некоей оглядкой посылал мне сведения, наотрез отказываясь встретиться и вместе продолжить мои изыскания. Мне же было всё равно, я не боялся ничего, хотя догадывался, кто может строить мне козни, и чего следует опасаться.

Из-за своих поисков я даже опоздал на другую важную встречу (о которой умолчу), и на меня смотрели криво, косо и с разочарованием. Я же вновь и вновь возвращался к останкам некогда великого и могучего озера, исходив вдоль и поперёк берега, считающиеся весьма и весьма опасными. Что-то притягивало меня и одновременно останавливало, не давая уйти отсюда навсегда. Приклеенный, пригвождённый, очарованный, заговорённый, я не мог и не хотел сдвинуться с места, бывшего мне когда-то столь родным, столь милым и уютным.

Я не жил в этом озере непосредственно, я не жил и подле него; меня не отпугивали всевозможные байки и россказни о нём, но этот причудливый, хоть и довольно мрачный, серый, неприветливый, угрюмый, настораживающе тихий водоём был частью моего прошлого, моего детства. Я не помнил и не хотел помнить иных объектов всего того ландшафта – кроме, разве что, этого удивительного полу-болота, этого горизонтального каскада грязных, неглубоких луж.

Сколько я ни вглядывался, отражения своего я так и не увидел, ибо некогда зеркальная гладь превратилась в мутную пелену, которую я пронзал своим взором понапрасну.

Что же с ним случилось? Что произошло? Или то, мной виденное есть закономерный конец любого водоёма? Но разве им, озёрам отпущен не гораздо более длительный срок, нежели нам, людям? Ведь ещё в моём детстве это было полноценное, живое озеро, а ныне – жалкая жижа, марающая мои сапоги.

Те немногие деревья, что ещё уцелели, пытались мне что-то поведать, колыхаясь от ветра, но я не расслышал, не уразумел ничего, ибо я – всего лишь человек, а не эльф, который есть промежуточное звено между богами и людьми, и который характеризуется большей духовностью, высшим разумом и лучшей гармонией с природой.

Постояв ещё немного, я в великой грусти, печали и невыразимой тоске таки покинул насиженное мною место, но образ любимого озера ещё долго будет преследовать моё сознание, раз за разом вставая пред глазами; скучать по нему я буду до тех пор, пока смерть не найдёт меня. Да, я бы остался – но я поклялся записать в свой свиток данные не только о том водоёме, но также и о многих других объектах моей Фантазии, и в этом интересы общества я ставлю выше своих собственных – да отсохнет моя рука, и прикушен будет язык, коли я записываю лишь выдумки; потомкам своим, всему человечеству я завещаю свой великий труд!

Время не стоит на месте, и вот: не сентябрь уже, но февраль... Который оказался холоднее своего предшественника, января. И отчего я не взял с собою шубу? В условиях жутчайшей непогоды, при крайне низких температурах я чувствовал себя, мягко говоря, некомфортно.

Прапотомок викингов-нордов, прапотомок витязей-троннаров я, Кердик-авантюрист, Кердик – никудышный юморист – озяб и продрог до костей. Но и ослу моему было не намного легче – я видел, как он мучается, и некому было нас двоих отогреть.

– Слабак и трус! – послышалось мне, но я так устал, что не придал этому особого значения.

Если честно, я бы прямо сейчас развёл костёр и слопал на вертеле целого секача-одинца! Но стужа напрочь сковала любое телодвижение.

– Ну, так иди да поохоться, – с явной издёвкой бросили мне. – Заодно все свои косточки разомнёшь, слюнтяй!

Человек я небогатый, но всё же происхожу из знати – к тому же, и возраст мой был уже почтенным; потому слышать такие дерзкие речи мне было весьма пренеприятно. Но я не видел того, кто мне сказал подобное – в противном случае я бы немедленно потребовал извинений!

Сейчас моей первостепенной задачей было пробраться к Вороньим фьордам и выйти к Хольмгарду, но цель сия была не из лёгких – для этого нужно было, не отрывая один глаз от карты, сделать небольшой крюк и идти на...

Мысли мои были прерваны невесть откуда взявшейся ведьмой-пери! Которая, гипнотизируя глаза в глаза, напутствовала меня так:

– Пойдёшь на северо-юг, к деревянному дереву, двигаясь в среднеускоренном темпе; после обернись вокруг себя три раза, и будет тебе счастье! Немедля получишь искомое... Грэнг, хортэ, борб!

Вскоре действие дурмана завершилось, а я и моё животное – два осла – остались с носом. Где чёртова ведьма? Где ступа с помелом?

Я понял, что окончательно заблудился! Даже имея при себе карту.

Но вдруг я вскинул свой взгляд вверх, и заприметил на склоне холма большого белого волка! Который, не обращая на нас никакого внимания, принюхивался к земле, изредка виляя хвостом.

«Ага, – догадался я. – Это волк-одиночка! Ведь обычно волки ходят стаей».

Теперь моё и без того унылое лицо совсем вытянулось: не похоже, что неподалёку есть жилые места. Из дремучей супертайги мы прямиком попали в тундру! Холодную, морозную и безжизненную (не считая нас двоих и этого огромного хищника, для которого станем лёгкой добычей, прекрасным обедом).

Однако полярный волк не выглядел голодным – во всяком случае, мне так показалось. Шкура его не по-зимнему лоснилась, а сам он был столь огромен, что соответствовал росту дикого скатура – подвида тура, который водится в тундре и супертайге.

Наконец, грозный зверь соизволил обратить внимание на нас, путников – которых трясло, как грушу и от мороза, и от страха.

Волк очень внимательно посмотрел на меня – практически в упор. Затем медленно, как бы нехотя убрался восвояси – но сделал это так, будто пригласил за собой, а себя назначил бесплатным поводырём.

И мы пошли за ним.

Моё мнение относительно того, что край совершенно безлюден, оказалось ошибочным – к моему удивлению, волк привёл нас к какому-то поселению: на горизонте маячили скромные, однотипные, одноэтажные домики, и на крыше у каждого такого домика имелась печная труба, из которой валил густой дым.

Не доходя до селения вплотную, белый волк вдруг остановился и обернулся, всё так же внимательно глядя на нас.

Мы тоже остановились.

Зенки хищника сверкнули, и тут он сделал какой-то неопределённый жест в сторону селения – будто бы кивнул в ту сторону, или что-то наподобие. При его мощной, но короткой шее провернуть такое действо было бы непросто – но, судя по всему, это был необычный волк: вряд ли ручной – скорее, волшебный. Либо же это у меня от холода разыгралось воображение, и мерещилась всякая странность.

В области, напрямик отстоявшей от кивка волка, высилось единственное двухэтажное здание – возможно, гостиница, или же просто таверна или трактир.

Переведя взгляд с придорожного заведения обратно на волка, я обнаружил, что смотрю просто на снег – нашего проводника и след простыл!

Куда он делся? Ведь ещё мгновение назад я своими глазами наблюдал на этом самом месте большого белого хищника из семейства псовых!

«Надо же, какой добрый зверь, – подумал я. – Таких бы на моём пути да побольше».

Мы уверенным шагом шли на запах: похоже, это действительно была самая настоящая таверна, первый этаж которой предусмотрен для горячего ужина, а второй – для крепкого сна постояльцев. Более того, подходя ближе и заглядывая через прохудившиеся, в многочисленных щелях ворота, я заметил, что там, во дворе было предусмотрено и стойло – чему несказанно обрадовался мой ослик, порядком уставший с трудной, нелёгкой дороги.

Гостиница называлась «Dubhrafn» – и действительно, на эмблеме заведения был изображён вран (чему я был не особо поражён ввиду того, что культ этой птицы был достаточно распространён в кронстве и вообще являлся его символом).

Вран здесь был повсюду – в гербе, в названии, в зловещей, деревянной, крашеной дёгтем фигурке на крыше... Мрачновато, учитывая время года, сумерки и тот факт, что, например, столичный герб был менее свирепым – белая мышь на виоловом щите.

Похоже, хозяин «Дубкрафна» был заинтригован – как моим произношением, так и самим фактом моего прибытия. Все, все, все головы развернулись в мою сторону, точно увидели привидение.

– Что-то не так? – напрягся я. – Что вас смущает? Я всего-то пришёл перекусить и отдохнуть с дороги!

Да, мой друг: я был слегка обижен таким приёмом.

– Нет-нет; всё в полном порядке. – Поспешил заверить меня трактирщик. – Просто сразу видно, что вы – не местный, хоть и речь ваша на нордике нашего, троннарского говора. Видите ли...

Тут он замялся, как бы раздумывая, говорить ли определённые вещи незнакомцу.

– Слишком много приезжих, другъ. – Вставил словечко один из постояльцев, делая упор на «ъ» – обычно это было характерно для восточных нордов, но никак не западных, к коим примыкаю я – стало быть, они и сами не совсем уж коренные?

– Что верно – то верно, – подтвердил другой, – много чужаков с большой дороги, и непонятно, что у них в голове.

– Уйма мигрантов, – кивнул мне третий, – Ъ, и это в нашу-то холодную страну!

Я был знаком с этим произношением, с этим выговором: «Ъ» на вульгарной, варварской нордике означал нечто вроде союза «да», или «угу», либо любое другое междометие; произносилось же это несколько по-тюленьи – такой специфичный, гортанно-булькающий призвук, воспринимаемый на слух как глубокий, но короткий, отрывистый «ар» (соответственно, двойной такой звук выглядел как «ар-ар»). Таким образом, «ъ» означал некое неоспоримое подтверждение уже сказанному – такого рода утверждение, которое легко можно проверить. Так что мне, Кердику-краеведу и лингвисту со стажем, не пришлось краснеть, как если бы я не понимал, о чём идёт речь. Но здесь зашла речь о миграции. Куда – понятно, но кого и зачем?

Похоже, на моей физиономии был написан гложущий меня вопрос, потому владелец таверны ответствовал мне следующее:

– Одни говорят, у нас цены не такие кусачие; другие – что уровень жизни получше. Хм, и то и другое вполне можно оспорить!

– Также и то, что Фантазия-де не вечная, и температура Великого океана всё выше. – Нашёлся кто-то.

– Не знаю, не знаю, – не согласился тут я, – Как по мне – Море мерзлоты всё такое же студёное!

– Да вы кушайте, кушайте! – Предложил Гудлейфр Кроекер – так звали хозяина этой гостиницы. Похоже, он окончательно удостоверился в том, что столичный гость не представляет никакой опасности. И то верно – с меня вышел бы плохой обманщик и ещё более никудышный воин.

В это время появилась горничная с подносом и при словах «кушайте, кушайте» бросила как бы в никуда фразу «ну вы жрёте», что стало для меня ложкой дёгтя в бочке мёда.

Действительно – я был столь голоден, а хряковепрь – столь восхитительным, столь упитанным, столь хорошо прожаренным, что я заказал себе ещё и горлануса – птицу, по своим вкусовым качествам не уступающую ни фазану, ни куропатке, ни любой другой.

– Ешьте, – повторил мастер Кроекер, – ибо недалёк тот день, когда запретят и молочко, и курочку, и яйки, а на тарелке будет господствовать лишь трава...

– Почему это? – Удивился я, не понимая.

– Эх, вы! А ещё столичные! Не знаете ничего... А ведь не далее, как с месяц назад пришло распоряжение, что всю пищу теперь берут под строгий контроль; что вскорости все мы вегетарианцами окажемся – против своей воли.

Я не стал говорить, что путешествовал не спеша в течение нескольких месяцев, а потому не ведал ни о каких новшествах относительно пищевой отрасли.

Сомлев, я на ватных ногах поплёлся наверх, держа в руке ключи от своего номера. Теперь, наевшись всевозможных яств, побаловавшись также и квасным, я провалился в спасительный сон – первый такого рода после недель скитаний, недель блужданий.

Первое, что мне приснилось – это то, как я стою у шуршащего надгробия; стою, как вкопанный. Отчего я не бегу? Вдруг оттуда вылезет кто? Но я продолжаю упрямо стоять на месте и даже пытаюсь прочесть надпись – отчего-то мне до крайности любопытно, кто покоится в этом безымянном, в этом одиноком склепе. Неожиданно для меня погода резко портится, становясь совершенно ненастной.

Второй мой сон был не менее странным: вот, я, уменьшившись в размерах, перехожу из шкафа в шкаф вертикально и горизонтально, и стенки из дерева не являются для меня преградой. Что бы это значило? Что я мечусь, и не могу себе найти места? Но в этом сне я ни от кого не бегу...

Третье сновидение отнесло меня в мой домик, что в Абфинстермауссе – вот, я выхожу на террасу своего балкона поздним вечером, но тут меня атакуют полу-невидимые гарпии, и парочка таких залетает в дом!

Этой ночью сны мне более не снились, а я... Я так люблю смотреть свои сны, ибо лишь в них моё счастье и отрада. Того, что мне снилось, никогда не было в мире реальном, но за любое из тех сновидений я отдал бы полжизни, ибо оно стоит того – даже если это был ночной кошмар. Почему? Возможно, потому, что только там я во главе угла, главный герой; лишь там меня холят и лелеют, любят, ценят и уважают. Окунуться бы в спасительный сон навсегда, и смотреть его вечно!

Проснувшись и совершив утренний моцион, я решил спуститься вниз – конечно же, ради сытого завтрака; однако, направляя свои ноги вниз по ступеням, я вдруг обратил своё внимание на женщину, стоящую лицом к углу. Она стояла, как истукан, и не издавала ни звука – обычно они в таких случаях хотя бы всхлипывают, а тут...

– Ъ, это жена! – Как бы оправдываясь, отвечал мне мастер Кроекер, когда я поспешил сообщить, что в углу стоит какая-то женщина. – Наказана она...

Про себя я пожал плечами: «Бывает». Я-то думал, подобные методы уже искоренились из сельской глубинки, как искоренились они в своё время из крупных городов – выходит, и здесь я ошибся, посему сделал соответствующие пометки в своём краеведческом свитке, который таскаю с собой всюду.

За завтраком ко мне подсел мужлан лет тридцати трёх – сильный, крепкий и высокий. Кое-где на неприкрытых участках его кожи виднелись руны.

– Почему ты до сих пор не спрыгнул? – Обратился он ко мне.

Я попросту остолбенел от такого вопросительного заявления! Да как он смеет...

Встретившись взглядом с этим типом, этим беспардонным наглецом, я хотел было в достаточно жёсткой манере объясниться с ним – даже если он воин, а я – пожилой человек. Но едва я взглянул на незнакомца, как тут же осёкся: да как так? Передо мной сидел тот самый белый волк, только в человечьем обличье! Тот же хитрый и одновременно мудрый взгляд... Нет-нет; ошибиться я не мог.

– Кажется, я не так выразился? – виновато спросил он. – Я веду речь о нашем славном обычае – по достижении примерно пятидесяти лет (либо по обнаружению у себя безнадёжного упадка жизненных сил) сбрасывать своё бренное тело с обрыва, чтобы не мучиться самому и не мучить других; не быть обузой.

– Я прекрасно знаком с традициями и обычаями нордов, – возразил я, – потому как сам краевед. Мне ли не знать? Но в законе сказано также и о том, что человек может отсрочить свой суицид, если он не завершил всех дел.

– Правое ли твоё дело? – Спросил викинг, вперив в меня свой внимательный взгляд. Он наблюдал за каждым движением, за всякой мимикой на моём лице.

Тогда я твёрдо заявил, что пишу научный труд, который будет во благо всей Фантазии; что детей у меня нет, но компенсация есть многократная, ибо я достаточно известный и всеми уважаемый человек, а мой труд – на века.

Тогда и викинг смягчился, и взгляд его стал менее суров; назвавшись Хунардом, он стал более любезен, более радушен. Он сообщил, что зашёл в трактир узнать, нет ли работёнки для них, бравых солдат кронинга.

– Ибо осточертело сидеть, сложа руки – как надоело охотиться на зверя почём зря. А грабить люд есть скверна, мерзость для меня – ведь клятву я давал...

– Где-то я тебя видел, – заметил я, щурясь даже с надетыми на нос очками.

– Верно, – загадочно произнёс Хунард и ушёл прочь.

Спустя некоторое время я, Кердик-наблюдатель, Кердик-испытатель решил прогуляться по селению пешком, так и оставив своего осла в стойле «Дубкрафна» до поры до времени.

Вдруг, проходя по центральной площади, где всегда немало народу (к тому же намечалась ярмарка) я чисто случайно подслушал следующее:

– Супротив честнаго Б-га души лютыя истязаша... – Вопила на всю улицу какая-то девица (кажется, это была Береника – та самая нагрубившая мне горничная из гостиницы).

– Должна нравиться? Боюсь, это невозможно. Почему? Ты – обычная, земная; для тебя (как и для девяноста девяти из ста) главное в жизни – семья и дети (тогда как всё это совершенно неприемлемо для такого странника и отшельника, как я). Нет в тебе искры, изюминки; будешь ты всего лишь женой мужа и матерью чад, но – не подругой жизни для меня. А потому иди прочь, с глаз моих долой, и ищи себе другого дурака – который будет стелиться пред тобою, всячески угождать да содержать. Я же никому не позволю ворочать собою; бо скверна, униженье для меня.

Я обомлел, когда увидел, что сии речи доносятся с уст моего нового знакомого – того самого Хунарда! Который... Неожиданно куда-то делся!

Зато в тот миг, когда вся улица вдруг бросилась врассыпную, наутёк, когда до меня донеслись визги женщин и детей, я сразу понял, в чём дело: с площади, с того самого места, где прежде стоял викинг, в сторону леса бежал огромный белый волк.

– Не познакомлю, – насупился Хунард при очередной нашей встрече, когда я спросил, есть ли у него другъ в качестве волка или собаки. – Ибо это я и есть!

– Как это? – Похолодел я.

– Не пугайся: я не оборотень, не вамп, не варг. Те отравлены «мудрецами»-магократами нашего кронства и превращаются в зверя ночью, против собственной воли и в адских муках, тогда как я – добровольно и в кого угодно, но чаще – в белого волка.

– Расскажи мне о себе! – Начал упрашивать Хунарда я, Кердик-интервьюер, попутно делая записи в своём сокровенном, своём драгоценном свитке.

– Не сегодня, – отрезал тот и опять куда-то сгинул – только его и видели.

В следующий раз я и Хунард снова столкнулись в таверне – обмолвившись парой фраз, мы поднялись наверх спать – каждый в свою комнату.

– Можно ли к тебе, о Хунард? – Осторожно постучав в дверцу ранним утром, я открыл её и вошёл внутрь.

– Входи, я уже кончил... Пошла прочь! – Сказал тот, небрежно сталкивая полуголую женщину с постели – ещё красную и горячую, которая в растерянности постаралась немедля выбежать вон, огорошенная его звериной грубостью, но, несомненно, восхищённая его же мужской силой, его хищной страстью и напористостью.

– Зачем же так, Хунард? – Мялся я, пятясь к стене и пропуская восвояси девицу, попутно с некоторым любопытством разглядывая её сквозь призму своих очков – ранее я никогда не видел абсолютно голых женщин, и сие было для меня в диковинку.

– А как же ещё-то? – Мрачно, но одновременно и спокойно ответствовал друг, сидя на циновке и взирая перед собой, и взгляд его был в пустоту. – Сказано же в книге: «Дев – оседлаша, а врагов – побиваша; коли кто супротив – так его это неправдоваша...».

– В какой книге, Хунард? – Мигал я непонимающими, ещё сонными глазами, переминаясь с ноги на ногу. Услышав же в очередной раз словеса, какими обычно изъясняются жители княжества Хладь, я и вовсе оторопел от неожиданности.

Похоже, что Хунард не был настроен на полноценный диалог, поскольку так и не разъяснил мне, своему другу, из какой книги почерпнул он крылатую фразу.

Ввиду сильных морозов я счёл за лучшее не выходить сегодня из придорожного заведения – пожалуй, я дождусь существенного потепления: эти холода в значительной степени сказались на моём промедлении, ведь я здесь уже две недели, и мне давно пора идти дальше.

Спускаясь к обеду, я услышал спор нескольких человек, и снова в центре скандала был Хунард.

– Вы считаете, что моя миссия на этой земле заключается в том, чтобы помогать другим людям? Как бы ни так! Я не Годомир Лютояр! – Вскричал он в сердцах и великом бешенстве.

– А кто такой Годомир Лютояр? – полюбопытствовал я, присаживаясь.

Но все мои потенциальные собеседники, точно воды в рот набрали.

Я же, когда на протяжении многих лет собирал материал о Фантазии, что-то слышал о том имени – именно поэтому оно и показалось мне знакомым. Но с годами память неумолимо ухудшается, и всё, что я помнил и/или знал о Годомире, выветрилось с сокрушительным успехом.

– То был славный малый; великий воин своего времени, – начал Гудлейфр Кроекер. – Годомиром его нарекли ещё при рождении, и на протяжении всей жизни он своими деяниями всячески подчёркивал, что имя это дано ему не зря – годами он насаживал мир во всём мире, по всей Фантазии.

– А Лютояром его прозвали позже, когда показал он себя в бою, когда раскрыл силушку свою великую, – с трепетом и почтением молвили другие. – Ибо лют и яр он был на расправу с недругами своими, но честен, справедлив с теми, кто был столь же добр и благороден, как он. И с ним в один ряд такие герои, как его современник Бренн; Эйнар Мореплаватель, Айлин Добрая, Бэн Простой, Робин Хороший, а также Хельга Воительница вместе со своими верными лучницами – Аластрионой, Венделой, Гвендолиной.

– На самом деле их гораздо больше, – задумчиво произнёс мастер Кроекер. – Не стоит забывать, что на другом полушарии нашей Фантазии, в кронствах Кронхейм, Фаннихольм, Эльфхейм и Гномгард жили и творили такие величайшие деятели своей эпохи, как люди Тиль Мергенталер, Вернер Романтик, Роган Мастерок; эльфы Эльданхёрд, Лунная Радуга, Мейленггр, Рилиас; гномы Олвин, Нейн, Зайн, Юнни, Ларуал, Сигрун Победитель, Махенна и многие другие.

– Мастер Кроекер расскажет тебе о них подробнее, коли пожелаешь, – усмехнулся Хунард, видя, с какой учёной жадностью я впитываю на слух каждое имя. – Он мастер в таких делах, и нет рассказчика лучше него.

– В другой раз, – уклонился Гудлейфр. – Но это случится обязательно и скоро, в хорошей компании и за поеданием различных вкусностей.

Хозяин таверны сдержал своё слово, и однажды я записал все пересказанные мной предания в свой записной свиток. Пожалуй, единственное, что меня смущало в этих сказах и былинах – это то, что все их персонажи побеждали зло силой физической (что чаще всего) либо силой магической – будто по-другому конфликт решить нельзя. Похоже, что в древние времена ничего не слышали про дипломатию – а зря, ибо не каждый мужчина – воин и защитник отчизны; увы, не всем написана судьба держать в руке тяжёлый меч... Вот, например, я: даже в свои двадцать я не смог бы назвать себя воином, хотя в мыслях я был солидарен в помощи, заботе и охране своего края. С другой стороны, было приятно лицезреть, что и в современной молодёжи, держащейся дружной семьёй, ещё имеется некоторая крепость, доблесть старины. Взять ту же Беренику, служанку Гудлейфра – сколько в ней силы, удали, хватки, сколько жизненной энергии! Она на раз положила меня в состязании по армрестлингу – ручаюсь, что даже если бы мне было столько же вёсен, сколько прожила она (а годков ей было восемнадцать), то и тогда я не одолел бы её.

– А остались ли ещё в нашей Фантазии герои, подобные Годомиру? – спросил я и затаил дыхание в ожидании скорого ответа.

– Несомненно, – молвил Гудлейфр и многозначительно кивнул на Хунарда. – Просто некоторые из них не могут (или не хотят) принять свою судьбу.

Утомлённый длительною беседою, я пожелал всем доброй ночи, и поднялся в свой номер, дабы предаться цветным картинкам – а то и целому видеоряду, который называется «сон». И в одном из диафильмов моего фантастического калейдоскопа мне явились Вернер и Эрика – пара влюблённых, о которых рассказывал мне трактирщик. Эта счастливая двоица, направляясь на Край Света, в рай, летала над морями и лесами, иногда погружаясь в глубины первых и густые кроны других, попутно расследуя что-то опасное и серьёзное; в это время они превращались в каких-то неведомых птиц или зверей, и в течение всего их бесконечного полёта играла красивая, завораживающая, успокаивающая музыка, пробуждающая в душе что-то светлое, доброе и хорошее.

Вскоре мне улыбнулась удача: наконец-то погода переменилась, и лютые морозы ушли далеко на восток – в сторону Хлади, Сиберии и Нордландии. Это означало только одно: мне пора возвращаться назад, пора в обратный путь. Конечно же, я не оставил своих замыслов по полному и тщательному анализу Фантазии; однако я весьма посредственно подготовился к этому мероприятию, и если меня так потрепало в родных краях – что же будет со мною в землях инородных?

Распрощавшись с мастером Кроекером и всеми прочими, я запряг своего осла, а у самого в душе скребли кошки оттого, что я нигде не нашёл Хунарда.

Будучи уже в пути, я услышал протяжный вой. Разумеется, я испугался, ибо не мне, седовласому и малость хворому старику, тягаться с лютоволками Севера. Однако, едва завидев белого волка, который ждал меня на вершине холма, я испытал неописуемое облегчение: Хунард снова явился пред мои очи.

Когда я на осле добрался до холма, там уже сидел мой викинг и пронзал глазами небесное пространство. Он смотрел на звёзды и о чём-то размышлял.

– Мне бы не хотелось, чтобы мнение твоё было превратным относительно меня, – начал Хунард Лютоволк, не прекращая наблюдать за холодным мерцанием столь далёких от нас объектов космоса. – Моему дурному обращению с женщинами есть объяснение.

– Ты не обязан передо мной отчитываться, – поспешил успокоить его я, Кердик-путник, Кердик-странник, Кердик-бродяга.

Но Хунард оказался непреклонен:

– Происхожу я из хладичей – оттого и мой акцент. Мое життя же таково: имел я жену, любил её весьма. Но случилось так, что недруги обложили весь мой дом – ни выйти, ни зайти. Я бился до последнего – до тех пор, пока у меня не порвалась тетива на луке. Тогда я воззвал к супруге своей, дабы она отдала мне свой волос – чтобы я смог натянуть лук и сыпать во врагов своих стрелы. Но женщина моя предала меня, и не сделала ничего, чтобы помочь нам обоим. Мне не ведом страх, хотя на дом мой напала целая рать. В конечном итоге меня повалили на землю – но и тогда суженая не сделала навстречу ни шага, хотя владела и мечом, и топором. Предательница стала женой ярла, завистника моего, который приказал поджечь мой дом и стереть его с лица земли. Меня же, избив всей дружиной, обессиленного бросили в канаву, сочтя мёртвым. Ворон чёрный, кружа надо мною, смилостивился, сжалился и не выклевал мне глаза, не распотрошил до конца и без того бередящие раны. Наоборот, этот неправильный вран, сорвав одно из растений, что собирает в свой цветок влагу, полил меня живительной росой. Тогда восстал я заново, и как переродился. И последовал я за враном в Тронн, ведь символ он страны той братской – хоть и вражда средь нордов извечно, постоянно. И с той поры минуло уж десять лет, и вот он я, перед тобой.

Хунард умолк, и горечь на сомкнутых устах его. А я давался диву его выносливости, его стойкости, его храбрости, его смелости, его отваге, его доблести, его силе, его бодрости духа. Здесь и сейчас передо мною реинкарнация Рагнара Лодброка – настоящего викинга, настоящего берсерка, настоящего хёвдинга...

 От ирл. «Raven dubh» и исл. «Svartur Hrafn» – «Чёрный ворон».

 Имеется в виду герб Абфинстермаусса – столицы кронства Тронн.

По возвращении в Абфинстермаусс я обнаружил, что дом мой не разграблен, но в целости и сохранности. Обрадовавшись сему весьма, я решил несколько дней побыть здесь, а после двинуться в очередное путешествие. И всё ничего, если бы не...

Случилось так, что прежний кронинг помер, и вместо него воцарился иной. Возвеличившись на своём троне, спустя некоторое время призвал меня сей новый князь пред свои очи, и изрёк:

– Вот, ходят о тебе некоторые слухи...

– Какие же, о владыка нордов?

– Говорят, умеешь ты вести торговлю; что честен ты с людьми и с товаром аккуратен. Потому я заочно проникся к тебе доверием, и желаю, дабы торговал ты не только во владениях моих, но так же и в других частях света. Будешь странствующим торговцем, а ещё – моими глазами и ушами; послом и представителем моим.

Предложение было на редкость заманчивым: странствующий торговец – то бишь, негоциант – имеет некоторые привилегии перед Гильдией торговцев: он сравнительно самостоятелен, его направляет рука кронинга и его благословение, волеизъявление, но самое главное – мне не нужно будет утруждаться платить ежемесячный взнос профсоюзу, то есть, этой самой гильдии. Вот только с чего кронинг взял, что я имею навыки по купле-продаже? Всю жизнь я был учёной крысой, корпевшей над всякими листками, тетрадками, фолиантами и прочая. С другой стороны, согласно международному праву Фантазии, убить негоцианта есть грубейшее нарушение всех сводов законов, кодексов и конституций. Это обстоятельство практически развязывало мне руки и позволяло беспрепятственно пересекать границы кронств, княжеств, вульготонов, падишахств, бекбайств и прочих суверенитетов.

«Одно другому не мешает, – подумал я, – буду торговать, а заодно – легенды собирать».

После моего согласия мне, Кердику-негоцианту, Кердику-искателю выделили нечто среднее между каретой и повозкой, запряжённой двумя лошадьми, и кучера в придачу.

Мой путь лежал на юг, в богатое каменным и бурым углём кронство Стерландия – именно здесь пролегали земли древнего Эльдерланда; сюда я вёз вечнолёд, рыбу и туши хряковепрей. До столицы, славного города Ввумна я добрался сравнительно быстро – благо, до неё от Абфинстермаусса гораздо ближе, чем до Старой Глухомани или Хольмгарда.

По особым приметам на одежде, всевозможным знакам отличия стража пропустила меня сквозь врата немедля, и вот я уже по другую их сторону и вижу возвышавшееся над всеми здание ратуши, на которой пасмурного цвета щит с двумя стерхами и веточкой под ними – герб города.

Мне повезло: именно сегодня ярмарка. Мне хорошо заплатили, и теперь я везу звонкую монету (и не одну). Всё же я решил остановиться в гостинице, ибо, судя по карте, до Троеградия мне в ближайшее время не добраться: по весне, в разгар апреля всё размыло, и в какую бы сторону я не направился – будь то Талая низменность или Остаточные озёра – я буду как минимум по колено в мокром снегу и растаявшем льду, а как максимум – увязну точно и надолго, ибо сии края преисполнены труднопроходимых болот. А добраться мне было просто необходимо: именно там находится прародина корневики – царицы ягод лесных, болотных, полевых. Стоит лишь надкусить эту ягоду, как она, будто несколько вёдер черники, дарует ясность глазам; словно малина, ароматна и нежна она, и более никакой хвори, связанной с недостатком различных витаминов и микроэлементов. Нечто среднее между клубникой и земляникой, корневика имеет свойство очень долго не портиться даже без ящика с вечным льдом – такова её удивительная природа. Корневика – и сердце, и печень всей северной Стерландии; говорю это не понаслышке, но как человек, не раз пробовавший на вкус это чудо природы.

Не успел я возлечь на своё ложе, как меня посетил фантом – призрак некоего господина много старше меня самого. Разодетое, как заправский владетельный князь, это привидение является ко мне уже не в первый раз: после ярмарки я был принят во дворце, а после удостоился чести вздремнуть в тамошних свободных покоях.

Видение издавало топот, но при этом не касалось пола; оно бормотало, сопело, кряхтело, держась за поясницу. Оно охало, стонало и стенало; даже, прости Г-споди, булькало. Оно ходило, как неприкаянное, из стороны в сторону, и отчаянно чихало – может, аллергия, а может, оно чем-то болело (хотя вряд ли призраки чем-то больны – больны скорее люди, которые якобы их видят). И раз подобное видится мне не единожды – выходит, весенняя слякоть, весенняя же оттепель, сырость дорог и капель за окнами сделали своё дело, и меня сразил недуг в виде простуды, а в качестве побочного эффекта – слуховые и зрительные галлюцинации.

Желтоватого оттенка жиденькая бородка, неухоженные усы и грязные длинные волосы, неприятное амбре из-под семенящих туда-сюда ног – зрелище неприглядное. И всё же в этом жалком, забитом, иссохшем тельце можно было обнаружить признаки былого величия и благородства – несомненно, то был какой-нибудь стерландский рыцарь (а то и целый граф). Рыцарь – потому что бряцал давно заржавевшим оружием и громыхал не менее проржавевшими доспехами; граф – потому что я, прожив предостаточно, легко могу отличить дворян от мещан, сеньора от тобариччи, дона от крестьянина, помещика от быдла.

В этот раз призрачный господин попытался вступить со мной в контакт (тогда как в первый раз он ограничился лишь собственно своим присутствием).

– Вы всё мечетесь, мечетесь что-то, дедушка... – Немного раздражённо выдохнул я, зевая. – Я в толк взять не могу, что вам от меня надобно.

Но рыцарь уже снял с себя доспехи (причём, без посторонней помощи) и, оставшись в ночном спальном наряде, улёгся, точно преданный пёс, прямо возле моей кровати. Этого я никак не ожидал – к тому же, этот тип, вдобавок ко всему, начал яростно храпеть – да так, что мне заложило уши.

Я попытался растормошить деда, но всё без толку – а он, в свою очередь, начал пускать изо рта какие-то дымовые кольца, будто до этого он затягивался курительной трубкой!

– Что вы, в самом деле... Для отдыха и сна имеется кровать! Будто вы не знаете...

Никакой реакции.

Я спросонок тёр глаза, не разумея, что всё это происходит наяву.

«Ну и лежите так дальше, – буркнул я про себя с превеликим недовольством, – а мне надоело с вами возиться; я умываю руки и отхожу ко сну».

Можно сказать, что по окончанию ненастных деньков я стрелой помчался из Ввумны прочь – нет, сам по себе город достославен и хорош, но призрачный господин, похоже, найдёт меня там, окажись я хоть в каком из домов стерландской столицы.

Я проехал Икке, Лейфар, Лаглендир, Лоханну, Скъейр, останавливаясь в маршах лишь для того, чтобы собрать плоды ягодной кронинхен, корневики. Останавливаться на ночлег я побаивался: вдруг призрачный господин и доныне преследует меня?

Позади уже испещрённая сизым корнем Стерландская пустошь, позади Простор; уже вдали изобилующая говорящими растениями, живыми трюфелями, лисичками и следами папонтов Лужайка магов – а я всё время двигаюсь на юг, постепенно приближаясь к городу Риврайн, что стоит на одноимённой реке, а река эта (немного заболоченные берега которой поросли моховиками, маморотниками и карликовыми осинами), впадает в гигантский залив – тектоническую пробоину, именуемую людьми не иначе, как Вратами смерти, и являющуюся своеобразным водоразделом между Западом и Срединными землями Фантазии.

Попутно я как естествоиспытатель исследую землю, по которой еду: так, по многократным пробам почв я определил, что дерново-подзолистые смешанных хвойно-лиственных лесов постепенно сменились бурыми лесными широколиственных влажных океанических лесов; выйдя же к долине Риврайна, я констатировал наличие уже черноземовидных почв, характерных для прерий. В целом, я сделал вывод, что бонитет почв в Стерландии несравненно выше, нежели в Тронне – более чем в два раза; эта земля гораздо более плодородная – ещё бы, ведь большая часть территории моего родного кронства покрыта ледяными дюнами.

По забору воды я выяснил, что виденные мною ранее ручьи относятся, в основном, к бассейну Студёного океана или же к внутреннему стоку. Да, я это определяю уже на глаз, поскольку опыт у меня немалый – не всегда я сидел сиднем в своей научной обсерватории; бывало, что по молодости брал инициативу в свои руки и изучал родной край – оттого я и краевед, в конце концов.

Возможно, меня спросят, что же я привезу своему кронингу? Раз покупаю, продаю да перепродаю. На это я отвечу так: кронинг заповедал, наказал мне привезти ему то, не зная, что – то, чего ещё нет в его громадном и тяжёлом сундуке.

Сейчас, глядя сверху вниз на открывшееся моему взору пространство, и увидев стяги, вымпелы, штандарты с изображением замка на волнах, я довольно потёр руки: вот и Риврайн! Туда стремлюсь я нынче.

Успешно обменяв корневику на клетки с пугливыми, пушистыми кроллами, я опять отдал себя на произвол сновидений – в местной гостинице. И как же я мог забыть о том, что призрачный господин всё это время неотступно следовал за мной?

Он явился мне этой ночью, но поведение его изменилось: никаких хныканий и старческих причитаний. Теперь тактика должным образом не упокоенного рыцаря свелась к тому, что он обратился ко мне напрямую.

Теперь я знал, кто конкретно передо мной – заговоривший со мною призрак таки назвал мне своё имя: Виль д'Э, барон де Риврайн.

– Волею обстоятельств тот замок более не принадлежит мне, но я снова и снова возвращаюсь туда, в те края, поглазеть издалека – ибо именно там прошло моё детство, счастливое детство. – Пояснил призрачный господин, делая жест в сторону города. – Я расспрашиваю жителей, многое ли изменилось с тех пор, хотя они сами уже мало что помнят и с удивлением смотрят на меня – ведь прошло слишком много времени.

Я мысленно дал себе по лбу: как мы схожи! Ведь не далее, как полгода назад я сам блуждал среди луж, вспоминая, что они когда-то были частью одного большого озера. Единственное различие заключалось в том, что я был моложе Виля д'Э и реальнее его.

– Почему же ты не обретёшь покой? Зачем мучил меня своей фантомностью? Почему просто не живёшь вблизи родных мест (даже если замок тобой утерян)?

– Потому что мне никто не верит; все считают меня выжившим из ума стариком. А пристал я к тебе лишь потому, что скучно мне невыносимо: ровно сто годков я раскачиваюсь из стороны в сторону в этих железяках, и некому замолвить обо мне словечко. Может, на мне заклятье какое – я не знаю; последнее, что я помню – это то, что я просто однажды не умер...

Из этого я сделал вывод, что по достижению подобающего возраста Виль д'Э, скорее всего, попытался поступить так, как велит суровый обычай нордов, но отчего-то Великая Эссенция не забрала его ни в преисподнюю, что в ядре земном, ни на райское облачко, что в сини небесной.

Общаясь с Вилем д'Э, я как лингвист поражался схожести диалектов одного языка: и спустя века лингва норск (то есть, нордика) не распался на полноценные языки, всё также делясь на говоры и наречия.

В отличие от нас, троннаров-эзотериков, Виль д'Э (впрочем, как и многие другие стерландцы) исповедовал элементализм – культ четырёх начал – огня, воды, земли и воздуха.

Приняв то обстоятельство, что путешествие моё более не терпит отлагательств, призрачный господин с теплом поблагодарил меня за содержательную беседу и напоследок сказал так:

– Ступай с миром; впредь не потревожу. Мне было весьма приятно находиться в твоём обществе! Увы, я ещё не скоро обрету покой...

Уходя, я искренне надеялся, что Виль д'Э не обманул меня, и больше я с фантомом не столкнусь. Не то, чтобы я его побаивался... Но я счёл за лучшее, чтобы призрачный господин пребывал среди собственных дум, и возле родных мест, а не пугал стерландцев своим внезапным появлением.

Распрощавшись с привидением владетельного князя, я из долины Риврайна через Простор постепенно вышел к Мёртвым низинам, попутно посетив Зэйден, Остенд, Ввистн и Хэдир – о да, я уже на Зэйдских равнинах, в кронстве Тезориания – самом южном из кронств нордов; в глубокой древности на большей части этой территории располагалось царство Вампирия.

Передо мной стоял непростой выбор: продолжать двигаться на запад, к устью большой, полноводной реки Величка – или же переждать последний весенний катаклизм и направиться на север, в вольный город Бравис, что в великом, суверенном, независимом герцогстве Бронтус (фактически являющемся миниатюрным прибрежным анклавом между Тезорианией и Стерландией).

«Если пойду в Бравис и проведу там несколько дней для саморазвития – этого будет вполне достаточно для того, чтобы правый берег Велички достаточно подсох от паводка, которому предшествовали обильные осадки, – рассуждал я, восседая в своей крытой арбе, – согласно моему жизненному опыту, в ближайшее время ливней не предвидится – ну, а до Брависа рукой подать».

Вольный город встретил меня вполне приветливо – хотя в целом о герцогстве Бронтус некоторые летописцы высказывались не столь однозначно:

«Миниатюрное герцогство нордов. Граничит на юге с Тезорианией, на востоке со Стерландией. Внешне государство проводит преимущественно нейтральную политику – ему якобы нет особого дела до распрей и войн; на самом же деле Бронтус всегда и во всём ищет выгоду. Послы государства всячески подстрекают, стравливают ведущие державы друг с другом, при этом утверждая, что «просто раздают советы»; делают это очень незаметно. А всё для того, чтобы обеспечить собственную безопасность – если крупные страны будут воевать где-то вдалеке (вообще как можно дальше), Бронтуса не будут касаться все те проблемы. Сама по себе армия государства слаба и малочисленна, но у дипломатии (помимо вышеуказанных послов) хорошо подвешен язык, и всегда происходит так, что Бронтус выходит чистым из воды...».

Смекалка меня не подвела: двух-трёх дней мне вполне хватило, и вскоре моя повозка благополучно пересекла мост через Величку, немного погодя выйдя к Безымянной впадине Болотистой низменности. Я доволен своей поездкой, а в руке моей – горсть аллювиальной почвы, характерной для речных долин, маршей и мангров.

Впереди уже маячили огни крупного морского порта Яргарда – столицы кронства Ярхейм. Я направился было туда, но попасть туда сегодня, мне, похоже, не судьба: неожиданно, внезапно на меня напали разбойники с большой дороги! Вероломно, жестоко и сурово они обезоружили меня и отняли весь скарб; вероломно – ибо я до последнего надеялся, что это просто таможня (одеты бандиты были соответствующе).

Один из них (наверняка главарь, вожак) подошёл ко мне вплотную, и, не снимая капюшона, бросил следующее:

– Я передумал; захорони меня в одном из замков владений Бург.

Что я пережил! Что прочувствовал! Меня словно облили ведром ледяной воды!

Человек, смеясь, снял капюшон: это был Виль д'Э! Собственной персоной – только несколько преобразившийся, изрядно помолодевший.

– Что тебе нужно? – Вскричал я, топнув ногой от досады и негодования. – Предатель и подлец!

Всё так же странно смеясь («ха, ха, ха», будто робот, будто машина), призрачный господин снизошёл до следующей фразы:

– Не знаешь ты значения слову «подлец» (а ещё учёный, образованный, убелённый сединами «краевед»). Подлец – это тот, кто лезет к деве в подол.

– Спешу тебя расстроить, разочаровать, – заметил я, придерживаясь того же ехидно-язвительного тона, что и мой оппонент, – но подлец – это тот, кто поступает подло! Ты вполне отвечаешь сему определению...

– Ъ, а в моё время считалось иначе... – Задумался грабитель. – Ну да ладно. У меня есть к тебе дело, имеется разговор.

Я поморщился: да, есть у нас, нордов особенность говорить в одном предложении одну и ту же фразу, но разными словами. Судя по всему, лет сто назад это было доведено до крайности (тогда, как сейчас всё несколько иначе).

– Я не веду никаких дел с преступниками, – гордо отрезал я, – мне слишком низко.

– Низко?! – Взбеленился призрачный господин (который и сейчас выглядел так, словно на туман напялили одежду). – Да как же ты смеешь, смерд? Я выше тебя по статусу, положению и происхождению!

– Может быть, – устало ответствовал я, – но хоть пытай, а с человеком, растерявшим всякий стыд, совесть, достоинство и честь...

– Довольно! – перебил меня Виль д'Э, – даю слово дворянина, слово рыцаря и мужа: сыщешь мне эльфа – и мы в расчёте! Верну всё твоё добро в целости и сохранности.

– Где же мне его сыскать? – спросил я у самого себя.

Похоже, что мои мысли вслух падший владетельный князь принял на свой счёт:

– Когда-то они были повсюду – на всей площади Северных кронств; ныне же прячутся в густых, дремучих лесах заповедников Фантазии, а также в резервациях. Поэтому я в качестве подсказки и упомянул о замках владений Бург – там зиждется Могучая дубрава.

– Отчего ты сам не займёшься этим? Ты и твои люди...

Но призрачный господин не слышал меня; зацикленный на своих раздумьях, он повторял вслух одно и то же, бормоча это:

– Где эльф? Высокий такой, и худой; наглый... Найдёшь его – будет тебе награда, а нет – пеняй на себя, ибо ты и сам забрёл в наши земли без спроса, прячась тёмной ночью в кустах, как трус.

Это он намекал на то, что я с лопаткой производил анализ почв? Я пришёл к выводу, что от фантома мне уже не отделаться без посторонней помощи.

– Один я не справлюсь, – пошёл я на хитрость, – кучер не в счёт. Дай мне людей.

– В качестве наёмников лучше всего использовать гномов, – высказался кто-то из окружения призрачного господина, – они сильны, отважны и выносливы.

– Гномов?! – Зашёлся в ухмылке предводитель разбойничьей банды. – Эти карлики боятся дневного света! Чем трепаться попусту, лучше везите кердиково добро в наше логово!

Уже при слове «наёмников» я краем уха расслышал некий гул, непонятно откуда доносящийся; при слове же «карлики» и вовсе произошло невероятное: разверзлись вдруг хляби земные, и из прорытого неведомыми кротами хода под бледные лучи ночного светила вынырнули несколько низкорослых, коренастых мужланов – преисполненных трёхдневной щетины на ланитах, длинных бород до пояса и рук, до локтей разукрашенных татуировками. На этих бравых увальнях были внушительных размеров сапожищи, а ещё от них несло весьма пренеприятным запахом.

Я похолодел: меня убьют или приспешники призрачного господина, или вот эти; одно из двух. Видимо, настала пора мне помолиться, ибо тех – двенадцать (не считая призрака), и этих – примерно столько же. В худшем случае я паду от руки сразу двух дюжин ночных сталкеров!

Однако новоявленным особам было совсем не до меня: не обращая никакого внимания на перепуганного насмерть горе-путешественника, гномы (а это были именно они) начали переругиваться с уже знакомой мне компанией:

– Кого это вы назвали наёмниками? Кого это вы назвали карликами? Кто это боится дневного светила? Наше кронство не имеет привычки прощать подобные речи!

– Где же ваше кронство? Не вижу его на карте. – Противно заулыбался матовый, полупрозрачный фантом – наверное, он был бы вовсе бесцветным, неразличимым, но лунный свет действовал на него ровно так же, как солнечный – на фосфор.

– Невежда! Ты прекрасно знаешь, что наше кронство – под землёй; под могучими горами, скалами крутыми.

– Браво! – Хлопал в ладоши тот, кто впервые мне явился ещё в Ввумне, и кого я считал чуть ли не другом. – Ъ, но я не наблюдаю здесь ни лесов, ни гор; сплошь заболоченная трясина, покрытая кочками. Откуда ж вы явились?

– Мы не живём в лесах, – ворчали гномы, прижимаясь друг к другу, – мы уже давно разделались бы с вами, людиянами, коли б не ваш пастух, которого не одолеть огнём и мечом.

– Зато в лесах живём мы, – изрёк новый, ещё не будоражащий мой слух ранее голос, – И нам не пристало бояться призраков, ибо за веки вечные мы в магии поднаторели.

Одинокий эльф сосредоточился, напрягся и послал мощный энергетический импульс в сторону своего противника – и получил ответный. Так мысленно, на расстоянии они обменивались эмоциями, и сей бой был нелёгким весьма.

«Это точно эльф – человек так не умеет!» – подумал я.

Эльф и призрак человека боролись друг с другом по-разному – духовно, ментально, магически, физически, энергетически. Это было удивительное зрелище, занимательное зрелище, но смотреть на этот поединок мне всё равно было неприятно: я решительно и категорически против подобных вещей. Одно из трёх: или я слишком стар, или во мне очень много женского начала, или я попросту трушу.

Я сразу отбросил подобные мысли: я ещё не древний, глубокий старик; я мужеского полу, и я не тряпица. Ведь и среди дев воительниц хватает, а что же до меня – мне просто драки как событие неинтересны. Сейчас, глядя на капающую эльфийскую кровь, я испытываю нечто вроде... Не то, чтобы отвращения – нет, скорее, сочувствия и сожаления, что всё пошло именно так и зашло так далеко. Неужто невозможно уладить конфликт как-то иначе?

Мало кто знает, но кровь эльфов – нежно-голубого цвета; на вкус же напоминает ополаскиватель для полости рта (но не столь мятный). Пролившись вдруг на землю в результате несчастного случая, эльфийская кровь является уникальным жидким удобрением, которое способствует быстрому росту причудливых представителей флоры – что я и наблюдал ныне, ведь в месте падения столь драгоценной капли уже буйно цветёт прекрасная роза.

По другую от меня сторону гномы разбирались с людьми, и изначальная ничья вскоре увенчалась победой первых. Также и эльф, растеряв колоссальное количество своих энергетических ресурсов, выглядел выжатым, как лимон – зато мой преследователь наконец-то повержен! Или... Нет?

Починив мою повозку и приведя в чувство кучера, гномы пригласили меня следовать за ними в прорытый ими ранее тоннель – я согласился, понимая, что особого выбора у меня нет. Ещё, я сетовал на то, что трупы-то убиенных следовало бы закопать – предать земле по-человечески.

Вот именно: ключевым словом являлось «по-человечески»; похоже, у гномов всё несколько иначе. Что же до эльфа – больше я его не видел; победив фантома, он скрылся так же стремительно, как и объявился. Скрытность, быстрота, бесшумность – вот отличительные признаки эльфа. И судя по тому, что эльф сражался на стороне добра, я сделал вывод, что он, скорее всего, из благородных эльванов – ибо эльдры однозначно поддержали бы зло.

Когда я очутился в гномьем убежище, они обступили меня и начали расспрашивать о том, о сём. Я без обиняков раскрылся, что их «покорный слуга Кердик – всего лишь естествоиспытатель». Удовлетворившись этим заявлением, они этим ограничились и сначала долго помалкивали – пока не снизошли до того, чтобы попотчевать меня своими фирменными блюдами.

Досыта наевшись, я улёгся было вздремнуть (да, я ведь странствующий торговец и свободный турист – поэтому торопиться мне особо некуда), но тут, как на грех, прибежал один гномёнок и с воем, дикими воплями начал жаловаться старшим, что люди опять потревожили их шахты и каменоломни – увы, люди способны на то, чтобы присвоить себе то, что им не принадлежит.

Старшие пожурили малого за его нытьё, но тут один из гномов, закуривая трубку, сказал:

– А ведь он прав! Мало нам бед от этих проклятых? Мы добываем минералы, а люди...

– А люди хотят построить своё на том, что уже выстроено до них, – поддержал его второй, – либо строят новое в соседнем месте, а наше заваливают наглухо. Десятки лет работы насмарку!

Так я выяснил, что уже много лет со стороны людей происходит намеренное угнетение, унижение гномов по происхождению, по росту, по образу жизни и полёту мысли.

– Революция! – Поднялся один.

– Революция! – Поднялся другой.

– Революция! – Поднялся третий.

Глядь – уже целая ватага набралась!

Воспользовавшись неразберихой, я кинулся наутёк, но в этом огромном лабиринте, в этих многоярусных подгорных ответвлениях заблудиться нетрудно – и вот я уже в некоем роскошном чертоге; я оказался в подобии самого настоящего музея.

Долго ходить и глядеть на убранство стен мне не пришлось: я почувствовал, что в комнате я не один.

– Кто здесь? – прошептал я.

Судя по тому, что ко мне подошли сзади, но не зарезали, а всего лишь положили руку на плечо (гном оказался высок для своего племени), я понял, что хозяин комнаты мне не враг.

– Вижу я, что ты, несмотря на то, что человек, пошёл по стопам таких наших собратьев, как Арн Говорящий, Наиварр и Морриган – ибо они также слыли известнейшими летописцами своих эпох. – Сказал незнакомец.

– Да, я же краевед, – подтвердил я.

– Так сохрани же, в свой свиток запиши, что в истории гномов вот-вот начнётся новая глава – и либо мы погибнем все до единого, либо выстоим и отстоим своё!

Я внимал его речам безмолвно.

– На свой страх и риск, на свой великий и ужасный грех я выстроил машину времени.

Гном-инженер подошёл ближе и перешёл на шёпот:

– Я бывал в будущем: женщины в нём расслабились; изнежились, распоясались. Дети, дети напрочь отбились от рук.

Он проследил за моим взглядом; уловил, на что я делаю упор и ориентир.

– Музыкальный проигрыватель? Картина маслом на стене?

Я кивнул – озадаченный, растерянный, но – восхищённый.

– Будучи в параллельном мире, который тамошние жители называют «Земля», я не терял времени зря, впитывая и изучая культуру и искусство, сравнивая с нашим и делая выводы.

Немного помолчав, гений своего времени продолжил:

– Я привёз сюда виниловую пластинку под названием «И справедливость для всех», голос и инструменты которой звучали столь искренне, столь правдиво, столь проникновенно, что... Стоило моему народу хоть раз услышать эту мелодию, как она сама начинала навязчиво играть в их головах. А картина «Симфония разрушения» была написана столь откровенно, столь явственно показывала всю суть продажных политиканов, куривших фимиам и предающихся разврату и искушениям вроде игральных карт и красивых женщин, вся эта мина на их лицемерных рожах...

Слушая речи этого гнома, я проникся к нему и ко всему его народу сочувствием; мне стало нестерпимо жаль их – больно и обидно, когда тебя притесняют.

Внезапно мой взгляд остановился на огромной чёрной книге, чей переплёт, окаймлённый кроваво-красной рамой, выглядел несколько жутковато. Сама же книга была столь больших размеров, что занимала половину помещения и размещалась на не менее тяжёлой подставке.

– «Некрономикон»? – предположил я.

– Он давно уничтожен, – ответил мне инженер, чьего имени я, наверное, так никогда и не узнаю. – Это – «Pax Magica», антипод «Книги героев»; в этом бесценном фолианте невидимыми чернилами содержится тайное знание. Рагнильда, Олертофикс, Виль д'Э, Магнус/Казаан, Ксандр/Визигот, Рубина/Инзильбет, Колдрон, Аманита, Драко, Бендикс, Вранолис, Груунк, Еттин, Ёллейн, Тхроугхт – все злые волшебники расписывались в ней...

– Как эта книга к тебе попала? И почему она находится здесь?

– Лучше ей быть в надёжных руках – думаю, я достойный хранитель столь древнего писания.

Спорить с гномом-учёным я не стал; между тем, гул снаружи всё нарастал.

– Пойдём, – позвал меня хозяин уникального музея и владелец раритетов и антиквариатов, – по всей видимости, народ мой уже готов восстать с колен; готов оковы сбить и утереть нос захватчикам.

Когда мы вышли в широкий коридор, то взору моему предстала картина, в которой ожесточившие свои сердца и вооружённые до зубов гномы, в полной боевой экипировке (включая нанесённые на руки и лицо руны) выстроились в войско, стучащее по своим щитам рукоятками топориков.

– Джасысыз лазд, джасысыз рэйбд, джасысыз доон! Соу'грим, соу'чру, соу'риэл! – Торжественно и грозно рычали гномы-революционеры, гномы-освободители.

– Однажды княжество Хладь отбросило своих захватчиков назад; однажды маленькое, но гордое графство Швиния откололось от вульготона Тиранния, – сурово изрёк вождь низкорослого народа, – теперь и наш черёд воспрянуть духом и восстановить справедливость; низложить организатора набегов и нападок. Во имя великой справедливости, вперёд!!!

Ваш Кердик сразу же понял, о чём идёт речь – вот что пишется о тех событиях в «Хронографе»:

«Швиния: маленькое горное государство; расположена в так называемой Королевской седловине, разделяющей основной горный массив на две части. Полтора столетия назад уставшая от беспредела Тираннии горстка людей ушла на юг, образовав своё собственное государство. Примкнули к ним немногие, боясь возмездия правящей элиты. Армии, как таковой, нет – против возможных карательных мер швины ведут партизанскую войну. Иногда военную помощь Швинии оказывает соседняя Тезориания...».

Перестроив себя с курса познавательной географии и всемирной истории Фантазии на диалог с коренастым народом, я со всей присущей мне вежливостью и теплотой выразил солидарность с гномами во всём том, что они делают, во всех их начинаниях – однако участвовать в их национально-освободительном движении наотрез отказался.

– Это не моя война, – понуро потупил я свой взор, горько и протяжно вздыхая, – но я верю, что вы добьётесь на этом поприще успеха; я верю вам и верю в вас.

Мне вернули мои вещи, усадили в арбу, запряжённую уже хорошо отдохнувшими лошадьми и управляемую бессменным кучером, а также дали проводника – дабы не плутать по подгорным тоннелям впустую, но целенаправленно идти в сторону примерного месторасположения замков владений Бург (для этого нам потребовалось под землёй пересечь Поле платиновых клинков, минуя Логнан и далее выйти к Королевской седловине).

Достигнув своей цели, я поразился поредевшим лесам того края: о, Кранн Дарах! Что сделали они с тобой?!

Ибо я стоял под небом другой страны нордов – страны жестокой, беспощадной; импульсивной, агрессивной.

Под покровом ночи я продолжил свой путь – путь на север, в сторону древней Гномии, в сторону Тираннского горообразования, венцом которому служит гора Тираннберг (известная южанам-амулетинцам как пик Берги Даг ут-Тирани). Продираясь сквозь чащу лесов, представленных буком и ясенем, я не боялся ни тёмных дварфов, ни троллюдей (однажды выведенных в Тронне и размножившихся повсюду), ни скелетонов, ни троллей горных, ни троллей лесных – скорее всего единственный эльф, которого я не так давно видел своими глазами, благословил меня и наделил свойством невидимости, а арбу с кучером и лошадьми, значительно уменьшив в размерах, вложил мне в карман, дабы мне было легче перемещаться в густой, дремучей чащобе.

От тираннского замка Эберн через эйнарские селения Кьоркланн и Виронан, через Гнилые дебри и реку Винешку я направился в Яргард, попутно ведя торговлю – рыбой ли, шкурами ли, клубнями ли. В этот раз мы несколько торопились, ибо защитная аура безымянного эльфа, помогшая мне избежать встреч с одними чудовищами, в эйнарских землях уже не действовала – увы, она иссякла, и я до жути боялся напороться на великанов, кадаверов и зомби. По счастью, их всех я так и не встретил, и поэтому у меня невольно напрашивалась мысль: а существуют ли они? Реальные ли это жители Фантазии, или это выдумки, вымысел людской? Эльфа я видел, гномов – тоже, но этого слишком мало для того, чтобы говорить о том, что волшебство присутствует в действительности, что с течением времён сказка всё ещё не выветрилась. Кому-то такие мои мысли покажутся странными, неясными, непонятными – сущим бредом, одним словом; однако лично мне хочется верить, что Фантазия – это Фантазия, а не скучный, обыденный мир вроде того, который описал мне гном-инженер, и который люди называют «Земля».

«Вот, побывал я и в Эйнаре, и в Ярхейме, – предался размышлениям я, – может, я что-то упустил?».

Отплыв из Яргарда, в котором я за ненадобностью оставил кучера и его повозку, я по Злому морю добрался до острова Мареанн, дабы сделать небольшой однодневный привал в селении Фрумскогур (при этом держась подальше от испаряющей ядовитые миазмы впадины Погань, что в Проклятом месте – иногда очень трудно избежать приступов любопытства и соблазна). Оттуда я всё так же морем прибыл в Абфинстермаусс, в котором держал отчёт пред кронингом о том, где я бывал и что видел. Свободный негоциант – непозволительная роскошь во все времена, ведь ты делаешь всё, что тебе заблагорассудится (разумеется, в рамках закона). Поэтому я не боялся государева гнева относительно того, что я ему ничего не привёз из посещаемых мною ранее земель, потому как у нас был уговор на то, что если я что и найду, то это будет нечто такое, чего у кронинга в сундуках нет.

Набравшись сил в родных стенах, я снова стремлюсь скорее от них избавиться – но лишь затем, чтобы побродить по белу свету и вернуться обратно. Вот, ваш покорный слуга, ваш Кердик садится на большой торговый корабль, на это морское такси, дабы совершить ещё один круиз – и экипаж судна не в силах противиться моей воле, ибо я действую с позволения самого кронинга!

Прежде, чем плыть по Морю мерзлоты на восток, я, находясь в водах Злого моря, решил взять курс на северо-запад, дабы пересечь Студёный океан и попасть в другое полушарие с севера – попасть в то место, о котором я имел весьма скудную информацию.

Через несколько дней (или недель?) пути я вычислил координаты своего местонахождения: семьдесят градусов северной широты и шестьдесят градусов западной долготы – мы неподалёку от мыса, являющимся северной оконечностью полуострова Вуффэлл (который, в свою очередь, является прародиной йнигг, их одноимённой страной, ныне канувшей в небытие).

Не заходя в воды Северо-Западного моря, корабль продолжил своё плавание; он плыл по волнам так, как плывёт по воздуху пернатый хищник луноед. Однако сколько я ни пытался, я не смог достичь ни Волшебных земель, ни Тёмных земель – стрелка моего компаса крутилась так, будто сошла с ума. Мне не помогли ни смекалка, ни жизненный опыт, ни солнечный камень, ни молитвы – всё без толку; не видать мне, как своих ушей, ни Лиэрских рудников, ни харчевню «Коннахт», ни Мэнн, ни Шеллфолд, ни замок великанши Ёллейн, ни даже гору Энгер! Не увижу я драконов...

Сквозь туман я различил свет и очертания маяка и поплыл к нему – ах, как горестно воздевал я руки немного после! Ибо маяк оказался всего лишь миражом, частью сурового, но удивительного морского пейзажа – равно как и выныривающие время от времени морские коровы, эндемики этого ареала. Воздевая руки, я, находясь в состоянии аффекта, в состоянии отчаяния, разодрал бы и свои одежды – но климат Севера до крайности суров и даже жесток; потому я, поборов свою минутную слабость, вновь обратился в стоика и велел кораблю разворачиваться. Не судьба – значит, не судьба: мы плывём на восток. Что же до Волшебных земель – отныне и вовеки это не сбывшийся сон мечтателя; эти земли словно растворились в пучине, как Нуменор, или недоступны простым смертным, как Валинор.

Так, в компании лишь китов да моржей мы плыли ещё некоторое время, пока по мою правую руку не оказались берега моей родины – северное побережье полуострова Тронн, преисполненное арктических пустынных, тундровых и дерново-грубогумусных почв, характерных для субполярных редколесий и лугов, постепенно скрылось из виду.

Вскоре я уже плыл по Морю нордов, не заходя в Китовую гавань и стараясь не уклоняться к югу, потому что знал, что меня там ждёт: гигантская расселина, пробоина (если такие слова вообще можно применить к гидрографии); адская воронка, водоворот судьбы – рулетка, в которой нет победивших. Ибо ещё никому не удавалось вернуться из Врат смерти, из лап узкого, но коварного залива – узкого перешейка между восточным берегом Стерландии и западным берегом, принадлежащим кронству Сюшер, улусу Вурра и владению Номадистан. Оба этих намеренно безлюдных берега были заброшены много тысячелетий назад; здесь нет ни флоры, ни фауны, ни грибов, ни волшебных созданий. Говорят, что Врата смерти – одно из самых странных мест в моей Фантазии (наравне с Берегом костяных статуй, пустыней Хюм и Руническим морем); многое свидетельствует о том, что когда-то здесь произошла страшная геологическая катастрофа – вплоть до разлома континента пополам. Более экзотические гипотезы строятся на предположении, что это происки Первого среди драконов – того, кого нельзя называть его настоящим именем; дескать, этот сверхгигант грыз Фантазию вдоль и поперёк – оттого она и приняла столь причудливые формы, формы неправильные и донельзя изрезанные.

Еле уклонившись от опасных течений, мы благополучно поплыли дальше, но спустя некоторое время столкнулись с другой напастью: по мере нашего продвижения на восток мы всё чаще стали сталкиваться с плавучими льдами – пока и вовсе не встали, как вкопанные.

Я не досмотрел, я проглядел; я забыл, что уже зима. Я не учёл многих вещей – в том числе и то, что, несмотря на одну и ту же широту (которой мы придерживались непрестанно), долгота имеет здесь куда большее значение! Иными словами, здесь заметно холоднее, хотя это был всё тот же Север. Течения были более холодными, вода являла собой уже сплошной непроходимый лёд... Что мы могли сделать?

Ныне кораблю стоять до самой весны, а я, сойдя на берег, двинулся, куда глаза глядят. Конечно же, у меня имелась при себе карта, но я и так знал, где я примерно нахожусь: это богатая серебром Сиберия, собственной персоной. Некоторые именуют её Вюрценландией, но это не имеет для меня особого значения. Гораздо больше меня занимал тот факт, что именно этими землями некогда управляли одноглазые великаны Севера. Добро пожаловать, Циклоптера! Добро пожаловать, суровый край ледяных дюн...

На сей раз, я был хорошо подготовлен к холодам, поэтому, одиноко ступая сначала по океаническому льду и промёрзшему шельфу, затем – по палевым мерзлотным и мерзлотно-таёжным почвам Сиберии, я без особого труда вышел к приморскому селению Ойгир – благо, циклоны/антициклоны вращались сейчас вдали отсюда. Зато я чувствовал, как меня в кромешной тьме насквозь сверлили мириады светящихся глаз, явно принадлежащих фуриям, бестиям и иной нежити; я натыкался на следы каменных троллей и кефалогигантов.

– Ъ, – радушно поприветствовали меня, едва я заглянул в местную таверну, – только настоящий мужчина может доплыть до Сиберии!

Согревшись у камина и подкрепившись горячим бульоном с загагарой, я заночевал, а наутро, всё так же пешком я направился в сиберскую столицу – город Клоггенбор.

Пребывая в Сиберии некоторое время, я заметил (хоть и читал об этом ранее), что, в отличие от Тираннии, в которой преобладал гедонизм, или Тронна с его магократией, по другую сторону Врат смерти в кронствах нордов был распространён культ воды и льда – что есть прямая противоположность Эйнару, где довлел культ огня.

Не сочтите меня вечным кочевником (ибо это не есть образ моей жизни – только временное призвание, зов неведомого духа), но я снова не усидел на одном месте. Я точно юла и егоза, в мои-то лета. И сейчас передо мной, перед Кердиком-непоседой стоял выбор: плыть ли в соседний Свэй морем, или же идти по суше, спустившись с Ледовых холмов.

В раздумьях пребывал я долго: сухопутный путь, несравненно, короче, однако в таком случае мне предстоит преодолеть множество преград в виде всяких узких горных перевалов, а Чёртову гору и вовсе лучше обойти.

Мой разум и моё сердце, посовещавшись некоторое время, пришли к мнению, что морской путь для меня будет более предпочтительным – более того, от Клоггенбора географически рукой подать до прародины всех нордов – издревле закованному в ледяной панцирь острову Амеланд. Одни кличут его Нордикой (отсюда название общего для нас языка), другие ещё более официально – просто Нордландия. Но и Нордландия, насколько мне известно, не является настоящей прародиной моих предков: ходят не беспочвенные слухи, что норды приплыли на тот остров откуда-то с Севера – то ли с полюса, с северной полярной шапки, то ли вовсе с иного полушария, что за ней. Ещё более невероятным является сказ о том, что норды – пришельцы из глубокого космоса, потомки некой высшей цивилизации, а также то, что они появились и в Фантазии, и в параллельном мире, на планете Земля одновременно. Проверить эту теорию я не в силах – не в моей это власти. Да и, честно говоря, подобные кривотолки имеют сомнительный характер – насколько мне известно, первые норды в своём развитии недалеко ушли от пещерного человека – так о какой высшей цивилизации речь? Более того, я обладаю знанием о том, что первую настоящую цивилизацию построили люди Востока – раса желтолицых, раса щелеглазок; эти невысокие, но очень умные люди обладали высоким коэффициентом интеллекта (средний показатель которого варьировался от ста сорока девяти до ста пятидесяти двух), и по количеству изобретений не уступают ни гномам, ни эльфам – раболепия у меня пред ними нет, зато имеется всяческое уважение. Это великие, достойные пракитайцы, заслуживающие пристального внимания. Это в их краях находится Земля вечной молодости! Кто знает – может, мне повезёт? Посчастливится открыть эту страну заново...

Учитывая время года, я не стал нанимать снеккар или кнорр, а пошёл на своих двоих в Нордгард, ориентируясь по карте и полагаясь на удачу; под ногами же моими была уж не земля, но лёд.

Устало перебирая ногами, я еле доковылял до ледяного дворца – почти вся территория Нордландии есть сплошной ледник. Едва ступив на эту землю, которая многие тысячи лет находится в условиях вечной мерзлоты, я прекрасно понял Эйнара Мореплавателя, который отплыл из этих богами забытых мест и расселил нордов по всему северу и западу Фантазии.

Что же пишут о Нордландии в «Большой антологии»?

Не узнав ничего нового и захлопнув книгу, я – холодный, голодный – постучал в ворота, но ответа не дождался. Похоже, мне никто не собирался открывать?! Лишь белоснежный герб с перекрещёнными топориками цвета человеческой крови глядел на меня, старика, сверху вниз. Подавленный, всеми забытый я просто упал на ближайший сугроб – который, к несчастью, оказался снежным троллем. Проснувшись и недовольно фыркнув, тот, однако, не стал есть старого дурака, а ретировался куда-то очень далеко.

Что же мне делать? Если так пойдёт и дальше, то я попросту замёрзну; стану падалью и мишенью для гриффона.

Провидению суждено было оставить меня в живых, ибо по истечению некоторого времени врата всё же отомкнулись – не физически, но магически. Оттуда вышли двое привратников, которые отнесли убогого путника, нежданного гостя в Нордгард. Там меня переодели, отогрели, накормили, и спать уложили, а после – младую деву предложили. Я вежливо отказался, поскольку ещё в юности дал обет безбрачия, ибо лишь науки занимали мою душу, а плоть я привык усмирять мыслью и молитвой, аки аббат в монастыре. К тому же я стар и болен, и подобное ночное бдение может стоить мне жизни, ибо сердце может не выдержать нагрузок – дева соблазнительно хороша, юна, горяча, свежа и страстна. Также, я наслышан о пылкости нордландских девиц: они злодремучи, и студёный климат обычно компенсируют близостью, которую требуют от своих партнёров в десятикратном размере (поэтому неизвестно, отчего больше устают их мужья – от битв и сражений, или от аппетитов своих избранниц). Мне самому крайне неприятно об этом упоминать, потому как я человек, весьма далёкий от всего этого, и веду праведный образ жизни (просто как летописец я обязан записывать всё, что видел, слышал, ощущал). Несомненно, что в святости меня уличить трудно, ведь ваш Кердик любит вкусно поесть и... Но пора возвращаться к моему кругосветному путешествию.

Ничего особо сверхъестественного в Норгарде я не узрел – обычный замок далёкого Севера; шкуры, меха, рыба... Скучная жизнь, на мой взгляд.

Одевшись теплее, я отправился в селение Фиргефин-на-Ланна охотиться на рыбу – меня взяли с собой на спортивную рыбалку, и отказаться от сего мероприятия было очень некрасиво.

Суть спортивной рыбалки заключалась в том, что все – заядлые рыбаки со стажем, рыбаки-любители – собирались вместе для своеобразного соревнования: они строили палатки прямо на морском льду и сверлили лунки; мальков отпускали, зачем-то целуя их в уста, а крупную рыбу ловили на самые различные приспособления: учиться никогда не поздно, и меня в мои года ознакомили с такими словами, как поклёвка, мормышка и прочая. Я видел азарт в их глазах, я наблюдал за их счастливыми лицами – но до конца понять так и не смог. Огромный плюс состоял в том, что люди находились на природе, дышали свежим воздухом; дикостью же я считал собственно ловлю – если бы вы только знали, как замирало моё сердце, как наворачивались на глаза слёзы, когда я видел бьющуюся в агонии умирающую рыбу, которой не хватало воздуха. Лёжа на снегу, пойманная, коварно обманутая, она подпрыгивала, напрягая все мышцы своего хвоста... Я не выдержал и отвернулся; я поднялся, отряхнулся и ушёл, не в силах лицезреть убийство, которое происходит на моих глазах. Одно дело – когда рыба в твоей тарелке, и ты с превеликим удовольствием уминаешь её за обе щёки, и совсем другое – когда она мучается и страдает, ещё живая. Меня раздирало надвое: в моей душе происходило противоборство, противостояние между Кердиком-животным и Кердиком-человеком, между Кердиком-едоком и Кердиком-ботаником.

Назад я брёл угрюмо, про себя рассуждая о смысле жизни.

«Ничего необычного в Нордландии нет, – заключил я, – всё примерно то же самое; всё видел я».

Тёмным морем я поплёлся в Варвиккен – самый восточный из замков Свэя. Вскоре его воды плавно перетекли в воды Рунического моря – я почувствовал это сразу, когда обратил своё внимание на необычайный блеск льда в некоторых местах – согласно легенде, некто начертал руны прямо на дне глубокого моря, а они, обладая волшебным свойством, светили и ярко, и мощно – прямо как далёкие, мерцающие звёзды ночного неба.

Мне не хватало знаний для того, чтобы расшифровать эти таинственные знаки, эти магические символы – сколько бы я ни вглядывался, прочесть это было решительно невозможно. Увидев же сквозь зеркальную гладь призрачного господина, лежащего с открытыми глазами и вытянутыми вдоль тела руками, я...

Совладав с собой и напомнив самому себе, что Виля д'Э больше нет в мире живых, я, Кердик-зануда прибавил шаг и таки добрался до Варвиккена – я различил город издали по характерному гербу замка (шесть очень красивых снежинок на вечернем небе) и флагу кронства (голубоватый перекрёсток на снежном поле). Не останавливаясь, я прошёл мимо всех семи благородных домов (включая Хэмс и Снээт), пока не дошёл до стен Ввотрикса – столицы северного кронства Свэй и по совместительству самого снежного города Фантазии; Ввотрикс примечателен тем, что на его главной площади высится огромная белокаменная статуя Свэйи – богини зимы и Снежной королевы, которая покровительствует стране и дала ей название. Также, через Ввотрикс проходит нулевой меридиан, делящий Фантазию на Запад и Восток.

Здесь, в Свэе было намного теплее (по сравнению с Тронном, Сиберией и Нордландией), а климат способствовал постоянному наращиванию снежной массы на суше, ибо осадки в виде мягких, пушистых снежных хлопьев тут шли практически ежедневно (что есть несомненное раздолье для свэиков-младших и головная боль для свэиков-старших).

Исследовав Свэй и не найдя ничего волшебного и в нём, я с прискорбием заторопился на юго-запад, в земли кронства Сюшер – однако я сомневаюсь, Сюшер ли это, поскольку точное произношение того названия ныне позабыто.

Плутая по Берёзовой роще (которую иные называют Берёзовой пущей, Берёзовой гущей, Берёзовой чащей и т.д.), я вышел на опушку и неожиданно наткнулся на ведмедя – который, сонно хлопая глазками, лениво развалился, опираясь спиной о ствол дерева. Это было странно – видеть это грузное животное не спящим в разгар зимы. Ах, если бы у меня было лукошко с кореньями, или кадка с мёдом! Люблю я зверей, и вместо того, чтобы идти на ведмедя с рогатиной, я лучше накормлю его и приласкаю – и я знаю, что он не причинит мне вреда, ибо это уже проверено за всю мою жизнь неоднократно.

По весне, продолжая вести неспешную, безмятежную торговлю, я осторожно плавал вдоль зимней линии айсбергов от одного берега Сюшера, на котором стоят замки Лиддауданс и Брисеад, к берегу другому, где высится сюшерова столица – замок Сюрхомм (иначе Сюшерхаус).

Я зафиксировал в Сюрхомме вечный, густой, влажный, прямо мокрый туман, висящий, словно смог – такова его отличительная особенность; данному климатическому явлению способствует столкновение двух мощных течений – тёплого и холодного.

Зная о том, что весной в Хладь мне не пробраться ввиду половодья на Снегозёрье и Страшной трясине (по аналогии с Талой низменностью и Остаточными озёрами Стерландии), я решил доплыть до самой Китовой гавани – заливу, омывающему юго-западное побережье Тронна.

Мне представилась уникальная возможность вернуться к себе домой – на всех парах, вне себя от счастья я летел, я мчался через всё своё кронство в Абфинстермаусс, дабы доложить кронингу о своём прибытии, а после – принять горячую ванну, как следует выспаться, набраться сил, насытиться тремя завтраками и хорошенько отдохнуть, ибо уже летом я всенепременно посещу новые земли – все те, которые я отметил у себя галочкой.

 Селения Дэнар («Ум»), Нюмор («Честь»), Фрызор («Совесть»).

 Товарищ. Здесь: рабочий класс.

 От польск. Bydło – скот.

 Также – Сущность, Творец/Креатор, Великий Архитектор (прозвища высшего бога, создателя Фантазии – от англ. The Essence).

 Древние (Ср. англ. Elder).

 "...And Justice for All" (Metallica, 1988).

 Отсылка к клипу "Symphony Of Destruction" (Megadeth, 1992).

 Justice is lost, justice is raped, justice is done; so grim, so true, so real... – строчки одноимённой песни из "...And Justice for All" (Metallica, 1988).

 «Хронограф» («Летописание»; также «Большая антология», «Древние анналы», «Хроника нордов», «Рукопись хладича») – основной историко-географический труд друида Вековласа Седобрада, являвшимся очевидцем некоторых из описываемых им событий.

 Могучая дубрава.

 Нелетающая птица, родственная горланусу.

 Крайне праздный образ жизни; такая форма жизнедеятельности, при которой решающее значение имеют удовольствия (например, еда, близость и т.д.). Человек является ленивой амёбой, неотъемлемой частью общества потребления. С морально-нравственной точки зрения гедонизм должен подвергаться всяческому порицанию.

 Ведает, где есть мёд.

 Южная граница плавучих льдов.