Записки непрофессионала. Помнится. Думается. Чувствуется.

~ ~ ~

Мимолётное и вечное,

возникающее и ускользающее,

понятное и непостижимое —

оно везде и нигде.

Всю жизнь мы ищем его…

~ ~ ~

Иногда вижу человека как драгоценную скрипку, созданную гениальным Мастером. На её тонких, чувствительных струнах великий, но капризный и непостоянный виртуоз — жизнь — выводит текучую, витиеватую мелодию: в ней переплетаются его счастье и его боль, любовь и нелюбовь, победы и поражения, мудрость и глупость, прозрения и ошибки, надежды и сожаления, прошлое и будущее…

Какой же будет эта музыка — прекрасной и гармоничной, бурной и мятущейся, плоской и скрипучей или, быть может, фальшивой?

~ ~ ~

Из нашей спальни открывался чудесный вид на Москву-реку и парк Коломенское. Он начинался почти у подъезда — выйдешь, нырнёшь в арку, несколько шагов через дорогу — и ты уже там. Любила стоять у окна, смотреть: слева — тихо дремлет низкий берег, справа — круто поднимается высокий, упрямый. Ах, какая красота, какой простор! Сердце затихает, душа летит…

С самого детства это место было для меня родником с живой водой. И каждый день — невидимый гений места ткал новый гобелен из ускользающих нитей изменчивой мимолётности. Скучаю...

Зимой — застывшая река и тихая снежная бесконечность. На белом холме сияет, чуть колеблется в морозном воздухе, белая свеча церкви Вознесения. А за ней, сквозь деревья, проглядывают звёздчато-синие купола храма Казанской Божьей Матери. Левее — Дьяковская церковь, ладная, стройная, подтянутая, парит высоко над рекой среди спящих в снегу садов. Хорошо ей там, уютно.

Деревья — голые, тёмные, с путанными ветвями на искрящемся чистотой снегу или сказочно-заиндивевшие, волшебные…

Приходит весна, оживают почки; кроны, сначала ещё прозрачные, серовато-бурые, скоро опушаются розовато-бронзовой дымкой. Через пару дней из них выбираются молодые, клейкие листочки, и на ветви опускается жёлто-зелёное облако. Листья зеленеют, но они всё ещё светлые, чуть холодноватые. И лишь потом, когда они развернутся в тёплых солнечных ладонях, под ласковым дыханием, срывающимся с губ юного ветерка, зелёный становится ярким, сочным. Стоят рядом узорные, серебристые берёзы, тёпло-фисташковые клёны, сизоватые ивы, золотисто-зелёные дубы…

Летом молодая трепетность сменяется спокойной, чуть ленивой зрелостью, в листве просыпается и зреет солнечное золото. Осенью оно выплёскивается и разливается всеми оттенками жёлтого, коричневого, багряного… Выдыхаешь переполняющие тебя чувства в прохладную, влажную осеннюю терпкость — ветер подхватит, и пусть летят...

Но когда над этим чудом, на чистом горизонте, выросла уродливая редкозубая вставная челюсть новомодных московских «человейников», магия сразу исчезла. Нахалы лезли на глаза — напористо, бесцеремонно. Потом я немного научилась опускать взгляд, чтобы отсечь этих выскочек и оставить за рамкой прекрасно-переменчивой, живой картины.

Нет — всё не то. Бережная округлость, плавность, извилистость померкли — вперёд вылезла подавляющая угловатость и колючесть. Как жаль, как бесконечно жаль…

~ ~ ~

«Молодая девушка в поле», Анри Мартен, 1889 год.

Иди и смотри!

Мы прекрасно чувствуем и понимаем то, что психологи и нейрофизиологи скучно объясняют: «Когда человек смотрит вдаль на открытую линию горизонта, море или небо — активируются зоны мозга, отвечающие за пространственное восприятие и расслабление».

Всё так: глаза смотрят на бесконечность и отдыхают, а наша чувствительная миндалина, с поэтическим названием амигдала, мягко воркует — всё хорошо, опасности нет. Дышится свободно и глубоко; сердце успокаивается, кислород освежает мозг — приходят покой и ясность. Недаром наши неглупые братья-шимпанзе любуются рассветами-закатами.

А ведь из наших крохотных миндальных зёрнышек-«куколок» может выбраться прекрасная бабочка с нежными, радужными крыльями и огромными, распахнутыми глазами, в чьих волшебных фасетках отражается, множится и лучится вся красота мира, а может и жутковатое чешуйчатое, перепончатое, рукокрылое с жестокими глазками и оскалённым ртом, из которого стекает вязкая злоба. Вот такого гостя нам не надо! Давайте видеть и различать красивое!

~ ~ ~

Мне порой кажется, что я унаследовала организованность и пристрастие к порядку от своей немецкой бабушки. Её звали Дора Финк, и она была из поволжских немцев. Мама рассказывала, что совсем её не помнит, потому что потеряла в три года.

В детстве однажды у родственников видела её фотографию: статная, строгая, красивая, с уложенной вокруг головы толстой тёмной косой, в окружении таких же серьёзных соплеменников.

У меня её фотографий не осталось. Но генетический след, похоже, сохранился. Именно поэтому, наверное, я чувствую себя в Австрии как дома.

На фото: я с мамой, папа, дедушка и моя вторая бабушка Анастасия Ивановна. Она была учительницей русского языка и литературы в подмосковном городе Дмитров, и полгорода были её учениками. Я внешне на неё похожа и, наверное, именно от неё мне передалась любовь к учительству и просветительству. А те старые, пыльные учительские журналы в светло-кремовых обложках, в которых я часто копалась на чердаке, что-то во мне зацепили.

Дедушка Елпидифор Фёдорович, нежной души человек, поделился со мной частичкой своего доброго сердца, папа Альберт Елпидифорович — неистребимой детской доверчивостью, а мама Инна Николаевна — стойкостью и внутренней силой.

Вот такая генеалогия.

Отцы и дети — эта тема вечна.

Мы были так близки, а стали далеки.

То, что мы есть, — всё от отцов,

конечно, благодаря им или вопреки.

Детей приводим в этот мир, чтоб

отпустить их в жизнь однажды.

Бывает нелегко поладить с ними

повзрослевшими, но важно

вернуться в разноцветье дерзкой

юности и трепетного детства.

Страницы тихо пролистать

из нашей памяти наследства.

Почувствовать кошачий запах

бабушкиных капель с валерианой,

пушистый коврик с влажноглазыми

оленями над стареньким диваном.

И мамы руку нежную на жарком

лбу твоём, дарящую прохладу.

И дедушку — ему ты, хохоча,

косички заплетала, сидя рядом.

И папин добрый взгляд, и кудри

мягкие, и тёплые колени,

и то, как он, бывало, пел о

сердце, склонном лишь к измене.

Увидеть вновь в глазах тебя

прождавшей мамы немой укор,

когда ты до зари, пьянея от любви,

гуляла с ним, нарушив уговор.

Любили как могли, давали, что

случалось, злились, порой

то радовались, то сердились.

Негодовали, но гордились.

Не будем строго их судить —

поняв, мы сможем от обид уйти.

Глаза закроем, вспомним лица их

и выдохнем: спасибо и прости.

~ ~ ~

Иичка.

Своё имя Ирочке совсем не нравилось.

Сначала потому, что противное «р» никак не хотело выговариваться, и у неё выходило Иичка. Конечно, это звучало ласково и по-цыплёночьи пушисто, но незнакомые взрослые всё время переспрашивали:

— Яичко?

— Иичка! — охотно повторяла она.

— Яичко? — снова удивлялись взрослые.

— Иичка! — сердилась она.

— Яичко? — веселились взрослые.

— Нет, Иичка! Иичка! — уже в слезах.

Она никак не могла понять, почему глупые взрослые её не слышат, и старалась произносить своё имя пореже.

Когда упрямое «р» приручилось, имя ей и вовсе разонравилось — какое-то тарахтящее, щёлкающее Ир-роч-чка. Гораздо лучше Наташа — в нём слышится что-то мягкое, тёплое, успокаивающее, как звуки колыбельной: ааа-ааа-шшш-ааа… И сама Наташа ей тоже нравилась — у неё были, ах, какие самые-длинные-в-нашем-детском-саду русалкины волосы, спадающие до самых колен, и добрая, беззубая улыбка.

Прошло время, и она стала Ириной. Это имя ей нравилось намного больше — своей напевностью. А когда все бросились выяснять значения своих имён, она прочитала, что Ирина — это «несущая мир и спокойствие». Надо же, а имя-то ей очень подходит — ведь она всегда знала, что именно для того и пришла.

Муж звал её Иронька — и это такое тёплое слово обволакивало и ласкало. Потом настал черёд называться Ирина Альбертовна — столько глубоких, певучих «и» и «а»! Музыка! И она окончательно полюбила своё имя.

А теперь она снова превратилась в Ирину. Там, где она живёт, отчества не приняты — так неожиданно она помолодела. А ещё она Бабушка!

~ ~ ~

С детства люблю зимой, когда землю укутывает пышное снежное одеяло, упасть в сугроб навзничь, раскинуть руки-ноги и долго-долго смотреть в небо: наблюдать за медленно плывущими, загадочно изменчивыми облаками, угадывать в них то коня, то зайца, то лебедя, то, прости Господи, носорога. Не поверите, но в Москве время от времени со мной такое случалось.

Как-то выпал именно такой снег, и я вновь ощутила знакомый зов детства. Отыскала укромное местечко в парке и с наслаждением улеглась на снежную перину. Снег, я, небо… Время остановилось. Покой смешался с восторгом! И в самый интимно-возвышенный момент надо мной внезапно нависло озабоченное лицо. Оно с тревогой спросило: «Вам плохо? Вам помочь?» «Нет, — говорю, — спасибо. Всё в порядке. Я просто отдыхаю». Лицо ретировалось, я выдохнула — и вновь растворилась в чистейшем счастье…

~ ~ ~

«Закрытые глаза», 1890, Оделон Редон, французский художник и мечтатель.

Впечатления… Как много в них…

Если ты видел, как в шумном горном водопаде прячется радуга,

или плавал среди скал и гротов в изумрудно-прозрачной морской воде, разглядывая далёкое дно,

или ранним утром в почти пустом зале стоял у Моны Лизы, не в силах отойти,

или мягко ступал валенками по деревянному мостику, покрытому искрящимся на солнце хрустким снегом,

или задыхаясь от восторга смотрел на мир с горной вершины,

или осторожно прикасался к раскалённым камням пирамид,

или с замиранием сердца слушал доносящийся из заснеженного монастыря колокольный звон, разгоняющий сонное оцепенение маленького городка,

или умирал и вновь возрождался в объятиях любимого человека,

или сдерживая рыдания прижимался лицом к камню Гроба Господня,

или заворожённо наблюдал, как в быстрых струях плещется форель,

или наслаждался восхитительно-отчаянной песней маленькой серой птички и видел как трепещет её напряженное горлышко,

или таял, впитывая сладкие, волшебные стоны скрипки Страдивари,

или гладил шершавые лепестки скромных эдельвейсов под мелодичный звон колокольчиков пасущегося на склоне стада,

или ронял слезы, слушая затихающие звуки органа в прекрасном, стремящемся ввысь соборе,

или задумавшись смотрел, как облетают, кружась, лепестки вишен, сорванные внезапным порывом ветра,

или нежно касался губами крохотных пальчиков своего малыша,

или...

Да, мало ли что ещё? У каждого своё… Главное то, что всё это в тебе, и всё это — ТЫ.

~ ~ ~

Иногда жизнь обрывается внезапно, без спросу. Только что тёплый, близкий и любимый человек был рядом — разговаривал с тобой, улыбался… Несколько безумно жестоких минут — и всё… Его уже нет.

И это НЕТ обрушивается на тебя: огромное, безжалостное, непоправимое. Крадёт твоё дыхание, выбивает из-под тебя опору. Острая, ледяная игла прокалывает душу, и там закручивается неумолимая чёрная воронка — она выпивает твои силы, надежды, желания, смысл. Всё заполняет звенящая пустота. Как жить?

Я думаю, что меня спасло писание. Первые тексты появились неожиданно: вспоминала, записывала, пыталась сохранить мужа через слова. Потом продолжала, уже стараясь выбраться из-под тяжести невыносимой боли, сдвинуть её гранитные глыбы, отползти, нащупать и расчистить тропинку в будущее, понять себя — новую. Внезапно пришли стихи, а с ними — освобождение. Захотелось дышать, делиться — появился телеграм-канал…

~ ~ ~

Стихи рождаются у меня на самом пике эмоций, когда не находится другого способа освободиться. Они постучались неожиданно, никогда этим не грешила, разве что только в юности в период влюблённости и смятения чувств, а потом… так, по случаю. Но в отчаянно трудный период жизни, когда обрушившееся горе не давало вздохнуть, страдания терзали душу и рвали меня изнутри, непереносимое напряжение вдруг взорвалось … стихами. И пришло облегчение. И вновь будущее стало возможным.

Слова, обрывки фраз и строки

Теснятся, бьются, просятся на свет.

Так нелегко принять судьбы уроки,

Сомненья, слёзы, боль, вопрос, ответ…

~ ~ ~

О, дивный остров Валаам!

Мы побывали там дважды – впервые в 1999 году втроём: муж, я и сын, когда проплыли на пароходе из Москвы до Санкт-Петербурга. Это был наш первый круиз.

И даже несмотря на мощный шторм, который пришлось испытать на Онежском озере — когда по коридору можно было передвигаться только на четвереньках — он нас так окрылил, что потом мы уже не могли остановиться. И это стало образом жизни.

Конечно, самым сильным впечатлением стал чудный остров Валаам — с его почти таёжными, дикими лесами, прорезанными извилистыми заливами, молчаливыми внутренними озёрами, монастырями, скитами, храмами, седыми валунами, отвесными берегами и соснами — то застывшими на уступах, как усталые старцы, то отчаянно цепляющимися за скалы, как отчаянные подростки. С дивными песнопениями в храме, когда чистые, хрустальные голоса, возносятся над сводами и уплывают под самый купол...

Мы даже искупались в одном из маленьких озёр, когда все остальные ушли вперёд. Лес, стоящий вокруг стеной… спокойная, тёмная, тихая водная гладь — плывёшь и соприкасаешься с вечностью… Правда, наш восторг и духовный подъём поубавились, когда совсем рядом с мужем в воде мы заметили приподнятую головку любопытной гадюки. Вот так всегда — только проникнешься, и надо быстро выбираться на берег, хватать в охапку одежду и бежать.

От парохода нас повезли на катере на другую сторону острова — туда, где стоит главный храм. У берега был пришвартован старый-старый пароходик, где в те времена останавливались паломники (гостиницы тогда ещё не было). Он выглядел ровесником моего дедушки, а обстановка внутри была, как бы помягче сказать, пионерская. Мы подумали, что, пожалуй, не стали бы ночевать в таком месте даже ради высокой духовности.

Обратно на катере мы не поехали, а решили вернуться к пароходу пешком. Это было очень по-нашему — пойти своим путём. А он был неблизким, но того стоил. Когда остаёшься один на один с местом, ты выращиваешь волшебные нити связи с его душой — с genius loci, гением места.

Это ощущение потом долго не отпускает. Вообще-то — никогда.

Спустя двадцать лет мы с мужем — уже вдвоём — повторили прежнее путешествие. И то, что мы увидели, бесконечно нас опечалило.

На пристани, у знакомого крутого берега с сильно подросшими деревьями, стояла стандартная рубленая деревянная лавка с сувенирами — коммерция как-то слишком бесцеремонно и назойливо сразу лезла вперёд, расталкивая сосны.

Мы вздохнули и углубились в лес, с наслаждением ступая по мягкой, пружинистой дорожке, покрытой опавшей хвоей. Там — всё как раньше. А какой воздух — аромат тишины и покоя!

В нём — сладковатая терпкость смолы, резковатая, с лёгкой горчинкой свежесть хвои, тёплый, будто чуть выцветший запах сухих иголок, влажные, землистые нотки мха… Иногда — что-то неуловимо пряное или медовое… особенно там, где сквозь густой занавес ветвей пробиваются солнечные лучи и соскальзывают на землю, согревая её и заставляя дышать.

Вот и ферма… Но что это?

Вместо лугового раздолья, окаймлённого смотрящими в бесконечно высокое небо деревьями, нас встретило «офонаревшее» пространство — огороженное решёткой, местами покрытое плиткой… И снова лавка, где продавали молоко, творог, сыры и ещё какие-то баночки…

Мы в отчаянии развернулись и побрели в сторону запомнившейся деревянной церквушки, похожей на сказочный замок, решив немного пройти по тому самому пути, по которому двадцать лет назад — окрылённые, напитавшиеся валаамской чистотой, исполненные покоя — возвращались к пароходу.

Нас встретил шлагбаум с табличкой: «Посторонним в...».

Погрустневшие, вернулись назад. Вот ведь как бывает: коммерческий напор убил живую душу места, гений отступил, и разыскать его теперь непросто. Он откроется, увы, не всякому.

А у нас остались поднятый двадцать пять лет назад чёрный камень-диабаз и маленькая иконка Валаамской Божьей Матери — защитницы ищущих духовного покоя. Они и сейчас со мной — здесь, в Австрии.

~ ~ ~

Помню, мы бродили поздним вечером по Римскому форуму. В это время он особенно красив: воздух свеж, туристов нет, лучи прожекторов выхватывают из тьмы древние арки, храмы и дороги, а вдалеке темнеет Палатинский холм, где, по преданию, Ромул начал строить город почти три тысячи лет назад. На фоне холма Форум выглядит сказочной декорацией и светится призрачно и таинственно. От ушедшего античного величия Рима осталось немного, но и этого достаточно, чтобы представить, как оно было.

Cнова задержались у бронзовой Капитолийской волчицы, лениво поглядывающей на нас с высокого пьедестала, — скольких она уже повидала на своём веку. Волчица — древняя, довольно страшненькая и мелкая — размером с лабрадора, а Ромул и Рем, добавленные позже, — совсем лилипуты.

И вдруг в дыхание тишины вторглось что-то чуждое, тревожное, нарушающее дремотный покой древнего города: сначала едва слышно, потом всё громче и громче… Музыка, Carmina Burana! Мы быстро спустились с холма и заторопились на звук — он доносился со стороны Колизея. За освещённым кольцом фасада мы увидели сцену, на которой оркестр репетировал знаменитую кантату Карла Орфа.

Мы прошли через Арку Константина, опустились на неровные, отполированные временем камни мостовой, по которым когда-то катились колесницы и маршировали легионеры, — и заворожённо слушали, слушали…

Удивительное, почти нереальное ощущение: ты сидишь прямо на пороге истории и вслушаешься в музыку судьбы — страстное и отчаянное обращение к богине:

«O Fortuna, как луна ты изменчива в своём настроении…»

Музыка нарастает, пульсирует, закручивается словно гигантский смерч, от которого невозможно спастись. Такова жизнь — во всей своей мощи, первобытности, драматизме, непредсказуемости, непостоянстве.

Всё было потрясающе красиво и символично: музыка, место, время. Мы словно попали в мистическую воронку эпох... Совсем не хотелось уходить, пока мы не осознали, что метро закроется через четверть часа.

~ ~ ~

История покупки моей австрийской квартиры занимательна. Нам просто страшно повезло! Одна пожилая обеспеченная пара срочно продавала квартиру —  закрытый аукцион. Старички развлекались тем, что периодически, через каждые 10–15 лет, меняли дома и квартиры, постепенно дрейфуя из Вены в винодельческие края. Сын использовал очень правильную тактику, и мы получили две, объединённые вместе, замечательные трёх- и двухкомнатную квартиры, полностью оборудованные — с занавесками, светильниками, настольными лампами, камином и встроенной мебелью — по цене хорошей трёхкомнатной!

Квартира сохранила всю прелесть юности: хозяева жили в ней от силы три месяца в году, а всё остальное время путешествовали или странствовали по всей Австрии в поисках музыкальных сокровищ. К тому же у них была приходящая домоправительница, которая всё скребла и чистила до блеска.

Муж занимался экспортом вин, а у жены было необычное и дорогостоящее хобби — посещение антикварных аукционов, поэтому их квартира была просто нашпигована антиквариатом.

Они оставили нам несколько вещиц с барского плеча: парочку стульев из семейного наследства в стиле Бидермайер, пуфики и столики. С чудесным старинным шкафчиком для специй, вмонтированным в кухонную полку, хозяйка прощалась со слезами, но не выламывать же! Ну а мягкую мебель в гостиной и буфет, которые для них изготовили где-то в Англии, они нам продали по очень сходной цене. Грех было не купить!

У них была даже сауна, но нам она не досталась —подарили знакомым. Так и представляешь себе, как старичок выходит из сауны, накидывает пушистый халат, принимает кружечку пива из небольшого холодильника, стоящего рядышком, и расслабленно опускается на одну из многочисленных козеток…

Чтобы не нарушать общий стиль, мы купили кое-что в магазине, где продают, по образному выражению нашего юного любителя эвфемизмов, редкое дорогое старьё (читай — антиквариат). Ещё ребята привезли из отпуска в австрийской тиши миленький, хоть и немного прихрамывающий, деревянный сервировочный столик, который они откопали в лавке старьёвщика. Почистили его, покрыли лаком, и теперь он стоит у меня как новенький и даже временами оживает в ловких руках внука.

Тут и сказке конец.

Пришлось завести домашнего питомца. Он оказался очень послушным, покладистым, воспитанным. Команду «место» знает. Правда, иногда забирается под кресло, застревает там и кричит, бедняга, жалуется. Приходится вызволять.

Без него я бы совсем пропала — как ещё все эти квадратные метры чистить?

Да, он — пылесос.

~ ~ ~

Мне починили глаза и я снова увидела, как небо встречается с землёй; разглядела мягкую зелёную округлость холмов, убегающие вдаль виноградники, паутину мачт над тишиной озера, притаившиеся на тропинках камешки и выбоины, разноцветные пёрышки моей пернатой гостьи, нежную простоту луговых цветов, пушистое тельце бабочки…

Всё вокруг постройнело, подтянулось, приобрело чёткие, ясные очертания, изгибы и повороты.

А краски — голубое, зелёное, жёлтое, красное счастье!

Я легко вдохнула растворённую в воздухе красоту — хорошо-то как…

В моей квартире всё оказалось замечательно красивым, многоцветным. Особенно ковёр в гостиной — пастельные: бежевый, розовый, голубой, рельефный рисунок — ах! Когда мы его покупали, я и подумать не могла, насколько он попадает в «моё».

Любимые акварели из Москвы всё такие же чудесные и нежные, а я-то считала, что они совсем выцвели со временем. А японские гравюры из коллекции сына так изящно просты, тонки и совершенны!

Мне как-то рассказали историю об одной бабульке, которая, придя после операции домой, воскликнула: «Ну надо же, кто это в квартире такую грязь развёл?» У меня всё оказалось вполне приличным. Пыль отыскалась только в укромных уголках, а соринок на полу — не так уж и много. Могу с гордостью констатировать, что разработанный мной способ уборки квартиры на ощупь, оказался весьма эффективным.

Единственное, что немного разочаровало, это то, что я увидела в зеркале. Физиомордия оказалась гораздо более потасканной и потрёпанной жизнью, чем я воображала в своём подслеповатом неведении. Но тут уж ничего не поделаешь — посмотрю на это философски.

~ ~ ~

Деда Мороза в Австрии нет. Его роль возложена на двух персонажей: Николауса, то есть Святого Николая, который приходит 6 декабря, и Кристкинда  —Младенца Христа, появляющегося на Рождество. Кроме них есть ещё Пасхальный Кролик и примкнувшая к ним Зубная Фея. Дети свято верят в своих героев, абсолютно и безоговорочно убеждены в их реальности и с увлечением делятся впечатлениями о том, «кто, кого, когда, где и при каких обстоятельствах» застукал в этом году. Наш, например, утверждал, что видел на террасе Николауса, кладущего подарки под ёлку. В предыдущие годы удавалось заметить на улице только его красный автомобиль (?). А вот кролик пару лет назад показал только свой хвост, а в прошлом году — уже всю тушку, «такую жёлтенькую». С Кристкиндом ему пока ещё встретиться не довелось.

Николауса обычно сопровождает жутковатое существо Крампус, живущее в Альпах. Пока первый раздаёт хорошим детям подарки, второй наказывает и пугает непослушных, забирает их, засовывает в мешок, утаскивает в своё логово в горах и там… о, ужас… поедает несчастное дитя на рождественский ужин.

Часто «игривые» мужчины надевают наряд Крампуса и бродят по улицам, пугая детей цепями и колокольчиками. Жуть! Малыши плачут. По Вене, бывает, расхаживают такие красавцы.

Кристкинд дарит подарки только послушным детям, а шаловливые и капризные остаются с пустыми руками. К счастью, добрый Кристкинд не наказывает их. Ну и, конечно, все дети составляют списки подарков, которые им хотелось бы получить. Списки постоянно меняются, уточняются и обновляются. Детям — радость, родителям — головная боль.

~ ~ ~

Кролики — «это не только ценный мех», но и символ Пасхи. Дети верят в сказочную историю о том, что Пасхальный Кролик прячет в своё кроличье гнездо разноцветные яйца с подарками, и в пасхальное утро бегут на поиски. А почему кролик? Ну, ясно же: обычная курица просто не может нести такие красивые и яркие яйца, поэтому придумали этого плодовитого волшебного зверька, несущего волшебные яйца. И он прижился.

~ ~ ~

Дети с трепетом прячут первый выпавший зуб под подушку, чтобы порадовать Зубную Фею и, конечно, взамен получить подарок. Она непременно тёмной ночью навещает каждого, чтобы обменять зуб на монеты или небольшой сюрприз. Правда, до конца непонятно, что она с ними делает: просто коллекционирует, изготавливает из них ожерелья или использует для каких-то иных, никому не ведомых целей. Редкозубая улыбка счастливого ребёнка утром — вот что главное!

В этом сезоне Николаус, Кристкинд и Зубная Фея у нас уже отметились. Крампус, к счастью, не появлялся. Теперь с нетерпением ждём Пасхального Кролика. Ох!

~ ~ ~

Расскажу историю иконы, хранящейся в нашей семье. Когда-то её передала мне мама, а ей — её тётушка. Богомольная старушка рассказывала, что спасла икону, вытащив её из разорённой «иродами» церкви. Потемневшая, но, если приглядеться, не слишком суровая, она всегда казалась нам необычной. Муж даже консультировался в отделе икон музея Коломенское — сказали, что она написана на рубеже XIX и XX веков и выдающейся ценности не представляет. Так и стояла она до тех пор, пока мы не решили вывезти её в Австрию к сыну.

Я зарылась в интернет, и мне открылась удивительная история. Оказалось, что это западный образ, который стал русской чудотворной святыней. На иконе — Дева Мария с Младенцем, маленький Иоанн Креститель и Иосиф Обручник, а написана она по мотивам «Мадонны в кресле» не кого-нибудь, а Рафаэля.

Однажды на прогулке Рафаэль увидел прекрасную молодую мать с двумя детьми и был совершенно очарован. У него с собой был только карандаш, он схватил чистую крышку с винной бочки, стоявшей неподалёку, и набросал на ней прелестный образ, который потом закончил дома.

В петровское время, в начале XVIII века, одного живописца послали на учёбу в Италию. Оттуда он привёз с собой копию Мадонны и оставил её в Москве у настоятеля храма Святой Троицы в Грязех, а тот поместил образ над входом в храм.

Через сорок лет знатная московская дама, у которой случилось три несчастья подряд — оклеветали и отправили в ссылку мужа, отобрали имение в казну, а единственный сын попал в плен во время войны, — услышала во сне голос: «Отыщи икону и помолись перед ней». Она обошла много храмов и монастырей, пока наконец не нашла. После молитвы случились три радости: мужа оправдали, сына освободили из плена, а имение возвратили. В честь этого тройного чуда икона получила название «Три радости», и перед ней молятся о семейном благополучии. В 1929 году храм в Грязех закрыли, и что произошло с образом неизвестно.

При вывозе проводится экспертиза. Эксперт сказала нам, что сохранилось всего несколько списков иконы, сделанных для храмов, но специалистам ничего не было известно о нашем. Он был написан в начале XX века в мастерской Академии художеств Москвы или Петербурга, и она признала икону не просто художественной, а культурной ценностью. А они не подлежат вывозу. Я написала длинное письмо в Министерство культуры, рассказав, что это семейная реликвия, которую мы очень хотим сохранить. К нашему удивлению и радости разрешение на вывоз мы получили. Теперь она — в доме у сына.

~ ~ ~

Кошки — это наше всё.

Такие милые и такие разные:

мягкие, ласковые русские мурлыки,

гордые, загадочные и нежные сфинксы,

своенравные, капризные сиамцы,

непоседливые охотники-бенгальцы,

уравновешенные и сдержанные британцы…

Перечитывала свои давние заметки «Люди и звери» — поделюсь с вами.

В нашей семье жили кошки, собаки и белая мышь, павшая в неравном бою с котом Тимофеем. Коварный хищник, решив похвастаться своей доблестью, принес ночью бренные останки несчастной жертвы (хвост и задние лапки) и аккуратно положил их на пол прямо рядом с постелью, где спала маленькая Лена. Её реакция утром, когда она открыла глаза, превзошла самые смелые ожидания душегуба!

Летом на даче злодей продолжил свои кровавые похождения, и его жертвам мы устраивали пышные похороны с цветами. А к надгробному камню прилаживали эпитафию: «Здесь покоится с миром мышь, замученная жестоким и коварным Тимкой Феличито, он же Терезино-де-Туа-и-Франки-Верней-де-ля-Валетта». Это зубодробительно-языколомательное имя я встретила в одной книжке, и оно навсегда врезалось в мою память. И сестра моя до сих пор его помнит.

Вообще-то в юности Тимофей был абсолютно всеяден и ненасытен — поглощал всё, что попадалось, отнимая пищу у своей мамы Мурки. Обожал пастилу и солёные огурцы. Характером обладал вполне нордическим и позволял нам, детям, делать с собой всё, что вздумается: его пеленали как младенца, вставляли соску, и в таком виде он мог спать часами, не выражая никакого недовольства. В вопросах санитарии вёл себя как истинный джентльмен, презирая коробки с песком и предпочитая пользоваться унитазом.

Его мама Мурка обладала возвышенной душой и грезила о полётах. Первый полёт с балкона 6-го этажа завершился на балконе 5-го этажа, откуда её извлекли при помощи спущенной вниз на верёвке корзины с мясом, в которую она с радостью запрыгнула. Но мятежная Мурка не оставила своей заветной мечты, и настоящий полёт всё же состоялся. В результате стоявший около дома мальчишка был до смерти напуган, когда внезапно ему на голову с небес свалилась кошка. Мурка, не справившись с сильными и непривычными эмоциями, куда-то спряталась, и только спустя несколько дней я услышала жалобное мяуканье, доносившееся из машинного отделения лифта. Сердобольная лифтёрша выпустила узницу — отощавшую и перепачканную до неузнаваемости машинным маслом.

Ещё один кот однажды незаметно выскользнул из квартиры и пропал. Его долго искали, пока случайно не обнаружили в подъезде на подоконнике за металлической сеткой шахты лифта. Кот был в полном ступоре и ни на что не реагировал, пришлось осуществлять операцию по эвакуации пострадавшего. Лифтёша остановила кабину между этажами, открыла дверь шахты лифта, папа встал на крышу кабины и, кусачками сделав отверстие в сетке, спас беднягу. Осталось полной загадкой, каким образом кот туда забрался.

Мой здешний знакомец с необыкновенными глазами цвета чуть зеленоватого опала.

~ ~ ~

Vorgarten — это садик перед домом. Скажи мне, как он выглядит, и я скажу, кто ты. Вид этого небольшого участка земли может многое поведать о хозяевах, их представлении о прекрасном, характере и жизненных приоритетах. Эти фотографии я сделала на соседних улицах.

От абсолютного минимализма до львов! Внук нежно любил их с самого раннего детства, и каждый раз ему обязательно нужно было сунуть пальчик в зубастую пасть — причём обоих хищников.

Если вы думаете, что хозяева дома с предпоследней фотографии не успели привести участок в порядок после строительных работ, так нет. Мы наблюдаем эту картину уже много лет, просто люди так живут. Абсолютный хит — самый последний дом. Его владельцы трепетно оберегают непорочность и изначальную прелесть своего участка вот уже больше пятнадцати лет. Бывает.

~ ~ ~

Недалеко от нас, среди лугов, в небольшом лесочке, расположился уютный зоопарк. Зверушки живут там в просторных загонах, среди деревьев, оврагов и буреломов — всё как положено. Парнокопытные, птицы и хищники: упитанные пони, милые ослики, лошади, буйволы, огромные медведи, мощные хрюши, которые нежатся в жидкой, отвратительной, хлюпающей грязи (но это, конечно, на мой вкус, а они выглядят вполне довольными). Есть экзотические восточные свинки, мелкие и симпатичные, олени, козы, шакалы, волки, рыси, кабаны, кенгуру, страусы, павлины, морские свинки, кролики, еноты, сурикаты. Да, чуть не забыла: ещё дикобразы и редкие звери под названием носухи.

Самое интересное — с теми, кто неопасен, можно пообщаться: на входе покупаешь пакетики с кормом и стараешься им понравиться. Пони и олени очень нежно слизывают с ладони сухие кукурузные зёрна своими мягкими тёплыми губами. Ослики более брутальные и берут пищу пожёстче — зубами. Свинкам, конечно, руку протягивать не стоит — могут оттяпать, корм им приходится бросать. А вот дикобразы выглядят очень мирными и дружелюбными, но осторожны и с руки не берут. Но когда ссыпаешь корм с ладони и оставляешь руку рядом, они начинают радостно хрумкать. Можно прикоснуться. У них, кстати (никогда раньше не видела их так близко), очень милые пятачки, похожие на свиные.

Ламы —  красавицы с чудными причёсками, но вредные: плюются. У кабанихи только что родились малыши. Совсем крошечные, прямо как чихуахуа, в полосатеньких пижамках. Мамаша очень решительная: сунулся было к ней кавалер — она его шуганула. Олени чудные, с удивительными, блестящими, русалочьими глазами. Самочка — очень пугливая, а «мужичок» — общительный. Не возражал, когда я его гладила.

Шакалы прятались в чаще — спали в ложбинке, и видны были только их рыжие спины. А вот волк показал себя во всей красе. Он сидел прямо рядом с сеткой и с аппетитом грыз какой-то оковалок. Отвлёкся. Прошёлся немного. Сделал круг. Продемонстрировал свою стать — очень красивый зверь. Опять уселся заканчивать свой обед. А потом, насытившись, поднял заднюю лапу и начал увлечённо чесать себя за ухом. Ну чистая собака!

Рыси оказались более мелкими, чем я себе представляла. Сидит себе красавица, привалившись бочком к сетке. Вся такая индифферентная, загадочная, самоуглублённая. Ничего не замечает — ни людей, ни собачонок, пробегающих рядом и тявкающих. Думает о чём-то своём, рысьем. Медитирует. Изящная зверюга.

Ну а всякие мелкие козлята по дорожкам шастают, под ногами мешаются. Павлины летают и гуляют, где им вздумается, и издают свои душераздирающие, похожие на вопли кошки, страдающей в руках мучителя, крики. Буйвол меня сначала напугал. Выглядел вполне себе привлекательно, симпатичный такой, кудрявый. А когда я протянула ему кукурузные зёрна на ладони, он как-то неприятно изогнул шею, поднял кверху морду, раскрыл рот, вытащил свой длинный и синий язык, закрутил его винтом и глянул на меня исподлобья: давай, мол, что тянешь. У меня сердце упало. Я не сразу сообразила, что нужно ему зёрна прямо в пасть забрасывать. И он так ловко их языком улавливает, зубищами своими перемалывает и заглатывает. Выглядит так, что просто жуть берёт сначала. Но потом понимаешь, что это просто такая технология.

Кстати, туда привозят очень много детей, у которых есть проблемы, как сейчас принято говорить, с особенностями. Считается, что такое общение со зверушками для них полезно.

Ну а для нас это и вправду оказалось куда как полезно.

~ ~ ~

Рассвет. Зенит. Закат. Сумерки. Ночь.

В текучей бескрайности неба

живут птицы, самолёты, ангелы и…

ТЫ.

Между тобой и небом — нет ничего.

Просто.

Подними.

Глаза.

~ ~ ~

Я не перечитываю книги. Прочитанное сразу вплетается в мою внутреннюю ткань — и остаётся там, в виде ощущений, питая личное, добавляя свежие краски, выращивая новые побеги. Я мало запоминаю детали — только те, что особенно потрясли; просто интуитивно рисую цельный, живой, чувственный образ.

Достоевский — душевный смерч, на грани выносимого.

Толстой — тяжеловесная мудрость.

Диккенс — искреннее сострадание.

Ильф и Петров — интеллектуальная ирония.

Стейнбек — трепещущий нерв.

Джойс — поток просвещённого сознания.

Фаулз — мягкая лиричность, утонувшая в философском тумане.

Пастернак — проза, так и оставшаяся поэзией.

Шукшин — щемящая простота.

Солженицын — миссия, стёршая естественную лёгкость.

Борхес — аргентинская боль.

Пелевин — путешествие в астрал…

Но эти образы не одномерны, они очень ёмки — внутри каждого скрыто много тайных тропинок, лабиринтов и заросших гротов. Они прячутся так глубоко, что не всё осознаёшь и можешь сразу выразить словами. Нужно достать из памяти ощущение, погрузиться в него — и тогда слова приходят.

А когда появляются новые, сильные впечатления — от книг или просто от самой жизни — спрятанное внутри просыпается, начинает шевелиться, нащупывать путь наружу, в мир. Оно с болью вырывается или выскальзывает неуловимо и мягко — и тогда образ становится более сложным, богатым, многоцветным. Разные авторы сближаются, касаются друг друга, идут вместе, потом вновь расходятся… До следующего прозрения. Так было всегда.

ИИ откликнулся на мои строки об образах — почему-то в духе Рембрандта. Золото на тёмном. Наверное, его чувствительная душа что-то такое уловила в словах.

~ ~ ~

В последние дни у меня немного грустное настроение имени Томазо Альбинони. Слушаю его удивительную музыку, дышащую тонкой красотой, и вспоминаю наши поездки в Венецию, где он родился и жил. Об этом чуде сложно писать, потому что всё уже давно написано и сказано. Для того, чтобы по-настоящему узнать какое-нибудь место и понять его душу, нужно увидеть его по-своему, а для этого — пойти в обход. Попробую приоткрыть дверь в свою Венецию — прекрасную, опасную и забавную…

Растворены в воздухе Венеции тонкое, трудно осознаваемое, но явственно осязаемое очарование и особая притягательность, которым невозможно сопротивляться, и, поэтому тебя тянет туда снова и снова.

Однажды ранним утром, когда туристические автобусы и катера ещё не успели добраться до Венеции, а площадь Сан-Марко была пуста, и только вездесущие голуби уже заняли свои позиции, мы бродили по Дворцу дожей, и весь он был наш! Рассматривали пышное убранство, великолепные картины, прошли через зал суда, мимо скамьи, где прежде подсудимые обречённо или с надеждой ждали своей участи. По Мосту Вздохов пересекли канал, бросив последний взгляд через зарешёченное окошко на чудный город (как осуждённые когда-то). Спустились в темницу, прочитали нацарапанные на камне надписи, оставленные узниками. Где-то там, только в «свинцовой» тюрьме под крышей, томился небезызвестный Джакомо Казанова, совершивший свой знаменитый побег из этой тюрьмы. Мы были там совершенно одни, и эффект присутствия был потрясающим!

В другой наш приезд на город обрушился страшный ливень, вода в канале начала подниматься так стремительно, что за считанные минуты залила набережную и стала забираться всё выше и выше по ступеням палаццо, где мы оказались…

Случилось настоящее наводнение, и хотя мост Риальто был в паре десятков метров, мы поняли, что добежать не успеем и вместе с другими спаслись на верхней ступени крыльца, остальные были под водой. Молились, чтобы вода не добралась до нас. Было страшновато, но романтично. На противоположной стороне канала что-то строили, и вдруг чудовищный порыв ветра резко развернул строительный кран, он стал наклоняться и, казалось, вот-вот неминуемо рухнет на окружающие дворцы… Все в ужасе замерли, но кран, к счастью, устоял. Вдруг вода так же резко стала уходить. Не знаю, сколько времени это продолжалось, в такие минуты ощущение времени пропадает, могу только сказать, что не слишком долго. Стихия!

В Галерею Академии с самой большой коллекцией венецианской живописи XIV—XVIII веков туристические группы заходят не часто, а зря. Там прекрасные Беллини, Лотто, Тинторетто, Веронезе, Джорджоне, Тициан. Одни только имена звучат как чудесная мелодия, а уж смотреть на них можно бесконечно…

,  , 

.

В хитросплетениях запутанных улочек не сразу отыскали базилику Санта-Мария-Глориоза-дей-Фрари, где похоронен Тициан и где находится его драматичная алтарная картина «Ассунта». А у Мадонны Джованни Беллини такое строгое, но прелестное лицо!

Проходили мимо палаццо Скуола Гранде ди Сан-Рокко, зашли — и не пожалели. Там — огромные и мрачноватые, но потрясающие картины Тинторетто. Какая в удивительная свобода и современность! В них — движение, мятежность и прыжок сквозь время.

«Распятие», 1565 год.

Какое же это удовольствие — гулять-бродить по извилистым, тихим улочкам, пытаясь размотать их причудливо свитый клубок, путаясь в поворотах, натыкаясь на глухие тупики и возвращаясь назад.

Как-то мы совсем заблудились, сели у канала, свесив ноги над водой, и наблюдали, как работают венецианские мусорщики. Специальный катер ловко захватывал контейнеры своим краном и быстро устанавливал их на палубе. Венеция — она и такая.

Однажды обедали в небольшой пиццерии, где завсегдатаи — местные работяги. Заказали по лазанье и по пицце; официант усмехнулся, но ничего не сказал. Лазанья оказалась редкостной, и, хотя порции были немаленькими, мы, изголодавшись, быстро с ними расправились. Но когда принесли две пиццы, мы поняли, что пропали. Они были громаднейшими! Собрали всё своё мужество, «плакали, но ели». Официанты и работяги коварно посмеивались.

До острова Лидо добрались на речном трамвае — вапоретто и остановились там в крошечной гостинице в на выселках, рядом с пустынным пляжем. Лидо — курортное место, мало похожее на остальную Венецию, и немного напоминает Амстердам.

Ранним утром втиснули чемоданы в маленький катер и поплыли в аэропорт, мимо загадочного, прекрасного, сонного города, прощаясь с ним под громкие крики чаек…

~ ~ ~

Мы подружились с итальянской круизной компанией Costa Crociere и девять раз путешествовали с ней. Проплыли вдоль всего побережья Средиземного моря, захватили Европу, Азию и Африку, побывали на Кипре, Миконосе, Мальте, Сицилии, Корсике, Сардинии, Капри, Майорке. Обогнули Европу от Норвегии до Гибралтара, по пути завернули в Англию, на Канары и Мадейру.

Как же это незабываемо: живая синяя бесконечность, воздух, напоённый морем, и каждый день новое место!

Круизный корабль — это громадина размером с пятнадцатиэтажный дом, целый город, в котором есть всё: поразительные интерьеры, удобные каюты, рестораны с на редкость вкусной кухней, музыкальные гостиные, танцевальный зал, театр, картинная галерея, библиотека, казино, бассейны, водные аттракционы, палубы для любителей позагорать, фитнес-центр, беговой трек, парикмахерская, спа-салон, массажный кабинет, магазины — наверное, что-то забыла.

В театре каждый вечер выступают очень неплохие артисты на любой вкус и превосходные танцевальные ансамбли. Однажды мы познакомились с девочкой-балериной, которая рассказала нам, через какой серьёзный конкурс ей пришлось пройти и как долго она потом училась, чтобы попасть на корабль. Очень запомнились два брата из их труппы, вызывавшие неистовый восторг публики виртуозным исполнением брейк-данса!

Вечером народ собирается в танцевальном зале, и всегда находятся пары (молодые и не очень), на которые приятно посмотреть. Не любите танцы — пожалуйте на фортепианный или инструментальный концерт или на конкурс. Однажды меня занесло на художественную викторину и, к своему удивлению, я победила, потом ведущий допытывался у меня, почему это я знаю ответы на все его вопросы. Хочешь — полюбуйся искусно вырезанными скульптурами изо льда, овощей и фруктов или кондитерскими шедеврами. Хочешь — попытай счастья в аукционе или полюбуйся украшениями на демонстрационном шоу. Я привезла оттуда изумительный гарнитур из редкого зелёного карибского янтаря, который с удовольствием ношу. На художественном аукционе нам сразу понравилась картина «Elegance» английского художника Гэри Бенфилда. Правильная тактика — и она стала нашей, теперь она со мной здесь, в Австрии.

На корабле — тысячи людей, но всё устроено так, что всегда можно отыскать тихое местечко и, если не совсем уединиться, то, по крайней мере, провести время в приятном окружении.

Как ветеранам нам полагались льготы. Самыми приятными были ужины при свечах в элитном (платном) ресторане, где в сказочной атмосфере мы наслаждались предупредительностью и изысканными манерами официантов, вкушая гастрономические шедевры из морских обитателей, причём совершенно бесплатно!

Мы плавали на разных кораблях, и самой прекрасной была Costa Concordia: 290 метров длиной, 3700 пассажиров, 1100 человек экипажа, 15 палуб. Увы, в 2012 году она наскочила на каменный риф вблизи берегов Италии, получила пробоину и стала тонуть. Погибли 32 человека. Позже корабль подняли, отбуксировали в Геную и разобрали. Было невыносимо печально думать об исчезнувшей красоте и людях, которые остались жить только на фотографиях. Часто пересматриваю сама или с внуком, и плечи обнимает тёплая, мягкая шаль воспоминаний.

~ ~ ~

Море... Небо... Берег...

Пересматриваю старые снимки, вспоминаю,

возвращаюсь в прошлое и не перестаю удивляться: как ярко в памяти сохранились атмосфера, детали, ощущения. Покопавшись в архиве, я подобрала морские фотографии разных лет.

Море переменчиво и всегда красиво: то отдыхает, разнежившись, то скучает, хмурится, мрачнеет, то резвится и играет с солнечными зайчиками, то негодует, сердится и неистово бушует, то злобно шипит, исходя белой пеной, то, затаившись, выжидает, чтобы вновь наброситься, то, обессилев, затихает и замирает, переливаясь всеми оттенками ультрамарина. Оно открывается перед тобой, расстилаясь от края до края, когда ты переваливаешь через горный хребет… или видишь его совсем близко, глядя с верхней палубы корабля… или наблюдаешь за ним, раскинувшимся под крылом самолёта… или просто сливаешься с ним, плавая в его ласковых, тёплых, прозрачных волнах. Такое разное, такое завораживающее…

Через Гибралтарский пролив мы проплывали раз пять. Однако — через самое узкое место, всего 13 километров, — глубокой-глубокой ночью.

И лишь однажды, случайно проснувшись, муж схватил фотоаппарат, выбежал на палубу — и вот он, утёс: могучий, мощный, несущий многовековую вахту сторожа-защитника. А я, увы, крепко спала.

~ ~ ~

Мы с невесткой говорили о странностях и изгибах человеческой натуры, и как это часто случается, когда одна начинает, а другая подхватывает мысль, у нас родилась понравившаяся нам обеим метафора: иногда у человека внутри не хватает каких-то клавиш, на которых можно сыграть по-настоящему прекрасную мелодию жизни, глубокую, яркую, цельную, наполненную смыслом.

Меня заинтриговала идея взглянуть на человека через призму музыки, и я представила, как каждый из нас ведёт свою партию жизни. Кто-то — бодрую и ритмичную, кто-то — нежную и печальную, кто-то — бурную и экспрессивную. Кто-то — загадочную и таинственную, кто-то — изящную и рафинированную. Полную обжигающей страсти или строгой гармонии льда, ласкающую слух или царапающую нервы и разрывающую барабанные перепонки. А есть и такие, кто обрушивает на мир сумбур и хаос звуков.

Ещё подумала: счастлив тот, кому удалось услышать внутри себя собственную мелодию и, правильно разбросав ноты: целые, четвёртые, восьмые; диезы и бемоли по партитуре своей жизни, сыграть её без фальши.

             Жизнь как симфония

Раскроем партитуру нашей жизни

И бросим россыпь разноцветных нот:

Горсть тремоло, стаккато и легато,

Щепотку пауз, связей конфетти.

Динамики и мягкости добавим,

Разбавим смесью форте и пиано,

Посыплем сверху зёрнами крещендо,

Укажем метр и тактов номера.

И если нам удача улыбнётся,

Пропорции мы угадаем верно,

Ноктюрн судьбы сыграем виртуозно

И замысел «маэстро» воплотим.

~ ~ ~

История моих взаимоотношений с английским языком не совсем обычна. Расскажу не для того, чтобы похвастаться, а просто, чтобы показать, что судьба открывает нам очень много дверей — войти или нет зависит только от нас с вами.

Язык меня всегда притягивал, но я училась в обычной школе по примитивным учебникам моего времени и, хотя побеждала в олимпиадах, говорить, конечно, не могла.

Мой двоюродный дедушка, профессор-стекловед, несколько лет преподавал в Индии, и, девочкой, я зачарованно слушала, как он, усмехаясь в седые усы, журчал по-английски своим приятным баритоном…

В институте я легко переводила технические тексты, и, когда потом мне пришлось на несколько лет оставить работу из-за болезни сына, я подрабатывала в реферативном журнале по своей специальности — микроэлектроника (просматривала научные статьи и писала краткие рефераты) — и здорово поднаторела. В конце 80-х мы остались без заказов и без зарплаты, откровенно скучали, и я подумала, что самое время научиться, наконец, говорить, и в свои 40 лет записалась на курсы разговорного английского.

Пришлось хорошенько попотеть: в какой-то момент я осталась в группе одна (не сломалась и не сошла с дистанции, как другие) и пару месяцев занималась с преподавателем face to face. Он был моложе меня, большой оригинал, кандидат физмат наук, получивший ещё и три языковых специальности (английский, немецкий и латынь). Он ничему меня не учил, мы только говорили и говорили. Рассказывал, как терроризировал своих университетских преподавателей: останавливал в коридоре, прижимал к стенке и разговаривал с ними на нерусском языке, от чего те безуспешно и вяло отбивались.

Он-то и посоветовал мне попробовать себя в учительстве, и я решилась: оставила свою диссертацию с чудным названием «Использование метода рабочих областей для прогнозирования радиационной стойкости микросхем» и ринулась в неизведанное.

Начала в обычной школе, быстро переместилась в продвинутую (прежние отъявленные троечники быстро стали отличниками), потом — в лицей, в авторскую школу (там были потрясающие ребята, работать с которыми было сплошным удовольствием), в Колледж МИД (учила девочек — будущих секретарей, и взрослых — будущих атташе).

Тогда я и поняла окончательно, что взрослые — это моё. Восемь лет проработала на курсах МИД, сподвигла начальство осовременить привычные старорежимные экзамены, придумала и подготовила экзаменационные материалы. После первых новых экзаменов преподаватели говорили мне: «Ну наконец-то стало нескучно».

Меня настойчиво звали на руководящую работу, но я увиливала. Студентов я обожала — они меня тоже. Ко мне на уроки посылали других преподавателей, чтобы они поучились, и неугомонных, ищущих студентов — посмотреть, что и как. В такие моменты сразу появлялся кураж, меня несло, и я начинала творить чудеса, на ходу изобретая повороты, неожиданные даже для меня самой. Коллеги не скрывали восторгов, а студенты оставались со мной на долгие годы.

Было и такое, что на вступительном тестировании некоторые заглядывали мне в глаза и умоляли: «Только, пожалуйста, возьмите меня к себе». Чужие студенты любили, когда я принимала у них экзамены: умудрялась разговорить даже тех, кто до этого упорно молчал в течение целого семестра. Они начинали улыбаться, фонтанировать и получали заслуженные четвёрки — к изумлению своих учителей. Многие вполне взрослые люди поверили в себя, и их судьба изменилась. Спустя годы они находили меня и рассказывали о своих успехах, а я искренне радовалась за них, и на сердце становилось очень-очень тепло.

Вообще, преподавание — это удивительная возможность удовлетворять своё любопытство и расти за деньги заказчика: я всегда училась вместе со своими студентами, бралась за новые и новые курсы, благо в те времена появились замечательные британские учебники. В какой-то момент я почувствовала, что моя душа «ждала чего-нибудь», и поступила на экспериментальный британский курс, сдала экзамены и получила сертификат преподавателя английского как иностранного.

Наша милейшая иностранная учительница и моя тёзка Ирена говорила: «Irina, you should definitely teach teachers. There are only a couple of teachers like you in Moscow». Я слушала её с недоверием: «Ну уж это как-то слишком».

Потом работала в частных языковых школах методистом, директором по образовательным программам и, да, обучала преподавателей. Дважды побывала в Англии, посмотрела, как там всё устроено в школе, колледже и университете, возила туда учителей. Радовалась, что мои интуитивные находки и вправду используются там на уроках.

Договорилась с экзаменационным советом AQA, привезла в Москву их языковые экзамены и несколько лет их проводила. Дружила с издательством Longman, вычитывала новые учебники и писала рекомендации. Как ни странно, к моим замечаниям британские авторы прислушивались и кое-что меняли, я даже удостоилась чести видеть свою фамилию на последней странице нового учебника.

Приглашали поработать методистом в издательстве, но меня это не очень-то прельщало: слишком много рутины и дисциплины. Почувствовав, что я сделала всё, что могла, и расти дальше особенно некуда, я вдруг как-то заскучала и решила уйти в свободное плавание, ограничившись только частными уроками.

Мы с мужем открыли новую страницу жизни и начали путешествовать. А свой английский пыл я временами с удовольствием трачу на моих любимых невестку и внука.

А вы говорите, что не сможете!

~ ~ ~

Люблю Агату Кристи — такую английскую, спокойно-рассудительную, мудрую, с её поразительной наблюдательностью человековеда. Все эти чудные английские деревеньки с поседевшими каменными домами, аккуратными садиками, в которых столько души и естественности… покой, гармония, милейшие люди, ах… И вдруг — раз! — убийство. Сериалы о миссис Марпл с Джоан Хиксон и об Эркюле Пуаро с Дэвидом Суше оказывают на меня прямо-таки терапевтическое воздействие. Пересматривала их, когда была за гранью, и всегда находила утешение. Люди, характеры, поступки — всё точно, узнаваемо, вечно, а такое удивительное попадание актёров в образ — редкая удача! И ведь всё уже давно читано, перечитано, смотрено, пересмотрено, и загадки нет, а всё равно смотришь и слушаешь просто из любви к искусству.

А если получается почитать или послушать на английском, то это особенное удовольствие. Сам язык создаёт атмосферу — так и чувствуешь интонацию потрясающей Агаты Кристи.

Сами англичане обожают эти сериалы. А вообще английские старички совершенно замечательные, по крайней мере я была знакома только с такими. И, конечно, дедушки с их неподражаемым юмором, искренней доброжелательностью и мягкой обходительностью! Бабушки бывают разными, в них частенько ощущается тень превосходства, отстранённости, неискренности. Они временами слишком bossy — у меня создалось такое впечатление.

Первая картинка — это то, как искусственный интеллект увидел английскую глубинку. Вторая — то, что увидела я.

~ ~ ~

Англичане влюблены в три вещи — сады, гольф и бридж.

Я была в чудесном месте недалеко от Лондона — Садах Уизли… Им 150 лет, это научный центр и питомник, но там так приятно просто побродить среди зелени и красоты! Тихо, уединённо, покойно…

Рядом, на другом берегу узенькой, петляющей речки — бесконечный зелёный холст полей для гольфа со светлыми, нежно-зелёными и тёмными, насыщенно-изумрудными полосами. Это из-за того, что травинки причёсаны по-разному. Необыкновенно красиво и, к тому же, как мне объяснили, помогает игрокам оценивать расстояние.

В каждом уважающем себя местечке обязательно есть гольф-клуб. Мне довелось побывать в двух. В пафосном — куда меня пару раз приглашали обедать. Там мне показали дом продюсера Битлз и уверяли, что когда-то неподалёку обитали Джон Леннон и Ринго Старр. И в скромном — любому можно пройти совершенно спокойно и прогуляться, наблюдая за расслабленно-задумчивыми игроками, которые неторопливо тянут за собой неповоротливые сумки на колёсиках, до отказа набитые клюшками. Назначение всех этих многочисленных инструментов для меня всегда оставалось загадкой — хотя знакомая утверждала, что с ними всё понятно и логично.

А мои хозяева-пенсионеры — кроме еженедельных обедов в гольф-клубе — каждый четверг играли с приятелями в бридж. Такие у них будни. Бридж, конечно, очень английский, для меня непостижимый, как танец, с кругами и реверансами, по-викториански серьёзный и строгий. Я как-то больше смыслю в преферансе.

На обратном пути после прогулки в садах меня ждал сюрприз — очаровательный, крохотный шлюз на своенравной речке Уэй, которым управляют вручную. Время там замедляется: выходишь из лодки, крутишь рычаги, ждёшь, смотришь, как вода то неспешно заполняет камеру, то нетерпеливо, с шумом вырывается из неё. А рядом — поля, склонённые старые деревья, уточки… нетронутая, ожившая история.

А ещё англичане питают слабость к вересковым пустошам. Однажды я набрела на совершенно дикое место, угнездившееся между двумя старыми краснокирпичными домами с ухоженными газонами. На мой удивлённый вопрос: «Извините, что это такое?» — прогуливающаяся там дама с собачкой с гордостью пояснила: «Это наша вересковая пустошь!» Такая вот трогательная верность истокам. Даже их знаменитый аэропорт называется Хитроу (heath — вереск).

~ ~ ~

Музыкальные предпочтения меняются, и со временем мы с мужем поняли, что опера и классика это то, что нам нужно. Их первозданная чистота питает наши души и дарит незабываемое. Мы ходили в Консерваторию, Зал Чайковского, Дом музыки, Новую оперу (пока был жив Колобов), Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко, Геликон-оперу.

Когда куда-то ездили, тоже старались попасть в оперу и заранее покупали билеты, если позволяли даты. В Венской опере, конечно бывали очень и очень часто. Ла Скала и Арена ди Верона в нашей жизни не случились, просто постояли, посмотрели и вздохнули с сожалением, а вот Опера Бастилии в Париже и Немецкая опера в Берлине  – да.

В Ковент-Гарден я не попала – получалось только «Лебединое озеро», и цены сильно кусались. Знакомые английские старички пригласили меня в гольф-клуб пообедать, и мы шутили, что наш столик находится как раз у лебединого озера.

Зато мне удалось посмотреть «Призрак оперы» в Театре Её Величества на знаменитой Хей-стрит (купила дешёвый билет в день спектакля). Всё оказалось потрясающим: костюмы, декорации, музыка, голоса, пластика! Не поверите, но на последних минутах все женщины в партере плакали.

Музыка бесценна теми мгновениями, когда в мире остаёшься только ты, невозможная красота и безграничное, беспримесное счастье…

~ ~ ~

Музыка и дети.

Надо сказать, что внук начал слушать классическую музыку ещё до появления на свет — мама все последние месяцы крутила сборник классики, который мы с мужем ей подарили. Для малыша такая музыка была родной: он с упоением кружился под «Вальс цветов» и засыпал на груди у дедушки под классические джазовые композиции. Муж составил для него несколько сборников песенной классики, рока, романса, народных мелодий, и мы с ним временами слушаем «дедушкины песни».

Сейчас он любит «весёлые музыки» вроде «Турецкого марша» или «Маленькой ночной серенады» Моцарта и ритмичные мелодии, совсем иного калибра — увы.

Научить ребёнка слушать классику — задача. Даже если ты сам её любишь, не факт, что он за тобой последует. Вокруг слишком много соблазнов и более лёгких удовольствий. Если пустить дело на самотёк, поп-музыка, несомненно, победит. Она быстро до отказа вдавливает клавишу самой грубой музыкальной настройки: «Нажми на кнопку — получишь результат!» А для того чтобы добраться до потайных кнопок тонкой эмоциональной чувствительности, нужно постараться.

Так что же делать? Уютно устроиться вместе в подходящий момент — дети любят совместные посиделки. Слушать музыку и фантазировать о том, какие образы она навевает: вот шорох ветвей, шум воды, порывы ветра, пение птиц, звон колокольчика, вот кружатся в вальсе цветы (какие?), фея танцует в хрустальных туфельках (как она выглядит?). Детям понравится. Можно внести соревновательную нотку: выбрать, чьё описание оказалось самым красочным и интересным, или придумать что-то ещё. Это поможет развить вкус, научит замечать нюансы, чувствовать красоту и понимать, что музыка — не просто набор звуков, но и целый мир образов, чувств и переживаний.

Сначала — совсем недолго, потом — постепенно увеличивая время. Такое требует внутренней работы, и дети быстро устают. Но это очень нужное и полезное занятие, потому что оно вовлекает разные области мозга и прекрасно его развивает.

Почему бы не сходить вместе на концерт? Послушать живую музыку в зале с чудной акустикой и праздничной атмосферой — это замечательно и дарит совершенно особенное настроение! Ну а если удалось попасть на великолепных исполнителей, то это огромная удача и несказанное удовольствие. Самые незабываемые музыкальные впечатления у меня связаны с оперными театрами, консерваторией, храмом на острове Валаам, органом в Пражском соборе, Камерным залом Дома музыки, маленькой музыкальной гостиной в Царицынском дворце.

В общем, всё в наших заботливых руках. Мы можем приоткрыть для наших детей необыкновенный мир музыки, а дальше — всё уже зависит от них.

~ ~ ~

Зловредная старушка-история вновь очнулась от сладкого забытья ленивых и относительно спокойных десятилетий, встрепенулась, оживилась и заложила очередной крутой вираж. Как не раз уже бывало и ещё не раз будет, реальность поставила нас перед опасностью потерять управление нашей повозкой, дилижансом, паровозом, автомобилем, самолётом, Теслой, Старшипом… Средства передвижения меняются, а большие проблемы человечества и маленькие сложности человека, увы, остаются.

Снова миллионы людей оказались перед риском не вписаться в поворот и быть выброшенными на обочину.

Жизнь вдали от родины, поиск себя в новой реальности, психологические травмы и рефлексия — всё это вновь стало близко очень многим.

С необыкновенной силой и пронзительностью рассказал об этом Эрих Мария Ремарк в последнем, опубликованном уже после его смерти романе «Тени в раю». Он сюжетно и эмоционально выглядит как продолжение его потрясающей «Ночи в Лиссабоне» и описывает судьбы людей, заблудившихся в хаосе войны и десятилетиями продолжающих жить в её тени. Книга написана удивительно легко и красиво, но она — о сложном, о человеческой боли и счастье. Полная эмоций, тепла, любви и нежности, она не может не вызвать душевного отклика.

~ ~ ~

Местные орнитологи-любители украсили свой несимпатичный забор яркими и забавными птичьими домиками. Когда я прохожу мимо, частенько неведомые птицы за этим глухим забором кричат дурными голосами, похожими на павлиньи. В доме живёт чета деловых и хозяйственных пенсионеров. Боже мой, неужели они павлинов разводят? Ну, страусов, это я ещё понимаю, но павлины… Чуден мир!

Петухи поют и павлины,

Всюду милые сердцу картины,

Жизнь спокойная и пасторальная,

Немудрёная и музыкальная…

Кстати, сын держит перепёлок. Глупенькие они, конечно, но полезные — на столе всегда перепелиные яйца!

Он своих птичек нежно любит, лелеет, кормит, чистит. Иногда нам кажется, что больше, чем нас. А и правда — всегда ждут, никогда не перечат. В основном, в общем-то, помалкивают. Так чирикают временами, и всё.

Раньше были кролики, но их всех по очереди куница загрызла. Негодяйка просачивалась в такие щели, что и мышь не проскочит. Слез было…

~ ~ ~

Мои догадки оказались недалеки от истины. Недавно по улице, на которой живут мои ребята, разгуливала «павлиха», как забавно говорит внук. Несмотря на довольно скромный наряд по сравнению с великолепными одеждами её супруга, она вызвала неподдельный интерес у местных кошек. В качестве добычи они, конечно, её не дерзали рассматривать — крупновата. Но как объект восхищения и преклонения — несомненно, да.

Оказалось, что один из соседей напротив держит павлинов, утверждая, что они очень дружелюбны, милы и приятны в общении. Одна из птиц каким-то образом выбралась на волю, решив, видимо, расширить горизонты своего привычного, уютного мирка и взглянуть на мир шире.

Смех и грех!

Идя по будничному делу, местный кот

Был остановлен сказочным видением.

Вдруг чудо-птица в створке кованых ворот

Пред ним предстала, как из сновидения.

Царица, пава, хохолок, надменный взгляд...

Куда мне до неё! Хоть видит око — зуб неймёт.

Пусть скромен, серый, будничный наряд,

Но стать видна: порода, гордый шеи поворот.

Какие лапки, пёрышки — волшебное создание!

Груди изгиб, скульптурное изящество фигурки.

Колени тихо преклоню и, затаив дыхание,

Любуясь, посижу и… расскажу соседке Мурке.

~ ~ ~

Австрийские уборщицы гордо именуются Haushaltshelferin, ездят на работу на собственном автомобиле и иногда имеют по два высших образования (у нас была одна такая, но оказалась слишком впечатлительной и «внезапной» — пришлось с ней расстаться). Дамы просто очень устали от тяжёлой офисной жизни и решили сменить профессию. Бывает…

Кстати, по утверждению этих мастериц-профессионалок, правильная уборка полов обязательно включает три этапа: пылесос, влажная уборка шваброй и снова пылесос. Результат — полное отсутствие всяческих пылинок-соринок. А вы-то думали…

~ ~ ~

Наблюдала как две мускулистые, корпулентые фрау в трениках, лет эдак 60-ти с хвостиком, сноровисто загружали громадный, массивный диван в свой пикап. Сильны! Впечатлилась! И восхитилась!

~ ~ ~

Гуляю и вижу замечательную парочку пенсионеров, дружно и вдумчиво-сосредоточенно крутящих педали своей шикарной колесницы, похожей на мою, но только двухспальной. Старички были очень милыми, хотя, на мой взгляд преувеличенно серьёзными (может быть, это был их первый выезд, и они ещё не совсем освоились?). А колесница — просто полный улёт! Сфотографировать их мне, конечно, было неудобно, поэтому отыскала фотографию на сайте. Полюбуйтесь и восхититесь! Со старичками, конечно, смотрелось бы лучше.

~ ~ ~

В наших краях народ занимается виноделием, и в каждом городке есть колоритная Keller Gasse — улица, на которой приютились старинные винные погреба с огромными, выше человеческого роста, дубовыми бочками. Там можно испить вина и вкусить шедевры местной кухни. Такие погреба с мини-ресторанчиками называются хойригеры (Heuriger). В одних подают непритязательную, но очень вкусную и вполне здоровую пищу, в других — более изысканную, с изюминкой. Поесть можно прямо внизу, в погребе, или на улице, куда выставляют столики. А выглядит всё почти как в деревне хоббитов.

Вот здесь, например, мы любим пообедать — особенно на крыше, в беседке, увитой виноградом. Коронное блюдо — сом с картофелем и подливой из ревеня с непередаваемой кислинкой. Ну ооочень вкусно!

А здесь подают, как можно догадаться по вывеске, рёбра и, надо заметить, совершенно умопомрачительные. Внук называет это место «ресторан с рёбрами» и всё время рвётся туда, когда мы бываем поблизости, чтобы вкусить ещё раз. Подозреваю, рецепты передаются из поколения в поколение, и им наверняка уже не одна сотня лет.

Наверху примостилось аистиное гнездо. Пока пустое — рановато ещё, февраль всё-таки. Надо сказать, что во всех прибрежных городках таких гнёзд видимо-невидимо, и часто вечерком местные бабульки сидят на скамеечках на главной площади и выясняют, чей аист круче и мелодичнее стрекочет.

~ ~ ~

Мы с мужем жили на самой окраине Вены. Пойдёшь направо — медленно поднимаешься в одну гору, пойдёшь налево — и тебя ждёт другая, с крутым подъёмом, скалами и головокружительными виражами над обрывом. Между горами, в долине, змеится небольшая быстрая речушка Лизинг. В ней суетится и занимается своими рыбными делами форель — ей совсем не до нас.

На склонах растёт черемша, кружит голову пряным, будоражащим чесночным ароматом. Прямо не лес, а зелёная кухня невидимого повара — пропитанная ароматами свежих приправ, перемешанных с солнечными зайчиками.

Однажды тёплым летним вечером мы шли вдоль речки. Постепенно темнело, и вдруг впереди, в сгущающихся сумеречных тенях, мы заметили свет — но какой-то неровный, колеблющийся, непонятный… Потихоньку подкрались ближе — и нам открылась сказка.

Тёплый воздух струился над землёй, поднимался вверх, и в его потоках вились, кружились, петляли и перемигивались светлячки. Их были сотни, и их загадочные танцы завораживали. Сияющие, совершенно очумевшие и потерявшие осторожность от любви, они садились на наши руки, на лицо, на одежду. Мы словно попали в таинственный, призрачный лес на далёкой планете Пандора из фильма «Аватар». Ощущение полной нереальности и сюрреалистичности…

На следующий день их, увы, уже не было.

Представляете, а ведь взрослые светлячки живут всего несколько дней. Они ничего не едят и только ищут любви. Самцы вскоре умирают, а самки успевают отложить яйца перед тем, как последовать за ними.

И от этого их танец так щемяще прекрасен:

в нём угадываются то лёгкие скользящие повороты вальса, то стремительные виражи и неожиданное замирание танго, то загадочный танец-импровизация, у которого и названия нет, но есть душа.

А вместо музыки — тихий шелест листвы, приглушённые разговоры птиц, шуршание неведомых ночных охотников и шум бегущей воды...

~ ~ ~

У сына большая коллекция фильмов великих режиссёров, и мы взяли с собой в отпуск Чарли Чаплина и Тарковского. Посмотрели в который раз «Золотую лихорадку», «Новые времена» и «Солярис» и уже не удивились, что гениальность — на века. Маленький человечек будет до слёз смешить новые и новые поколения зрителей и показывать, как сохранять достоинство и доброту вопреки обстоятельствам. Новые режиссёры будут учиться на фильмах Андрея Тарковского.

С фильмом «Солярис» меня связывает личная история. В далёком 1972 году, ещё до выхода фильма на экран, Андрей Тарковский показал полную авторскую версию нам — студентам МИФИ. Он рассказывал о том, как выбирал актёров, как долго искал главную героиню и как он наконец нашёл удивительную и космически красивую Наталью Бондарчук, в то время ещё студентку Института кинематографии. Делился подробностями съёмок, объяснял, как снимались картины мыслящего океана (комбинированные съёмки с использованием взаимодействия жидкостей). Упоминал о спорах со Станиславом Лемом, о сложностях с цензурой. Говорил о том, что для фильма ему нужна была не просто музыка, а «иная» музыка — звуковая атмосфера планеты Солярис, и это сделал Эдуард Артемьев. Запомнились его слова о том, что, сделав шаг на новую ступень познания, человек должен «поставить другую ногу на новую нравственную ступень». Как это верно! Очень хорошо помню его на сцене: резкого, нервного, стремительного, гениального, непонятого. Фильм был не похож на всё то, что мы видели раньше, и все вышли из зала совершенно потрясёнными.

Ребёнок зачарованно смотрел на экран. На его лице сменяли друг друга то ласковая, нежная улыбка, то сильное напряжение, то разочарование, то возмущение и несогласие. Ясно, что он понял не всё, но настроение, ритм, музыку, тональность человеческих взаимоотношений воспринял абсолютно.

~ ~ ~

Такой нелепый памятник Елизавете II в сопровождении супруга установили в Северной Ирландии. Там ещё собачки корги у ног. Жуть!

Одновременно произошло другое культурное событие — прочитали недавно найденную в Новгороде берестяную грамоту спорного содержания:

«Выпей йаду и убей себя ап стену».

«Любуясь» памятником, я поймала себя на мысли, что мне хочется обратиться к тому, кто изваял такое чудо-юдо, и выразить своё «восхищение» просто и лаконично, прямо так, как написано в грамоте.

Подобная лексика мне не свойственна, но уж очень подходит к случаю. Таким неожиданным и диковинным образом памятник и грамота переплелись в моём сознании. 

~ ~ ~

Смотрела фильм «Фаворитка» и сразу же узнала Хэмптон-Корт — загородный дворец английских королей под Лондоном. Там живал Генрих VIII, тот самый, который уморил шесть жён (их судьбу английские школьники заучивают при помощи фразы: divorced – beheaded – died – divorced – beheaded – survived — разведена, казнена, умерла, разведена, казнена, пережила).

Смотрела и вспоминала прекрасный дворец, огромный парк, мебель, картины, кухню в подвале — всё как в кино. Я была там, бродила по этим чудесным залам и галереям и даже бегала (потому что у меня сломался аудиогид, и, чтобы не отстать от своей спутницы, мне пришлось с полпути рысью бежать за новым и быстро возвращаться назад), благо что никаких смотрителей вокруг не наблюдалось.

    \

В огромном сводчатом подвале мы наблюдали за священнодействием – крупные дядьки в костюмах XVI века ловко и споро шинковали морковку, получалось неправдоподобно мелко! Всё натурально, без миксеров и блендеров, и даже без банальной тёрки. Над очагом на вертелах крутились и сочились соком куры, вокруг витали аппетитные запахи… В общем, полная картина той далёкой эпохи. Сильно впечатлило!

Надо сказать, что Генрих VIII громадным был детиной - видела его доспехи в Лондонском Тауэре, глазам своим не поверила.

~ ~ ~

Сегодня ко мне в гости пожаловала первая пчела. Предложила ей варенье, но неблагодарная отвернулась.

Вспомнилось, как однажды, в неожиданно тёплый и солнечный февральский день я обнаружила в лужице из растаявшего снега беспомощную, намокшую и едва живую бабочку. Выудила её, принесла домой, обсушила и обогрела. Бедняжка быстро встрепенулась, расправила крылышки и похорошела. Она прожила у нас с месяц, пугая и развлекая моих учеников. Чувствовала себя прекрасно, питалась фруктами. Особенно увлекалась яблоками, трогательно раскручивая свой хоботок и высасывая из них сок. Любила отдыхать, сидя на занавеске, поближе к свету. Печально, что их век так недолог. Увы.

~ ~ ~

Сентябрьский ранний вечер в Ницце. Море — такого дивного, прозрачного, зовущего оттенка, что сразу понимаешь, почему этот берег называют Лазурным. В нём и синь, и бирюза, и свет, и безмятежность, и глубина, и тайна...

Галечный пляж тянется неширокой полосой — между пальмами, высоким парапетом Promenade des Anglais — Английской набережной — и кромкой воды. Заходишь — и дно сразу ускользает вниз из-под твоих ног. Тёплая вода подхватывает тебя, мягкой волной обнимает тело, тихо-тихо покачивает, поглаживает, баюкает...

Переворачиваешься на спину, раскидываешь руки… Глаза вбирают нежную, чуть приглушённую, утомлённую за день голубизну неба… Паришь — между морем и небом, между сном и явью… хочется, чтобы это мгновение растянулось навсегда...

Выходишь на берег — свежая, новая — море слизнуло усталость с твоего тела, растворило её в своей бесконечности и унесло прочь. Душа чиста и хочет воспарить.

Накидываешь на себя парео и вдруг замечаешь: муж как-то слишком настойчиво смотрит на тебя и делает глазами знаки. Осторожно поворачиваешь голову туда, куда указывает его взгляд — и видишь: совсем рядом клошар, с сияющей физиономией, ошалевший от восторга предвкушения, выскакивает из своей несвежей одежды, оставляя её неаппетитным ворохом буквально в паре метров от тебя, — и с разбегу плюхается в твоё чистое, великолепно-чудесно-восхитительно-незабываемо-ласковое море…

Ох… А ты-то думала, оно — только твоё?

~ ~ ~

Жить неподалёку от гор и не попробовать себя в скалолазании — непростительно. Особенно если ты молод, полон энергии и склонен к авантюризму — «безумству храбрых поём мы песню»!

Внука начали приобщать к этому увлекательному и головокружительному занятию, можно сказать, с пелёнок, конечно, за спиной у папы. Когда ему стукнуло года три, папа построил для него стенку в саду, малыш быстро научился ловко лазать по ней и вскоре уже пробовал карабкаться на природе. Постепенно освоил технику, и уже через несколько месяцев ходил в горы наравне со взрослыми и скалолазал со снаряжением. Конечно, папа страховал.

Был случай, когда на крутом маршруте, где двоим не разойтись, ребёнок преодолевал спуск (а это бывает посложнее подъёма). Внизу стояли люди и ждали своей очереди, и, когда он спустился, все дружно и искренне зааплодировали. Отважный скалолаз сиял от гордости и счастья! Теперь он без проблем ходит по взрослым маршрутам — правда, не самой высокой сложности.

~ ~ ~

КЛУБ-НИ-КА — какое удивительное и вкусное слово!

В нём слышится что-то настоящее, земное, клубящееся, божественное и победное. Особенно мне нравится вот это — НИКА — летящая в порывах ветра ягода-богиня.

Вообще-то слово клубника родилось от старославянского клуб, что означало шар, комок, завиток. Так что она — не о ночных клубах и не о богинях, а о чём-то кругленьком, плотненьком и сочном.

Внук спешит утром к грядке и приносит поспевшие душистые ягоды к столу.

Но с клубникой у меня очень непростые взаимоотношения. Когда мне было лет пять, мы с мамой отправились по ягоды на Даниловский рынок — на трамвае. На обратном пути мне так не терпелось попробовать клубнички, что я выпросила у мамы парочку ягод и тут же впилась зубами, размазав сок по мордашке (и как только она могла мне это позволить?). Расплата наступила скоро: сильнейшее отравление. С тех пор меня не заставишь съесть немытые ягоды даже под дулом пистолета.

Потом — долгие годы я не могла не то, что есть, но даже смотреть на клубнику, а её дух вызывал мгновенные приступы тошноты. Моя младшая сестра объедалась ароматными спелыми ягодами, а я выбегала из комнаты…

Шли годы... Лет эдак через десять запах стал для меня вполне переносимым — и постепенно даже приятным. Есть я её всё ещё не могла, но нюхала уже с наслаждением. Ещё лет через десять я решилась откусить первый маленький кусочек — и ничего, выжила. По шажку — всё больше и больше. Следующий десяток лет — и я уже съедала целую мисочку. Коварная связь в мозгу была разорвана — и ко мне вернулось счастье лакомиться этой волшебно-чудесной, солнечно-сладкой ягодой. Ах…

~ ~ ~

Шторм «Борис» выдохся и отступил. Снова — прекрасная погода: тепло, но не жарко — 22–24 градуса, ясное небо, нежно ласкающий ветерок. Активизировались птицы; в округе слышны залпы хлопушек-пугалок. Когда я впервые их услышала, это меня озадачило: подумала, что открылся охотничий сезон, и поразилась, что стреляют так близко от домов.

Поспели грецкие орехи. Могучие, раскидистые деревья (говорят, что они живут по 300–400 лет) больше не в силах удерживать урожай и рассыпают по земле многочисленные шарики — так выглядят орехи в одежде. Здесь они повсюду вдоль дорог.

Виноделы уже почти собрали урожай, и лишь изредка на лозах попадаются одиноко скучающие грозди. Виноград, идущий на вино, довольно мелкий и на вкус терпкий, но вполне приятный. Настежь распахнуты ворота во внутренние дворы, и народ деловито снуёт туда-сюда: кто дегустирует, кто покупает, кто продаёт.

Однажды я спустилась в погреб с бочками, и они потрясли меня своей громадностью!

Продают «штурм» (Sturm) — мутный виноградный сок, который всё ещё продолжает бродить. Чтобы бутылки не взорвались, их не закрывают, и приходится везти их домой, лелея на коленях. Австрийцы обожают эту осеннюю непоседливую выскочку! На вкус штурм слаще вина, но он, конечно, для ценителей с очень крепким желудком. В окружении романтических виноградников, в тени ветвей за деревянным столиком можно насладиться этим штормящим нектаром и, при желании, прихватить одну-две бутылочки с собой.

.

~ ~ ~

Лет двадцать назад мой сын снимал в Вене квартиру в районе улицы Таборштрассе, в 20 минутах пешком от центра. Не ручаюсь за абсолютную историческую точность, но говорят, что в этих краях когда-то селились заморские купцы, что читается в названиях улиц. Сын жил на улице Маленького Мавра, рядом — Африканская улица и другие с не менее знойными названиями.

Дом был старый, ещё довоенный, с узким внутренним двором-колодцем (куда были сосланы мусорные бачки) и маленькими квартирками. Довольно живописный: тесный лестничный пролёт, каменные, потёртые ступени, кованные перила с загнутыми в бараний рог концами, высоченные потолки. На лестничной площадке скучала историческая раковина с латунным краном, украшенная завитушками; рядом притулится туалет — наследие прошлого. Бабулька из квартиры напротив часто туда захаживала, наверное, экономила воду в своей квартире.

Но самым пикантным было то, что в квартире на первом этаже располагался офис представительницы древнейшей профессии — тихой, скромной, вежливой азиаточки. Каждое утро она приходила на работу, и поток жаждущих приобщиться не иссякал: соискатели подходили к подъезду, опустив глаза, нервно звонили и быстро исчезали за дверью. Днём я бывала дома и частенько на них натыкалась, изучала трудовые будни, так сказать.

В Австрии эта деятельность вполне легальна и регулируется законом (регистрация в местных органах власти, обязательные медицинские осмотры, налоги и социальные взносы).

Такие вот дела.

~ ~ ~

Мне полюбились прогулки к озеру. От дома можно дойти за полчаса, чуть меньше 2 км. Озеро наше, Нойзидлерзее, — природный заповедник, входит в список ЮНЕСКО. Оно мелкое, метра полтора не больше, дно покрыто илом, поэтому вода немножко желтоватая и солоноватая, а по берегам буйно разросся камыш. Его любят ценители экологичных крыш, и плавучий комбайн‑монстр время от времени выходит на охоту за ним.

Озеро — птичий рай. Тут живут и отдыхают во время перелёта цапли, утки, лебеди, чайки, ястребы, кулики, бекасы, трясогузки, дрозды и другие, чьи имена мне не ведомы. Очевидцы утверждают, что встречали волнистых попугайчиков и фламинго — не видела. Берега изрезаны заливами и отмелями, где просто пропасть рыбы: судаков, щук, сазанов. В местных ресторанах можно отведать вкуснейшие блюда из них. Однако с удочкой на берегу просто так не посидишь — правила, лицензии, ограничения, всё строго.

В совсем нетронутых цивилизацией местах стоят вышки, с которых удобно и интересно понаблюдать за озёрной живностью, летающей и бегающей вокруг. Атмосфера идиллическая, всё напоено спокойствием и гармонией. И запах здесь какой-то особенный — пахнет то ли илом, то ли креветками, то ли русалками…

Окрестности озера — курортная зона, здесь очень ветрено, поэтому кругом ветряки и яхт-клубы. В нашем посёлке есть большая гавань, и я там часто гуляю, слушаю, как на ветру мелодично позвякивают яхтенные снасти, или просто сижу‑мечтаю.

На берегу стоят виллы, очень скромные; а на пяти островах приютились простенькие деревянные коттеджи. Острова имеют форму продолговатых листьев и соединены мостиками‑ветками с берегом. Выглядит всё очень мило и слегка напоминает знаменитую дубайскую «Пальму».

Рядом с пляжем — ресторан с романтичным названием «Русалка», на вывеске которого надпись: «Nix meer aber lässig» (не морская, но раскованная). Хмм. Впервые пробежав глазами меню, я зацепилась за блюдо со словом русалка, и моё воображение мигом нарисовало нечто восхитительное, изящно сервированное с аппетитными кусочками чего-то очень нежного и сочного, с ароматной зеленоватой подливой, украшенного озёрными травами, специально для тонких ценителей озёрной экзотики… Тут же разыгрался аппетит, но реальность оказалась прозаичнее. Это был всего лишь фирменный бургер. А жаль.

~ ~ ~

Сегодня мы с внуком совершили велопробег к озеру в надежде поохотиться на русалок! День такой чудесный, солнечный, по-летнему тёплый, хотя до лета ещё далеко. Народ потянулся к воде — кто на машине, кто на велосипеде, а кто и просто пешком. Видели даже древних старичков, лет эдак под 90, бодро крутящих педали. Отдыхают, загорают, катаются на лодках, кое-кто даже купается (собаки). Русалок, увы, обнаружить не удалось: попрятались, но место в камышах, где они затаились, похоже, нашли (думаем, что днём они отдыхают, а вечером выходят на берег, поют и скользят-кружатся в своих загадочных хороводах). На обратном пути обозрели окрестности с наблюдательной площадки. Красота! День прошёл не зря.

~ ~ ~

После почти недельной удивительно летней погоды, природа вдруг нахмурилась, посуровела, взорвалась неистовым ветром! Он яростно набросился на мусорные бачки, отправив их в полет, нагнул заборы, сорвал калитку, ведущую на мою любимую, заветную тропинку. Плюс 13 и жуткая жуть! Все-таки апрель, он и в Австрии – апрель. Ненадёжный, капризный красавец.

~ ~ ~

Кувырок с переворотом.

Нет, я не впала в детство, просто внук очень-очень просил меня написать. Вчера, наконец, мы «сбыли его мечту», и накануне пасхальных каникул к нам в дверь постучался долгожданный новый друг. Знакомьтесь — робопёс по кличке Мо, игривый и музыкальный, танцует, верещит и кувыркается как заводной. Ну, просто полный восторг и ураган счастья для ребёнка!!!

А вечером случилось страшное: пёс вдруг замер и остолбенел. Слёзы, слёзы… Но оказалось, что просто батарейка была плохо заряжена. А потом мы наблюдали трогательную картину — ребёнок гладил пса по спинке и проникновенно, с болью в голосе и блестящими от слёз глазами, говорил: «Извини меня, пожалуйста, Мо, я не хотел тебя обидеть. Потерпи, сейчас тебя зарядим, и мы снова будем играть». Ну а вечером он положил на полу рядом со своей кроваткой подушку и на неё уложил своего друга. Такая вот любовь и абсолютная, безоглядная погружённость в удивительный мир своих фантазий. Завидую, а вы?

~ ~ ~

Ходит по посёлку такой вот чудесный дядечка! Да, вы правильно подумали. Это – трубочист. Застенчивый, милый, весёлый, приветливый, чумазый. Трудяга! Работы у него много, почти у всех - камины. Дровишки запасают к зиме, подтапливают, когда холодно, а иногда и просто так, под настроение. Сидишь, смотришь на трепещущие язычки пламени, чаёк попиваешь, или что-нибудь более крепкое, местное. Тепло, уютно, хорошо…

~ ~ ~

Убежали от жары в горы, день выдался совсем летний — внизу +27. Дорога змеилась вверх, прихотливо извиваясь; на полпути так пахнуло озоном, что даже окна пришлось закрыть. Вот мы и у подножья горы Пальштайн — в скалолазной мекке. Горы, долина, воздух, небо совсем рядом — сказка!

Устремились вверх; минут через десять я поняла, что подъём не для меня — слишком крут, и мы, девочки, спустились и медленно, со вкусом, пошли по пологой тропинке, которая, впрочем, тоже оказалась с препятствиями.

Пока мы пробирались мимо скал, сверху доносились то восторженные, то исполненные муки голоса скалолазов, болтающихся на своих страховочных верёвках.

Там есть два маршрута разной сложности с крючьями в скале, чтобы цеплять карабины. Но встречаются лихие головы, которые идут своим путём там, где крючьев и в помине нет — вот они-то и вопили. Парни наши в этот раз решили пройти по скале не снизу вверх, а сверху вниз: взобрались на вершину ножками и спустились уже по скале. А это, знаете ли, намного сложнее, чем вверх карабкаться!

Внизу наших скалолазов ждал обед в милом ресторанчике. В таких местах всё обычно очень-очень вкусное! Ребёнок мигом проглотил взрослую порцию супа после такого «нисхождения». Природа, горы — ну что может быть прекраснее? «Только горы, на которых ещё не бывал», как ни банально это звучит.

~ ~ ~

Малага — это высокое голубое небо, тёплое ласковое море, огромные пальмы, вездесущие зелёные попугаи, древность и современность. Мы были там раза три — город стоит недалеко от Гибралтара, и перед тем как просочиться через пролив, корабль обязательно останавливается в Малаге. А ещё это один из древнейших городов Европы и родина Пабло Пикассо и Антонио Бандераса.

Там сохранилось кое-что древнее: мы побывали в римском театре I века и в удивительном, карабкающемся в гору дворце-крепости мавританских королей — Алькасаба XI века. В переулках разыскали музей Пикассо, приютившийся в красивом старинном дворце с тенистым внутренним двориком, посмотрели картины. Бродили по тесным извилистым улочкам, гуляли по бесконечной зелёной аллее, тянущейся вдоль берега моря, отдыхали под тенистыми пальмами у фонтана под верещание снующих вокруг, надоедливых попугаев, нежились на мелком песочке пляжа, плавали в бархатных волнах ленивого прибоя.

Однажды встретили граждан в средневековых костюмах — оказалось, это была ярмарка местных продуктов и изделий мастеров. Колоритненько! В общем, как и всегда, предавались нашему любимому занятию — наблюдали жизнь.

~ ~ ~

Любое творение рук человеческих — людей великих или не очень, из мира живописи, литературы, музыки, архитектуры или чего-то более будничного и привычного — вызывает у нас немедленный отклик. Сначала мы бросаем рассеянный взгляд, оцениваем: нравится или не нравится, притягивает или отталкивает, волнует, тревожит или нет. Потом начинаем замечать детали, прислушиваемся к звукам, присматриваемся к цвету, линиям, формам, текстурам, ощущаем запахи, вкусы. Постепенно вступаем в диалог с автором, и между нами начинается сложный танец взаимного узнавания, понимания, проникновения. Протягиваются нити, из которых плетётся прихотливая вязь сотворчества, принимающая нашу душу в свою мягкую невесомую пену и омывающая её волной щемящего восторга.

При этом совершенно неважно, кем был творец в своей частной жизни, каковы его грехи или несовершенства. Главное в том, что ему удалось разбудить в нас что-то, что продвинуло нас в понимании себя и мира, сделало духовно богаче и позволило ещё раз пройти по упоительно-захватывающему пути поиска и обретения прекрасного даже в обычном.

Но это — до тех пор, пока сквозь полотно, бумагу, камень, микрофон или экран не начинает кричать и вырываться нечто, что нам абсолютно чуждо, что мы, может быть, и способны понять, но никак не можем подпустить к себе близко. Внутри всё протестует, тонкая ткань понимания натягивается, трещит, рвётся. Такое бывает.

У меня это случается, когда я смотрю на женские портреты Пикассо. Согласитесь, они гораздо больше говорят о самом художнике, чем о его музах.

Поначалу он видел женщин такими, как на первых двух картинах; затем — такими, как на третьей и четвёртой. А дальше?.. Посмотрите, как трансформировалось его отношение. Увы, эти «чудовища вида ужасного» — порождения его собственного разума. Да, никто не совершенен. Что тут скажешь.

~ ~ ~

Липовый цвет…

Слышите в этих словах тонкую музыку лета, шорох ветвей, нежно скользящее по щеке касание ветра, несущего волнующий, сладкий аромат? А ещё — в них дыхание уюта, заботы, ласки, далёкого детства и… бабушки.

Наша скромная сараюшка-дача, сколоченная папой из того, что бог послал. Колченогий столик покрыт желтоватой клеёнкой в розовый и лиловый цветочек. Толстопузенький старичок-чайник посапывает, заботливо укутанный полотенцем. Чашка с разбросанными по бокам голубенькими незабудками и щербинкой на ободке — наполнена до самых краёв обжигающе горячим, душистым липовым чаем…

Помнится, уже во взрослой жизни мы как-то плыли на маленьком трёхпалубном пароходе по Оке. Тёмная вода. Тишина. Покой. Бесконечные леса по берегам… И тут — пьянящий аромат напоил воздух: сначала — едва уловимый, потом — всё более заметный, и наконец — яркий, глубокий, манящий, медово-ванильный. Он плыл над водой, обнимал нас сладким туманом, кружил голову, заставлял трепетать ноздри, прикрывать глаза от наслаждения… И было совершенно непонятно — откуда он?

Я всматривалась в проплывающий мимо лес — и вскоре поняла: зелень кажется необычно пастельной, тёплой, дымчатой, приглушённой. Будто кто-то бросил горсть бело-жёлтых живых бусинок с ноткой сливочной помадки — и они рассыпались по листве светлыми, солнечными рябинками. Изменчивый, ускользающий природный импрессионизм с его лёгкими, прозрачными мазками… Господи, да это же липа! Целый, огромный липовый лес! Чистый восторг и то самое, почти забытое, детское, карамельно-липовое счастье…

Зацвела липа.

Ах, как тонок аромат...

Вот летит пчела,

прозрачные крылышки

мягко волнуют воздух...

~ ~ ~

Все мы помним, с чего начинается Родина, по крайней мере, среднее и старшее поколения точно, не поручусь за молодёжь. Да, «с картинки в твоём букваре…». У любимой мной Дины Рубиной я подслушала умную фразу: «Родина — это совокупность привязанностей детства». Как это верно и как созвучно моему!

Родина — это то, что мы видели и впитывали с ранних лет: двор, в котором мы росли; бабушкин дом с вишней; косогор и овраг с нешироким ручьём, где среди камней загадочно извивались водоросли; деревья, которые были большими. А ещё это бойкая и звонкая соседка, её весёлый муж (мама говорила, что он всегда навеселе), наши близкие, друзья, учителя.

Если сейчас приедешь в края своего детства, увидишь другие улицы, другие дома, другие пространства, других людей, другую жизнь. Так получается, что Родина — это не место, это скорее твоя память. Это твоя начинка, язык, на котором ты думаешь и говоришь.

Мать и дети неразрывно связаны, но это совсем не означает, что они соглашаются друг с другом во всём. Чувство стыда за неблаговидные поступки близкого и боль за его страдания — это так понятно. То же и с Родиной. Мы сами решаем, что для нас органичнее: безоговорочно поддерживать всё, что делает Родина, и гордиться ею несмотря на и вопреки, или порой испытывать горькое сожаление и стыд за её проступки.

Когда я уезжала в Австрию, знакомые сокрушались: «Как же ты там будешь? А ностальгия?» Получается, что это не про меня. Всё, из чего я состою, что меня питает и поддерживает, всегда со мной. Родину мы не выбираем, но бывает, что мы вольны выбрать место, где нам хочется жить, а жить, наверное, лучше там, где нам хорошо. В конце концов, ощущение счастья и полноты жизни — внутри нас, и жизнь такова, какой мы хотим её видеть.

~ ~ ~

Смотрела фильм «Наполеон» Ридли Скотта и что‑то меня разочаровывал Хоакин Феникс. Прекрасный актёр, совершенно потряс меня в «Джокере», а здесь… какой‑то преувеличенно неприятный, слишком мелкий (не хочу сказать, что Наполеон был очень милым человеком, но всё же), и харизмы никакой, и типаж не тот. Что‑то во мне протестовало, может быть, сложившийся у меня образ сильно отличается от такого актёрского воплощения — не знаю.

А ведь мы были на Корсике, в Аяччо, видели старинную Генуэзскую крепость из выбеленного морем и ветрами камня; бродили по узеньким приморским улочкам с облупившимися от влажного морского воздуха стенами домов и сохнущим прямо над головами прохожих бельём; вдыхали воздух, напоённый морем, стояли у дома, где он родился и жил — скромненький, был двухэтажным, теперь их четыре. Казалось, мы что‑то поняли о его корнях и истоках.

Есть в Аяччо, как полагается, и великолепный собор, и пышные здания, но нас всегда больше привлекали места, где течёт жизнь. Именно в них прикасаешься к сути места.

Все эти магазинчики, где продают оливковое масло, корсиканские вина и знаменитые корсиканские ножи; берег, песок… Посидели, посмотрели в далёкую даль, помочили ноги в тёплой и нереально прозрачной воде — хорошо!

~ ~ ~

Разговор о важном.

Знаешь, ведь наша ностальгия по былому — всего лишь ностальгия по молодости. Во все времена, даже самые страшные, у людей в юности было что-то такое, о чём они потом всегда вспоминали с теплотой и нежностью. Да, мы родились советскими, росли в «самой счастливой стране» и верили, что будем «жить при коммунизме». Но возраст, опыт и прочитанное-осмысленное открыли за декорациями и фоном то, что было спрятано и чём моя бабушка говорила только шёпотом.

Я смотрю на фотографию моего раскулаченного прадеда-мельника — сосланного с женой и младшей дочкой (нашла информацию в архиве) и чудом потом вернувшегося — с простым, добрым лицом, хрупкого, с натруженными руками. Вспоминаю папу моего мужа (не люблю слово свёкор — какое-то оно колючее). Его, мальчишкой, добрый человек укрыл в своём погребе от разгулявшихся мужичков. Он записался в Красную армию, чтобы затеряться и выжить. Так и прослужил всю жизнь — а большую часть тех, кто был рядом, пересажали-расстреляли. Когда стало можно открыться, он без сожаления отказался от родительского дома, где тогда было общежитие, а потом школа. Муж разыскал этот дом в сети — в Google Maps, по обрывочным воспоминаниям старших сестёр. Стоит ещё.

Всё это было, но от нас это скрывали. Анализы ДНК — сына и моей — подтвердили все обрывки когда-то услышанного, упомянутого пунктиром, намёками. Случайно оброненные фразы обернулись правдой.

Нет, я ничего не перечёркиваю, не обесцениваю, не обессмысливаю. Это наша жизнь. Но скажу честно: такой гордости я не понимаю. Все эти:

… über alles.

… avant tout!

… sopra tutto!

… great again!

… великая наша…

— одинаково меня пугают. Всякая сакральность, исключительность, превосходство, мессианство — опасные вещи. Увы, в этой точке редко кто останавливается, а дальше…

Думаю, по-настоящему стоит гордиться только тем, что ты сделал сам. Богатство — в тебе. И часто не благодаря, а вопреки… Но вот места и люди — всегда вспоминаются и с любовью, и с благодарностью, и с грустью.

И знаешь, а берёзки ведь много, где растут…

~ ~ ~

Самые счастливые люди в Австрии — пенсионеры. Мне рассказывали про бодрых старичков, что получают пенсию, рядом с которой зарплата их вполне образованных и квалифицированных взрослых детей кажется смешной. Случайно узнала, что прежняя хозяйка моего «пентхауса» получает пенсию 3,5 тысячи евро. Совсем неплохо! Стало понятно, почему она не отказывает себе в удовольствии девять месяцев в году путешествовать. В общем, «чтоб я так жил»!

Хотя, надо отдать ей должное, она очень много жертвует больным, детям, животным. Я до сих пор вынимаю из почтового ящика письма с сувенирами от разных организаций.

~ ~ ~

На нас обрушился урожай вишни, клубники, малины. С трудом выдерживаем натиск, приходится приглашать на помощь соседок, чтобы они собрали часть вишни для себя. Сын, засучил рукава и варит вишнёвое варенье — вкусное-вкусное, без косточек. Он — великий специалист, оснащённый соответствующим оборудованием: особыми кастрюлями и машинкой для удаления косточек, которая позволяет извлекать их одним лёгким движением руки.

А мы с внуком сварили малиновое. Он принёс тазик ягод из сада, активно помешивал сироп и теперь постоянно повторяет: «Я сварил его специально для вас, чтобы вы ели и получали удовольствие». Едим и получаем.

Фотографию сделали после очередной кровавой битвы с вишней: косточки повержены, ребёнка — в стирку!

~ ~ ~

Жара. В утомлённом зноем, дрожащем воздухе, ленивыми потоками плывущем ввысь, кто-то трепещет крылышками, жужжит, стрекочет. Ноздри щекочет запах сухой травы и чего-то волнующе сладкого, пряного. Налились тяжестью почти созревшие колосья, кое-где видны небольшие полоски жнивья. Вишнёвые деревья в саду бессильно опустили ветви, не в силах держать обильный урожай. На террасу просачивается ароматный запах вишнёвого варенья, первые баночки которого уже стоят бок о бок на полках. Нежного, вкусного, без косточек.

Ах, какое же это счастье — просто жить, дышать, слушать, смотреть, ощущать! И мысленно я возвращаюсь в те бесконечно далёкие времена, когда проводила лето у бабушки в подмосковном Дмитрове. Вижу трещины в тёмных брёвнах старого двухэтажного дома с двумя подъездами, где она жила, высокое крыльцо со скамейкой, козырёк над ним, тяжёлую дверь. Кладу руку на приятно гладкие перила, натёртые до блеска прикосновениями вереницы поколений жильцов. Она скользит вверх, туда, где в лучах света, просочившихся сквозь маленькое окошко, резвятся пылинки. Вдыхаю воздух, пропитанный слабым запахом старого дерева. Слушаю лёгкий скрип деревянных ступенек под моими ногами, обутыми в сандалии. Взбегаю на второй этаж. Дверь квартиры справа не заперта, захожу в прохладный, тёмный коридор и распахиваю дверь бабушкиной комнаты. Она куда-то вышла. Раздаётся знакомый мелодичный бой больших деревянных часов с золочёными стрелками, примостившихся на комоде. Рядом — телевизор с огромной линзой перед крошечным экраном. Слева — большой коричневый потёртый кожаный диван с деревянным изголовьем и моя сбывшаяся мечта — пианино «Заря», подаренное бабушкой. Справа — печка, а к ней привалился кот Васька серо-зелёной масти, жмурится, поглядывает на меня своими жёлтыми глазами, нервно постукивая хвостом по деревянным красновато-коричневым половицам, ждёт чего-то. Подхожу к окну, в нём открыта малюсенькая форточка, скрипучая, с вечно заедающей защёлкой, наверное, из-за того, что зимой к ней привязывают тяжёлую сетку с продуктами и отправляют прогуляться. А за окном — приволье, обещающее так много беззаботных дней! Во дворе согнулись, устав от прожитых лет, деревья, бережно укрывающие нас, детей, от жаркого солнца. Пахнет летом и свободой. Недалеко от дома, за слегка покосившимся щербатым забором, — две огромные Владимирские вишни, на которые я скоро вскарабкаюсь и, оседлав толстую ветку, буду жадно срывать крупные, тёмные ягоды. Вкус у них особенный: одновременно сладкий и терпкий. Перепачканная соком, капающим с моих пальцев, я почувствую себя бесповоротно счастливой, лёгкой, почти невесомой, и впереди у меня будет целая жизнь…

~ ~ ~

Дождь… Мысли всякие в голове теснятся-толкаются…

Богат наш язык, но я всегда как-то сторонюсь некоторых родственных слов — из-за своих фонетических фантазий.

Свёкор кажется мне колючим, ощетинившимся — клекочет, так и норовит клюнуть. Свекровь — недоброй любительницей попить свежей кровушки. Тесть — бесформенный и вязкий, тёща — по-змеиному извивающаяся и шипящая. Деверь — жёсткий, твердолобый, деревянный, а шурин — по-кошачьему мягкий и вкрадчивый: «шур» да «мур». Золовка — прямо несчастная золушка, а свояченица — вёрткая любительница залезть в душу и обглодать там всё свежее и зелёное. Зять — лихой молодец, всё у него на «ять», от такого можно ждать всякого. Кум — громкий, надоедливый, а кума — шустрая, лукавая, что-то лисье в ней угадывается; и почему-то оба — с мутной бутылью в обнимку. Мачеха — злющая от вечной простуды: всё «ч» да «х», отчим — жёсткий, холодный, готовый отчитать за любой непорядок.

Племянник и племянница — ласковые и кругленькие, как пельмешки. А невестка — такая мечтательная, светлая и странно несерьёзная по сравнению с невестой.

Мать — в ней слышится детский плач: обнять, прижать… скорее. Отец — строгий, окончательный, как удар цимбал. Конечно, милее мама-папа: они как быстрый топот маленьких ножек по полу. Брат — бравый, стойкий оловянный солдатик; сестра — тихо шелестит, успокаивает. Муж и жена — дружно жужжат, хлопотливые, медоносные. Сын — звонкий, как колокол; дочь — пританцовывает, лёгкая, точно скольжение щёточек по тарелкам в семейном оркестре.

А рядом мягкая, как расшитая подушечка, но с ворчалкой «бу-бу-бу» внутри, бабушка, и крепкий, надёжный, с нежной душой дедушка. Бесконечно любимые: внук — живой, непоседливый, летящий, как стрела из натянутой тетивы лука, и нежная, трепетная, как птичка, внучка.

Вот такая затейливая родственная музыка у меня родилась под вдохновляющий шум дождя.

~ ~ ~

Прекрасная и загадочная планета Пандора?.. А вот и нет, австрийская земля Бургенланд. Мы называем её более нежно — Бургенландия.

~ ~ ~

22 июня.

Вчерашний немилосердный дневной зной обернулся тесной духотой вечера. Почти в сумерках я отважилась выйти на улицу и шла, упрямо и медленно переставляя ноги, раздвигая неподвижный, плотный, вязкий, влажный воздух. Мысли вяло и беспорядочно шевелились, отказываясь повиноваться. Неожиданно взгляд зацепился за что-то необычное, не вписывающееся в привычную картину. Красные гроздья рябины! Эй, подружка, не заблудилась ли ты во времени? Не поспешила ли нанести этот яркий осенний макияж?

~ ~ ~

Как мне понравились новые бабушкины маркеры! У них цвет необыкновенный — светлый, нежный и милый. Совсем не такой, как у меня или у папы. Бабушка сказала, что они называются пастельные.

Мне сразу тоже страшно захотелось такие маркеры — и я прямо почувствовал, что не могу без них жить!

— Бабушка, ну пожалуйста!

Она вздохнула и протянула мне один. Светло-светло-фиолетовый. Мы назвали его Фиалка. Потом я подумал, что Фиалке будет скучно одной — и мы выбрали ей друга. Такого цвета, как морковка, или как огонь, и ещё он был немножко розовый. Бабушка предложила назвать его Коралл.

Мне сразу стало так весело, что я целый день играл с ними. А когда мы уставали, я пришпиливал их к своей футболке, чтобы мы отдохнули вместе. Вечером я никак не хотел с ними расставаться и взял их с собой в кровать. Мама потом рассказала, что, когда я уснул, она пыталась вытащить один… Но я так крепко держал его, что она не смогла. И утром я проснулся — с Фиалкой в руке!

А на следующий день мама заказала такие же маркеры. И когда они приехали — я так страшно обрадовался, что долго не мог успокоиться! Я оставил себе Фиалку и Коралл, потому что это был подарок, а бабушке отдал два новых. А потом мне сразу захотелось дать имена остальным. И бабушка придумала: Незабудка, Розочка, Травка и Солнышко. Теперь у меня — четыре девочки и два мальчика! Имена такие милые, что я сразу бросился на бабушку и начал её целовать.

Потом у меня всё время забывалось имя Незабудка. Получались — то Запоминайка, то Незабывайка, то Забывашка… И я приходил к бабушке:

— Бабушка, я опять не помню, как её зовут?

— Незабудка, — улыбалась бабушка.

И мы вместе смеялись. Теперь я уже больше не путаюсь.

Они — мои самые лучшие друзья!

~ ~ ~

Все мы очень любим ездить в Шлоссхоф (Schloss Hof) — совершенно особенное место недалеко, на самой границе со Словакией. В далёкие времена, лет эдак 300 назад, здесь построили замок; в нём жили принц Евгений Савойский, а потом — мать всей Австрии Мария Терезия. Его перестраивали и расширяли, и он превратился в барочное чудо.

Тут — великолепный дворец-музей, прекрасный террасный парк, лабиринт, гроты, фонтаны, скульптуры, оранжерея, сады, розарий, колодцы и источники, хозяйственные дворы, огороды с пряными травами, кухня для варки варенья, винокурня, гончарная мастерская, конюшни, каретный сарай, гумно, пруды с гигантскими карпами (надеюсь, ничего не забыла).

Из старинных конюшен получились отличные концертный и выставочный залы. Есть детский театр, проводятся шикарные праздники, мастер-классы и дни рождения. Ну и, конечно, Рождество и Хэллоуин — не вместе будь помянуты. Детям там раздолье: гамаки, площадки, велотрек с деревянными беговыми велосипедами и водные аттракционы. Всё очень естественно вписано в пейзаж. Ясное дело — ресторан, кафе и кондитерская с традиционными пирожными. Из магазинчиков выходить не хочется — подмывает скупить все горшочки, кованые и плетёные вещицы, симпатичные садовые ведёрки, леечки…

И, конечно, зоопарк! Все зверушки пасутся на просторе: лошади, пони, верблюды, ослики, четырёхрогие козы, петухи и павлины — эти гуляют сами по себе. Вокруг бегают милые и общительные суслики, которые так и норовят вскарабкаться вверх по брюкам или забраться в сумку — а вдруг именно там спрятано что-то особенно вкусное… Прямо на твоей ладони они, страшно вереща и царапаясь, устраивают беспощадные бои за лучший кусочек. Самый проворный и смелый подпрыгивал и хватался лапками за мой телефон, пытаясь подняться выше своих конкурентов. Такой милый и любопытный разбойник!

Изюминка — редкие ослики породы «Барок» с густой белой шерстью и прекрасными голубыми глазами. Они похожи на животных с картин эпохи барокко — отсюда и название. Таких красавцев осталось в мире несколько сотен. Одному трогательному малышу с длинными ресницами я так понравилась, что он прижался ко мне головой и принялся меланхолично жевать мою кофту, вызволить которую удалось с большим трудом.

Просто уходить не хочется — «век бы там жил»!

~ ~ ~

Помните, как героиня фильма «Раба любви» в отчаянии воскликнула: «Люди, вы звери»? А я порой сожалею о том, что мы не звери.

Порой печалюсь я, что мы давно не звери,

Чтобы с природой жить в согласии и доверии.

Так понимать себя, как могут лишь они,

И принимать других — мы в мире не одни.

Но глаз не зорок, когти слабы, ухо туговато,

И нюхом несильны, и с мехом бедновато.

Забыли, как по солнцу засыпать и просыпаться,

Как чутко ощущать, когда и чем питаться.

Как меньших уважать, и быть, а не казаться,

Своих не поедать, чужих остерегаться.

Законы соблюдать, не рисковать напрасно,

Не беспокоиться о внешнем виде ежечасно.

Как в парах дружно жить и малышей любить,

Как зря не убивать и преданными быть.

И чистоту хранить в своём родном гнезде,

С заботой обустроив дом, не мусорить везде.

Опасность чуешь — бить или живей бежать,

Внезапно помертвев, не шевелясь лежать.

Создатель не вложил в них разума сполна,

Грущу я, думая: ведь наше горе от ума.

Есть многое, чему нам стоит поучиться,

Какую травку пожевать, чем полечиться,

Как различать, что обойти — что пригодится,

Как не будить того, что и без нас случится.

А если дыбом шерсть, так хочется подраться,

Что лапы чешутся — не лучше ли собраться

И в ночь уйти, в глухой тиши остаться одному,

Застыть, и с упоением выть страстно на Луну.

~ ~ ~

Об именах.

В Австрии популярны не только традиционные имена, но и славянские — что понятно (наследие Австро-Венгерской империи), итальянские (тоже близкие соседи), французские, английские. Часто встречаются Томы, Патрики, Марио, Флорианы, Константины, Мишели, Софи, Элины, Бьянки, Моники. Слышала историю, что какие-то родители-оригиналы хотели назвать сына Люцифером, но им не позволили (есть список запрещённых имён, связанных с религией, названиями фирм, животных, с воинскими званиями — они могут осложнить ребёнку жизнь). Дать имя Икея, Президент, Адмирал, Обезьяна, Мессия, Цианид, Мафия не получится. Если ребёнок родился у иностранцев, и они выбирают имя, вызывающее у регистратора подозрения, то их просят доказать, что такое имя нормально на их родине. Так что имя X Æ A-12 тоже здесь не прокатит.

Имя Адольф — под моральным запретом, травма Второй мировой всё ещё глубока. Хотя в венском Музее военной истории я видела скромную витрину, ему посвящённую. Что было, то было. Интересно, что здесь до сих пор стоят как напоминание уродливые бетонные артефакты тех времён: огромные зенитные башни в милом парке Аугартен в Вене или бункер на окраине посёлка, где я живу. На нём недавно построили наблюдательную площадку, которую так и назвали: «Наблюдательная площадка на бункере». Встречались мне в австрийской глубинке и памятники на братских могилах, где выбиты имена похороненных вместе австрийских и русских солдат. Вот так.

~ ~ ~

Занимательная топонимика.

Порой очень увлекательно бродить по улочкам и читать на табличках их названия. В них и история, и география, и традиционные занятия жителей, и имена тех, кем они гордятся. В каждом местечке обязательно есть главная улица (Hauptstraße); если позволяет рельеф, то она делится на верхнюю и нижнюю (Obere Hauptstraße и Untere Hauptstraße). Рядом проходит железная дорога — непременно Bahnstraße. Конечно, никак не обойтись без Kirchenplatz, Kirchenweg или Kirchengasse. Видишь Gartengasse, Obere Gärten, Untere Gärten — сразу понимаешь, что здесь живут садоводы, а на Kellergasse — винные погреба, что же ещё. Wiesenweg пролегает рядом с лугами, а Seegärten ведёт к озеру. Ну а чем занимаются по соседству со Sportplatz, каждому ясно. В общем, «пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную и на Тенистой улице я посижу в тени».

В новых районах особенно не заморачиваются и называют улицы просто: Josef-Haydn-Gasse, Wolfgang-Amadeus-Mozart Straße, Johann-Strauß-Weg, Franz-Liest-Straße, Franz-Lehar-Gasse, Ludwig-Van-Beethoven Weg, Emmerich-Kalman-Gasse и далее по списку. Не надо и в книги заглядывать, читай себе названия и получишь образование.

~ ~ ~

Однажды, много лет назад, я задумала совершить нисхождение с горы Каленберг в Вене. Хотя она и называется Лысая гора, ведьмы там, к счастью, не водятся. Подготовительный этап — восхождение — я осуществила на автобусе, а вниз спускалась по прелестной тропе Wanderweg. Здесь, в Австрии, таких вандервегов — видимо-невидимо: бегут, петляют и вьются сквозь леса, виноградники и луга, ведут в далёкую даль.

Внизу — спокойный Дунай и сонная Вена в дымке… А в душе — умиротворение и покой. Спускалась — мимо церкви и старинного кладбища, где надгробные камни с ангелочками тесно приникли к головокружительному склону, хватаясь за кусты, чтобы удержаться:

Здесь покоится в Боге

Анна Майер

род. 3 мая 1821 — сконч. 14 июля 1840

Тихая, благочестивая душа.

Бог призвал её домой.

Обогнула виноградники, вышла на дорожку, змеящуюся вдоль ручья — и неожиданно встретила там… Бетховена.

Он вообще-то хорошо наследил в Австрии — в любом уважающем себя местечке неподалёку от Вены найдётся дом с табличкой: «Здесь жил Бетховен». Говорят, это потому, что он был неуживчивым, шумным, да ещё и слух плохой. Музыка грохотала, хозяевам не нравилось — вот он нигде надолго и не задерживался. Ну, по крайней мере, живёт такая байка. Может, это и апокриф.

Прошла через очаровательный, почти пасторальный район — и это в столице! Вокруг — красота: сады, воздух, птички щебечут...

И вот — чудный домик с идиллическим двориком: цветочки, герань. Именно здесь квартировал Бетховен. Нашла-таки!

Я спокойно отношусь к Баху. Признаю грандиозность, мощь его фуг, их строгость и величие. Но — сердце не замирает.

А вот Бетховен… да. Всегда взъерошивает и тормошит чувства! Его музыку не втиснуть в орган или клавесин, она — вулкан, огонь, бунт, страсть, неистовость, отчаяние и… неожиданная, тихая, меланхоличная нежность.

В невыносимо тяжёлый момент моей жизни, когда душевная боль буквально расплющивала меня и не давала дышать, я почему-то цеплялась за Бетховена — снова и снова слушала «К Элизе» и Адажио из Пятой сонаты. И боль на время утихала.

 «К Элизе» — одна из моих любимых. Она проста, прозрачна и трогательна. В ней — и грусть, и свет, и лёгкость, и печаль. Переливы — как мягкие прикосновения к руке любимой. Мудрая нежность взрослого человека, на которого снова робко взглянула любовь.

~ ~ ~

Прочитала новости о футбольном чемпионате (не смотрю, меня иногда привлекают только фрагменты финалов), взглянула на фотографию вконец расстроенного Криштиану Роналду и вспомнила, как однажды мы добрались до острова Мадейра в Португалии и провели день в Фуншале, откуда он родом.

Португальцы открыли остров в далёком XV веке, основали город и дали ему имя, которое происходит от слова «funcho», или фенхель по-португальски, которого здесь было тогда видимо-невидимо.

Фуншал — это кудрявые горы, ярко-голубой океан, мягкое тепло, три реки, спешащие вниз к океану, крутые узкие улочки, черепичные крыши, прекрасный собор, парящий над городом, трудяга-фуникулёр, бесконечные виноградники высоко, под солнцем и, конечно, вино Мадейра.

Город взбегает прямо в гору, отталкиваясь от каменистого берега, и по улицам бывает тяжеловато ехать вверх и страшновато спускаться вниз.

Но самым большим потрясением стало то, что на следующий день после того, как мы там побывали, на город обрушился шторм: ураганный ливень быстро переполнил реки, вода и сель хлынули с гор и пронеслись по улицам, унося в океан людей и постройки. Жуть!!!

Повезло нам — разминулись со стихией. Она бушует не только на футбольных трибунах.

~ ~ ~

Морской вид, Айвазовский, 1895 год.

Вспоминаю «свою» волну —

огромная, сильная,

она мягко подняла меня вверх

и понесла на своих плечах.

Восторг… Наслаждение… Счастье...

И вдруг заволновалась,

вздыбилась… покатилась к берегу —

стремительно, яростно…

Я была ничто —

целиком в её власти.

Перепутались верх и низ,

и всё стало — хаос!

Но тут она, теряя силы,

разомкнула руки,

отпустила меня,

толкнула к берегу,

закружила в безумном хороводе

песка и мелкой гальки...

Я сидела в полосе прибоя,

окутанная пеной,

оглушённая, ошеломлённая,

родившаяся заново.

Помню до сих пор. Очень ясно.

Всё: притихшую воду, солнечные блики,

человека, протянувшего руки,

чтобы помочь.

А было это —

в далёкой-далёкой юности.

~ ~ ~

И кто только придумал эти тополя? Нет, в общем-то — я ничего против них не имею. Дерево как дерево: растёт быстро; воткнул палку — и больше никаких забот — cама заколосится. И тень дают — так приятно побродить под ними, протянувшими друг другу ветви у тебя над головой: уютно, покойно, прохладно…

А когда по весне они выбрасывают свои серёжки — вдруг, однажды утром, выйдешь: все дорожки-тропинки усеяны зелёными веточками соцветий. Такими… клейкими, маслянистыми, пахучими. Наступаешь — и они приятно похрустывают под ногами. Втянешь носом воздух — и ноздри защекочет их свежий, терпкий, бодрящий, смолистый дух. Правда, дома потом приходится отмывать подошвы, но это — не самая страшная расплата за удовольствие похрустеть…

Но вот в июне в них точно вселяется бес, и они принимаются извергать облака пуха — прямо какая-то безумная пуховая фабрика: пуховики бы набивать.

Ох уж этот зловредный, вездесущий тополиный пух: он забивает глаза и нос, превращает ресницы в одуванчики, собирается в огромные сугробы во дворе, лениво перекатывается по дорожкам лёгкими, мягкими «снежными» комьями, взвивается в воздух маленькими, стремительными смерчами у подъездов, а после дождя превращается в сбившуюся, неопрятную, сероватую вату… Каким-то неведомым образом он пробирается в квартиру — коварно прячется, таится по углам и щелям, ловко уворачивается от веника…

А вот когда тополям делают радикальную стрижку — и они стоят безобразно обнажённые, жалкие, угловатые, корявые — не деревья, а чудища какие-то из ужастика — мне становится их безумно жалко. И я жду, когда они снова опушатся и похорошеют.

Нежный белый пух

под моими ногами.

Боязно ступить...

Тихо подкралось лето —

набросило дымный плед.

~ ~ ~

Мы в Раурисе, в земле Зальцбург, вокруг — горы.

Красота: вершины с пятнышками снега, заметно разреженный, чистейший воздух, к которому нужно привыкнуть, пятисотлетние старички-дома. Дорога сюда — живописная. Горы — зелёные и кудрявые, на горизонте — голые и суровые. Замки и крепости сторожат окрестности, некоторые выглядят век на XII-й. Монастыри и церквушки примостились на возвышенностях. Городки и посёлки уютно расположились в долинах, дома рассыпаны по склонам гор. Коровки мирно пасутся на круче (как только не скатываются вниз)…

Побродила по задворкам городка, встретила симпатичные домики, старинные хозяйственные развалюшки, любовно и обильно украшенные владельцами сараюшки, приткнувшиеся на заднем дворе.

Медали на двери — это награды, полученные за рекордные достижения рогатых подопечных. 5000 кг молока в год, это даже представить себе сложно. Прямо не корова, а целая молочная фабрика! Есть чем гордиться. Надеюсь, он своих Бурёнок (или как тут они зовутся — Лизхен? Гретхен?) поздравил и побаловал чем-нибудь вкусненьким.

Старые зеленоватые камни, из которых здесь веками строились дома, хозяева бережно сохраняют. Эта горная порода прочная, вроде гранита, если не ошибаюсь — гнайс. Его не слишком сложно добывать, поскольку он в этих краях выходит на поверхность. Смотрится очень необычно, неровно, рельефно, брутально и, как любит говорить внук, «слишком красиво».

А вот чего здесь нет вообще — так это комаров. Представляете? И сетки на окнах не нужны.

Временами дождит, 

Облака укрывают вершины, 

Клубятся, тяжелеют, опускаются в долину, 

Тихо постукивают капли по крыше, воздух влажен и свеж. 

Как же я люблю горы! 

С той самой первой минуты, 

Как они открылись передо мной, шестилетней, – 

Зелёные, округлые, мягкие,

такие меня умиротворяют.

Раздетые, скалистые, 

С укрывшимся в трещинах снегом,

Такие дают мне крылья и безмерно вдохновляют. 

Угрюмые, тёмно-синие, мощные,

такие меня околдовывают.

Фото разных лет.

Не подумайте, что дядя в тирольской шляпе, пиджаке, кожаных штанах и гетрах тронулся умом или позёрствует. Всё это не только традиционный альпийский костюм, но и, на удивление, практичная одежда.

Шляпы из фетра и защищают от солнца и дождя. Перья, цветы или другие украшения шифруют социальный статус, местность или даже личные победы владельца. Кожаные штаны очень прочны и долговечны и хорошо держат тепло. Гетры защищают ноги от холода или, не дай бог, травм. Пиджаки шьют из прочной шерсти или сукна — в холодный день непогода не страшна. Украшают, кто как может: вышивкой, металлическими пуговицами, кожей, а цвета подбирают природые — оттенки серого, зелёного, коричневого. Ещё — крепкие ботинки, и в поход!

Здесь частенько можно увидеть, в каком-нибудь особенном ресторанчике, куда туристы не захаживают, местных мужичков в таких костюмах, сидящих за кружкой пива. А кожаные штаны на фермере во время работы — дело обычное.

Это подножье горы Зоннблик (Sonnblick). Редкой красоты место: долина, окружённая пиками-трёхтысячниками — прямо по их зелёным бокам стекают языки снега; огромная осыпь камней, водопады, ручьи, на нежно зелёных лугах пасутся стада…

Мы бродили между камнями, перепрыгивали через узкие стремительные потоки, перебирались по шатким мостикам через широкие. Карабкались по крутым тропинкам, где двоим не разойтись, стояли, расставив руки, в брызгах водопада, лакомились голубикой, попадающейся то тут, то там среди красиво стелющейся горной сосны. Восторг!

Спустились к пансиону, перекусили, кто чем: внук — блинами, сын — редкостным гречишным тортом, я — кайзершмарреном (Kaiserschmarren). Это сладкий омлет с изюмом и сливовым полу-вареньем, полу-компотом. Баек о происхождении этого названия много, но австрийцам особенно приятна та, что приписывает особенно нежную к нему любовь кайзера Франца-Иосифа. Я кайзера категорически поддерживаю!

Пообщались с козами — они там довольно миниатюрные; у патриарха борода тёмно-коричневая, окладистая и ухоженная. Сын долго гладил его и вроде отмыл потом руки, но не тут-то было — в машине всё равно стояло амбре. Одно слово — козёл.

В пруду с проточной водой плескалась форель. Два молодца забросили сеть и, держа её с двух сторон, подогнали рыбу к берегу. Дальше всё просто: выловили сачком, достали, оглушили, отправили в ведро.

Смельчакам разрешили подержать увесистую рыбину в руках и даже сунуть пальчик в её зубастую пасть. Но я бы такое не рекомендовала. Однажды сунула — и долго не могла вытащить: зубки-то с наклоном внутрь. После экзекуции форель плывёт на кухню.

Как вы думаете, почему иногда вход на высокогорные тропы делают узким, изобретательно перегораживая его всевозможными способами? А для того, чтобы заблудшие высокогорные коровки, вообразившие себя скалолазами, не просочились на эти тропы и не переломали себе ноги.

Воскресенье выдалось сказочно ясным, и наши взрослые отправились покорять гору Зоннблик (Sonnblick) высотой 3105 метров. А мы с внуком легко покорили 1780 метров — помог фуникулёр. Насладились красотами и надышались целебным воздухом.

Потрясающе и духоподъёмно! Коровки, не ведающие, какое им выпало счастье, лениво и меланхолично жевали альпийскую травку…

Мы, люди опытные, отправились туда с утра пораньше, нагулялись, а когда толпы жаждущих приобщиться начали вытекать из кабинок фуникулёра и затоплять окрестности, мы уже спускались вниз.

Перед сном глаза закрываешь, а в них — горы, горы, горы… И тут же отключаешься. И что характерно: АД и ЧСС — как у космонавта.

Hütte — хижина или домик в горах, где можно отдохнуть, перекусить и переночевать. Еда там незамысловатая: пастушья колбаса и сыр, чёрный хлеб, кое-где суп и даже собственноручно испечённый яблочный штрудель (ооочень вкусный!). Если вас занесло совсем высоко, там всё устроено попроще: есть где прилечь — и слава богу.

Мы поднялись на маленьком, юрком автобусе. Местечко чудное, живописное, настоящее. Дом старый, даже засовы на калитках — деревянные, аутентичные. Рядом хозяйство: хлев, коровки, кролики, свинки (оборудование внутри современное). Всё семейство при делах: кто туристов кормит, кто посуду моет, кто коров доит.

Пошли по тропинкам, где альпийские коровы-экстремалки ходят туда-сюда, вверх-вниз. Оказалось, пройти не так-то и легко. На склоне нашли ягодки и цветочки, которые коровы ещё не успели обглодать. В небольшом ельнике внук отыскал даже белые грибы. Требовал собрать их на суп — я не рискнула. Зато рискнула забраться по камням на середину бушующего потока, чтобы сделать это фото. Было страшно!