ЗАПРЕТНАЯ КНИГА ТЕНЕЙ БЕСПЛАТНО

Я стою на пороге зала в «Сириус Арене» в Сочи, и сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Сегодня был очень важный день для меня. 

Передо мной раскинулся огромный спортивный зал, залитый ярким светом ламп, отражающимся от полированного деревянного пола. В центре несколько татами, аккуратно разложенных, с четкими белыми линиями, обозначающими границы боевой зоны.

Вокруг татами ряды трибун, пока еще полупустых, но уже слышны голоса зрителей, которые постепенно заполняют места. Воздух пропитан запахом спортивного линолеума и легким напряжением, которое, кажется, можно потрогать руками.
Вокруг меня десятки людей. Тренеры в строгих костюмах или клубных куртках что-то обсуждают с судьями, показывая на планшеты с расписанием. Спортсмены, такие же, как я, разминаются в углах зала: кто-то делает резкие удары в воздух, кто-то растягивается, а кто-то просто стоит, закрыв глаза, будто собирается с мыслями.

 Я вижу своих потенциальных противников – крепких, сосредоточенных девушек, в белоснежных кимоно с разноцветными поясами. Одна из них, высокая брюнетка с черным поясом, ловит мой взгляд и коротко кивает, как будто говоря: «Увидимся на татами». От этого взгляда по спине пробегает холодок, но я заставляю себя выпрямиться. Мне нужны все мои силы, чтобы собраться перед спаррингом.

Сегодня я проходила аттестацию на получение второго дана. Обычно это давалось мне легко. Но не сегодня.

Три недели назад умерла моя бабушка, единственная, кто действительно мне был дорог. Человек, который не пропустил ни одного моего спарринга. Человек, который взвалил на себя всё бремя ответственности за ребенка, оставшегося без родителей в пятилетнем возрасте. Именно она забрала меня к себе и взяла опеку, после того как моих родителей просто зарезали во дворе нашего дома поздним вечером.

 Именно бабушка поддержала моё желание заняться карате. Она, как никто, понимала мою страсть и желание уметь защитить себя и своих близких. Именно этим желанием я горела последние пятнадцать лет. Но теперь я одна, совершенно одна против целого мира.

Три недели без бабушки — это не просто горе. Это провал в рутине, в привычном ритме жизни, в том самом внутреннем стержне, который держал меня на плаву. Я перестала есть нормально. Спала по два-три часа, ворочаясь в постели с пустым взглядом в потолок. Тренировки делала на «автопилоте», лишь бы не стоять на месте.
А за неделю до аттестации началась сильная мигрень — та, что давила на виски, как тиски, и заставляла тошнить по утрам. Я списала это на стресс. Купила обезболивающее, запила водой из фонтанчика в зале и пошла дальше.
Но на самом деле… у меня уже началось внутримозговое кровоизлияние. Медленное, почти незаметное. Врачи потом скажут, что, скорее всего, это последствие недиагностированной аневризмы — врождённого слабого участка сосуда в головном мозге.

У многих она есть годами и не даёт о себе знать… пока не лопнет.
Я чувствовала слабость. Иногда перед глазами мелькали чёрные точки. Но я не позволила себе остановиться. «Бабушка смотрит», — говорила я себе. «Она ждёт, когда я подниму руку вверх как победительница».
А на самом деле… она уже не ждала. И я шла на арену с телом, истощённым горем, и мозгом, в котором тихо росла смерть.

Мои чувства – это смесь страха и возбуждения. Руки слегка дрожат, пока я завязываю пояс потуже, но в груди горит огонь – я готова доказать себе и всем, на что способна. Каждый звук, шорох кимоно, гул голосов, стук чьих-то шагов, кажется громче, чем обычно, как будто время замедлилось перед боем. Я знаю, что сейчас всё зависит от меня: от того, как я соберусь, как вспомню все тренировки, как смогу предугадать движения соперника. Делаю глубокий вдох, чувствуя, как напряжение превращается в решимость.

И вот объявляют мою фамилию, я делаю шаг на татами, чтобы встретиться с вызовом лицом к лицу. Моих противников ровно двадцать, и мне предстоит сразиться с ними по очереди со всеми. В карате такой спарринг называется кумите.

…

Я стояла на краю татами, переводя дыхание после предыдущего спарринга, пот стекал по лбу, а мышцы ныли от напряжения. Шестнадцать соперников позади, каждый бой был для меня как маленькая война, но я держалась, чувствуя, как адреналин подстёгивает меня идти дальше. И вот, поднимаю глаза и на татами выходит она, та самая брюнетка с черным поясом, которая раньше коротко кивнула мне. Её взгляд теперь не просто спокойный, он острый, как лезвие, и в нём читается холодная уверенность. Сердце сжимается, но я стискиваю зубы и шагаю вперёд, готовясь к семнадцатому бою.

Мы кланяемся друг другу, как того требует ритуал, но в воздухе витает что-то тяжёлое, почти осязаемое. Судья даёт сигнал, и бой начинается. Она движется быстро, её удары словно молнии, каждый блок отдается болью в моих руках. Я пытаюсь отвечать, выцеливая бреши в её защите, но она словно предугадывает каждый мой шаг. Толпа вокруг затихает, слышен только стук наших шагов по татами да резкие выдохи при ударах. И вот, в один момент, я делаю ошибку и чуть медленнее ставлю блок, открывая голову. Её нога взлетает в воздух с ужасающей скоростью, и я вижу, как она несётся ко мне, словно пушечное ядро, но не успеваю уклониться.

Удар пришёлся точно в висок, в то самое место, где сосуд уже был истончён, готовый лопнуть. Не будь у меня аневризмы, я бы просто потеряла сознание.
Но в этот момент кровь хлынула прямо в мозг, разрывая ткани, перекрывая дыхание, гася сознание навсегда. Это был не просто неудачный удар. Это был последний кирпич в стене, которую горе построило за три недели.

Удар был как взрыв. Мир вокруг вспыхивает белой вспышкой, а затем потихоньку гаснет, будто кто-то выключил свет. Боль раскалывает череп, но длится лишь долю секунды, прежде чем всё растворяется в пустоте. Я не чувствую, как падаю, не слышу криков толпы, не вижу, как судья бросается ко мне, а моя соперница замирает, её лицо впервые теряет холодную маску, сменяясь ужасом. Моё тело безжизненно лежит на татами, кровь медленно растекается из-под головы, окрашивая белую разметку в багровый цвет. Зрители на трибунах встают, кто-то кричит, кто-то закрывает лицо руками, а врачи, расталкивая всех, бегут к центру арены, но их движения уже кажутся замедленными, бесполезными.

Для меня время остановилось. Мир, который я знала – яркий, полный борьбы и надежд, исчез в один миг. Как будто через толщу тумана я видела, как моя семнадцатая соперница стоит над моим телом, её руки опущены, а взгляд пуст. Она не хотела этого, но сила её удара оказалась роковой. Тишина в зале сменяется гулом голосов, кто-то плачет, кто-то шепчет молитвы, но меня уже нет, чтобы услышать это. Жизнь, полная мечтаний о победах, оборвалась на этом татами, под ярким светом ламп «Сириус Арены», светом, который резко вспыхнул вспышкой, и я почувствовала что-то мокрое под своим телом, и в то же время сильная боль разорвала мою голову.

Я попыталась привстать, осознавая, что сознание ко мне возвращается, глаза никак не хотели разлепляться. В ту же секунду я поняла, что вокруг подозрительно тихо, не слышно ни толпы, ни разговоров окружающих. Я сделала усилие и открыла глаза. Я всё так же лежала на спине, только надо мной висело небо, серое небо, которое, как будто вот-вот, собиралось обрушить на меня капли дождя…

Я медленно повернула голову вправо и на расстоянии вытянутой руки увидела орка.
ОРК! Настоящий: зелёная кожа, торчащие маленькие клыки, заострённые уши. На губах у него запекшаяся кровь. Он был мёртв.
Я успела разглядеть его одежду. Это было грубое, потрёпанное обмундирование, явно военное.

Повернув голову влево, я увидела намного больше. Прямо передо мной никого не было, но чуть в стороне простиралась страшная картина.
Здесь произошло настоящее сражение. Повсюду лежали тела орков и эльфов. Да, это были именно эльфы: стройные, грациозные даже в доспехах, с длинными светлыми волосами, рассыпавшимися по земле. Даже смерть не исказила их лиц. Они лежали, словно прекрасные бездыханные статуи, будто сама вечность остановилась над ними.
И к моему ужасу, эльфов было гораздо больше, чем орков.

Я попыталась приподняться на левой руке, и тут же острая боль в голове пронзила меня, как удар ножом. Правой рукой я дотянулась до того места, что нещадно ныло и пульсировало. Пальцы нащупали влажную, липкую рану. Из головы текла кровь и теперь было ясно, почему она так болит.

И вдруг до меня начало доходить: это не сон.
Я чувствовала тепло крови, резкую, живую боль, ту самую, что не снилась ни в одном кошмаре. Ни один сон не бывает таким… настоящим.

Но как я здесь оказалась?

Я поднесла правую ладонь к лицу, чтобы убедиться, что она в крови, и замерла.
Это были не мои пальцы.
Они были тонкими, изящными, с гладкой светлой кожей. Никаких мозолей, ни одного шрама. Совсем не то тело, к которому я привыкла за пятнадцать лет тренировок. Мои руки были закалены, перебиты, обветрены… А эти будто высечены из слоновой кости.

На запястье, к моему изумлению, оказался прикреплён крошечный арбалет с единственной стрелой, готовой к выстрелу.

Сердце замерло. Я резко дотронулась до уха и нащупала не привычную округлость, а острый, вытянутый кончик.
Вывод напрашивался сам собой: я не просто в другом теле.
Я к тому же еще и эльфийка. И не просто эльфийка, а воин.

И тогда, медленно и болезненно, как холодная волна, ко мне пришло осознание:
я умерла.
Там, на арене, от удара ногой в висок. Либо сразу, либо позже, в коме. А вселенная, видимо, решила пошутить: взяла мою душу и вложила её в чужое тело, оставив посреди поля битвы, среди мёртвых врагов и молчаливого неба.

«Я умерла», — пульсировала в голове мысль, отдаваясь каждой новой волной боли.

Умерла и очутилась в этом жутком месте. Мире, где существуют орки и эльфы не в книгах, а наяву. И, судя по всему, в этом кровавом месиве из мёртвых тел я осталась единственной живой. Та, чьё тело я заняла, скорее всего, не пережила удара по голове и ушла вместе с остальными.

Что скрывать, я, как и многие, иногда увлекалась чтением фэнтези. Мечтала о магии, дальних странах, загадочных принцах… Но одно дело представить себя попаданкой между страницами, и совсем другое стать ею на самом деле.

Тело сотрясало мелкой дрожью. Но я заставила себя собраться. Расслабляться, ныть, жаловаться, не сейчас. Сейчас главное выжить. Понять, где я, что делать дальше, как выбраться.

И в тот самый миг, когда мне удалось перевернуться на живот и приподняться, упираясь в землю правым локтем, я увидела неподалёку троих орков в военной форме. Они стояли, оглядывая поле боя.

В этот момент к ним подскакал всадник. Судя по доспехам и осанке это, был их командир. За его спиной следовали трое орков.

И вот что меня по-настоящему удивило в этой непонятной ситуации: орки не выглядели так, как я привыкла представлять их. Они были не чудовища с громадными тушами, кривыми клыками и неумолимой злобой в глазах. Нет. Они были похожи на людей, но скажем, на очень мощных, перекаченных воинов с тёмно-оливковой кожей. Лица их выражали индивидуальность: можно было различить их по чертам, по цвету и даже текстуре волос, как и у обычных людей. Это оказалось очень неожиданно.

Я замерла. И к моему ужасу и удаче, услышала каждое слово, как он чётко, без тени сомнения, произнёс:

— Соберите тела наших бойцов и отвезите в лагерь. Тела врагов сожгите. Никто с наших земель их всё равно не заберёт, а нам не нужны болезни из-за гниющих трупов.

Из всего увиденного и услышанного я сделала неприятный вывод: эльфы напали первыми и прямо на территории орков.
Значит, я здесь не просто чужая.
Я — враг.

Я часто читала фэнтези, особенно когда болела и было нечего делать. Помнила, что в таких историях душа попаданца обычно получает воспоминания прежнего владельца тела. Но увы, в моей голове царила пустота. Ни проблеска чужой памяти, ни намёка на прошлое. Только боль, страх… и ощущение, что я одна против целого мира.

Командир и его сопровождение вскоре ускакали, оставив троих орков выполнять приказ: собирать мёртвых в кучи и готовить костры.

И тут до меня дошло: если не убегу сейчас, они меня или убьют или сожгут вместе с остальными.

Я приподняла голову и лихорадочно огляделась, выискивая путь к спасению. Позади начинался лес, густой, тенистый, обещающий укрытие.
Не раздумывая, я медленно развернулась и, стиснув зубы от пульсирующей боли в голове, поползла туда. Каждое движение отдавалось в теле тупой, выматывающей болью. Мышцы дрожали, руки едва слушались, но я ползла.
Расстояние до опушки казалось бесконечным. Приходилось останавливаться каждые несколько метров, чтобы перевести дух. Но останавливаться надолго значило погибнуть.

И в тот самый момент, когда я снова начала медленно ползти по земле, пропитанной кровью, раздался голос:

— Погодите, я что-то увидел. Пойду проверю.

По звуку шагов было ясно, что этот кто-то идёт ко мне.

Я замерла. Затаила дыхание, зажмурилась и постаралась стать незаметной, как мёртвая. Правую руку, на запястье которой висел крошечный арбалет с единственной стрелой, я подтянула к груди, готовясь к худшему.

Орк подошёл, присел на корточки рядом с моей левой рукой и легко приподнял меня за плечо. Наши взгляды встретились.
Я мгновенно приставила ствол арбалета ему к груди, прямо в сердце. Оставалось лишь нажать на спуск.

— Ну что там, Гумр? Опять показалось? — донёсся насмешливый голос одного из его товарищей.

Гумр мельком взглянул на арбалет, потом на меня. В его жёлтых глазах не было ни злобы, ни страха. Только решимость.

— Я отвлеку их, — прошептал он быстро. — Беги в лес. Иначе не успеешь.

Он ловко снял с пояса небольшой мешок и сунул его мне в левую руку. Затем резко встал и направился к своим.

— Да ничего, — бросил он на ходу, уже обращаясь к товарищам. — Как всегда — фантазия разыгралась.

— Ну ты и врун, — хмыкнул один из орков. — Хоть бы раз что-то дельное заметил!

Но Гумр вдруг резко махнул рукой и почти выкрикнул:

— Смотрите! Там, за спиной что-то движется! Похоже на разведчиков!

Орки мгновенно обернулись и, действительно заметив какое-то шевеление в кустах, бросились в противоположную от меня сторону.

Я не раздумывала ни секунды. С хриплым стоном, преодолевая боль, поднялась на ноги и, пошатываясь, потащилась к лесу. Только добравшись вглубь чащи, я позволила себе остановиться и отдышаться.

И тут заметила: в сжатом кулаке левой руки до сих пор зажат мешок, который дал мне Гумр.
Я медленно развязала верёвки и заглянула внутрь. Там лежала буханка чёрного хлеба и фляжка с водой.

Удивлению не было предела.
Почему он помог мне?
Зачем рисковал?
Ответа не было. Лишь тишина леса и тёплый вес спасительного мешка в моих дрожащих руках.
Знакомимся: принцесса Элайна (попаданка Элла).

Я долго бродила по лесу. Удивительно, но силы постепенно возвращались, будто что-то невидимое подпитывало меня изнутри.
Когда я наконец вышла на большую поляну, небо уже потемнело. Посреди неё извивалась пыльная дорога, а на обочине стояла небольшая открытая повозка, а рядом с ней творилось настоящее зло.

Двое огромных орков, одетых не в военную форму, а в грязные, порванные куртки с обрывками цепей и какими-то подвесками, беспощадно издевались над стариками, простыми людьми, явно купцами или путниками. Один из них, с топором за поясом и шрамом через всё лицо, с хохотом рвал мешки, вываливая на землю муку, сушёные травы и чью-то старую посуду. Второй был толстый, с перекошенной ухмылкой, он вытряхивал из сундучка медяки и жемчужины, а потом, не найдя золота, пнул старика ногой в грудь.

Пожилая женщина и её муж, дрожа, прижались друг к другу под колёсами повозки, как загнанные зверьки. В их глазах читался не просто страх, а отчаяние безысходности.

Я не могла стоять и смотреть.
Пятнадцать лет тренировок были не для того, чтобы проходить мимо, пока над беззащитными издеваются чудовища в обличье орков.

Сжав кулаки, я собрала волю в кулак.
Не каждый день выпадает шанс надрать задницу настоящим оркам, — мелькнуло в голове.

Пока я шла к ним, ни один даже не обернулся.
Видимо, в их гнилых головах не укладывалось, что эльфийка осмелится появиться на их земле, да ещё и в одиночку.
Они думали, что здесь их закон.

Я подошла почти вплотную. Орки всё это время стояли ко мне спиной, занятые ограблением.
Первыми меня заметили старики. Они сидели, прижавшись к колёсам повозки, и в ужасе шептали молитвы каким-то своим богам.

Орки почувствовали или, скорее, уловили движение в воздухе.
Одновременно они обернулись.

Ещё за шаг до этого в голове у меня мелькали обрывки «мирного» диалога: «Остановитесь. Уходите. Ничего не трогайте».
Но как только я увидела их лица, все иллюзии рассыпались.
Налитые кровью глаза, перекошенные ухмылки, небольшие клыки, торчащие изо рта… Это были не воины. Это были звери в доспехах.
И в ту же секунду я поняла: кто-то сейчас умрёт.
Только бы не я.

Не прошло и мгновения, как ближайший орк с рёвом бросился на меня с грубым топором, украшенным изящными гравировками, будто награбленным у благородного лорда.

Моё тело среагировало раньше разума.
Пятнадцать лет карате не стереть даже смертью.

Это был не спарринг. Не дуэль. Это была резня, начатая ими.
Орк махал топором наугад, пытаясь разрубить меня в щепки. А я как будто танцевала, так легко, как дуновение ветра, но точная, как лезвие.
Моё новое тело будто помнило каждое движение: мышцы напрягались и расслаблялись с невероятной скоростью, а равновесие было безупречным. Это, наверное, возможности эльфов, — мелькнуло в голове.

Второй орк присоединился к атаке, теперь они наступали с двух сторон.
Но их удары были неуклюжи, а движения предсказуемы. Я уходила от одного, отбивала удар другого, скользила между ними, как тень.

И в один решающий миг — резкий рывок, захват запястья, рывок вниз и топор вылетел из пальцев бандита.
Я поймала его в полёте… и впервые с тех пор, как очнулась в этом мире, взяла оружие в руки по-настоящему.

Орки дрались с остервенением одержимых. Их жёлтые глаза, полные ярости, пылали жаждой убийства, и чем дольше я держалась на ногах, тем злее они становились.
Моя стойкость, моя грация, моя нечеловеческая ловкость, всё это выводило их из себя. Они уже не грабили. Они мстили за унижение.

А потом… я почувствовала, как что-то взрывается внутри меня.
Мои глаза застелило красной пеленой. И я сама впала в ярость. Не думала. Не выбирала удары. Просто рвала.

И вдруг повисла тишина.

Я остановилась, тяжело дыша, с топором в руке.
Вокруг ни звука. Ни криков, ни топота, ни угроз.
Я обернулась и замерла.

Передо мной лежали тела.
Обезглавленные. Изуродованные. Вся земля вокруг была залита кровью. Ни одного целого места на их телах, только глубокие рубцы, из которых сочилась тёмная, густая кровь. Головы с застывшими гримасами ярости валялись в пыли, будто упавшие плоды злобы. У одного из глаза торчала последняя моя стрела, выпущенная из арбалета.

От вида этого меня едва не вырвало.
«Дурнота от голода, — подумала я, пытаясь успокоить себя. — И от этой проклятой головной боли».
Но на самом деле это был шок.
Я убила. Не в спарринге. Не в защите. Я убила по-настоящему. И, возможно… с наслаждением.

Ноги подкосились.
Я медленно опустилась на колени, а потом прямо на землю, пропитанную кровью.
Силы уходили. Сознание меркло.
И я поняла, я снова проваливаюсь в темноту.

…

Я приходила в себя медленно и, к своему удивлению, почти безболезненно.
Рядом потрескивал костёр, а в воздухе витал аромат чего-то невероятно знакомого и манящего: тёплого хлеба, трав и дыма. Желудок тут же отозвался громким урчанием.

Я открыла глаза.

Передо мной стояла хижина, самая обычная деревенская: низкие потолки, маленькие оконца под самой крышей, грубая деревянная мебель. На полу лежали самотканые дорожки, на полках стояла глиняная посуда, простая, но аккуратная. Всё дышало уютом и трудом честных рук.

И тут мой взгляд упал на деревянный стол. За ним сидели те самые старики, те, кого я спасла от орков. Они о чём-то тихо переговаривались, склонившись друг к другу.

Я решила дать понять, что пришла в себя.
— Кхм, кхм, — я специально громко прочистила горло.

Они вздрогнули и резко обернулись. Настолько резко, что чуть не опрокинули скамью.
В их глазах мелькнул страх.
Они боятся меня, — поняла я с горечью.
Спасла, а теперь кажусь им чудовищем.

Старушка медленно поднялась и, слегка покачиваясь, заговорила очень тихо, но твёрдо:

— Ты, дитя, упала и больше не приходила в себя. Мы забрали тебя к себе… пока не очнёшься.

— А где я? — спросила я, надеясь ухватиться за хоть какую-то зацепку.

Она приподняла обе брови, будто удивлённая моим вопросом:

— Как где? Да прямо на границе между Империей орков и королевством эльфов. Деревня Горр-Мах. Самая спокойная земля, что ещё не сгорела в войнах.

— Почему спокойная? — не удержалась я.

Старик, не отрываясь от еды, кивнул в сторону окна, туда, где за деревьями угадывался чёрный силуэт гор:
— А потому что за лесом стоит Крепость Железного Клыка. Крепость Гархара, самого генерала. Уж он-то не даст ни бандитам, ни авантюристам из обеих империй шалить у самой границы.
— Гархар? — переспросила я, и сердце чуть участило ход.
— Ага, — подхватила старушка, наливая в кружку тёплое молоко. — Жестокий, говорят. Но честный. У него закон простой: переступишь через чужой порог с оружием, отвечаешь головой. А кто работает, торгует, кормит детей, тот под защитой. Даже эльфы знают: пока Гархар держит линию, здесь, хоть и на грани, но мир.
— Тогда почему на вас напали? — не удержалась я, и в голосе прозвучало осуждение. — Если он такой строгий, если все боятся его закона — откуда эти двое бандитов?

На миг старики словно втянули головы в плечи. Долгая пауза. Потом старик тяжело вздохнул:

— Эх, дитя… Не всё так гладко, как хотелось бы. Войны идут годами, а с каждым перемирием рождаются всё новые мародёры и среди орков, и в лесах эльфов. Гархар часто отбывает ко двору, Валгар его брат и Император зовут, совет требуют. А в его отсутствие… кто-то решает, что можно нарушить закон.
— Особенно если думают, что никто не заметит, — тихо добавила старушка.
— Нам просто не повезло, — сказал старик. — Но ты оказалась рядом. Мы никому не скажем о тебе. Но ты должна уйти, как можно скорее — он посмотрел на меня с благодарностью и явным переживанием.
— Орки не прощают эльфов, — старушка сжала руку мужа. — Слишком много крови пролито. Слишком много пепла в глазах.
— А тела тех двоих… — старик понизил голос, — патрульные уже, наверное, нашли их. Скоро приедут сюда. Будут спрашивать, копать, искать следы. И если найдут тебя…
Он не договорил. Да и не надо было.

— Так что, дитя, — прошептала старушка, — не задерживайся в Горр-Махе.

Горр-Мах… Название деревни ничего мне не говорило. Но уже от одного упоминания эльфов внутри потеплело.

Значит, я недалеко. Осталось только пересечь границу и, может быть, найти ответы.

— А далеко до земель эльфов? — осторожно уточнила я.

— На лошади пару дней. Пешком дня четыре, не меньше — сказал старик.

Четыре дня.

Сомневаюсь, что они отдадут мне коня, да и не хочу оставлять их без единственной живности в такой глуши.

Я легко села на кровати и тут же мой живот предательски заурчал. Громко. Так громко, что старики переглянулись и тут же оживились.

— Ну вот, — улыбнулась старушка, — душа очнулась, теперь очередь тела заговорить!

Они пригласили меня к столу, и я не стала отказываться.

На деревянной доске лежали: ломти чёрного хлеба, куски острого сыра, вяленое мясо с ароматом дыма и пряных трав и кружки парного молока.

Я ела быстро, почти жадно. Не потому, что забыла манеры, а потому что жива, и тело требовало сил.

Каждый укус будто возвращал меня в себя чуть больше, чуть крепче.

Старики поначалу смотрели настороженно, но постепенно их напряжение спало. Плечи опустились. Даже улыбки мелькнули.

Видимо, они наконец поняли, что я не угроза.

Хорошенько перекусив, я собралась в дорогу. Старики были так добры что дали мне целый мешок с провизией. На пару дней хватит.

Я вышла из их домика и прошла за калитку. Обернувшись, увидела стариков стоящими плечом друг к другу. Они махали мне рукой, а на лицах их застыла тоска и тревога.

Как я поняла из рассказа Крепость Железного Клыка была прямо за лесом, к сожалению, прямо за ней и сама граница. Необходимо пройти мимо крепости незамеченной и перейти к «своим».  

За спиной уже были целые сутки пути. Я шла только по лесу, никаких троп и дорог, а то можно было наткнуться на патруль или стражу генерала орков. Но тут в отдалении я услышала, как хрустят ветки под чьими-то ногами, еще через несколько минут стали слышны голоса. Нужно было срочно бежать.

Туман, цепляясь за ветви старых елей, стелился над лесной тропой, как дым после погасшего костра. Я бежала не оглядываясь. Колючие ветки хлестали по рукам, оставляя тонкие царапины, но я не замедляла шаг. За спиной вдруг послышались гулкие крики скорее всего патрульных, мерный топот тяжёлых сапог по хрустящему подлеску. Они заметили меня.

Я рванулась в сторону, там простиралась маленькая речка. Но не успела я сделать и еще пары шагов как из-за впереди стоящего огромного дерева кто-то вышел, и я больно врезалась в него.

Я не шевельнулась. Сердце билось так, что, казалось, его слышно даже сквозь шум ветра, будто барабан смерти, отбивающий последние секунды перед падением.

Позади хрустнула ветка. Патрульные вышли прямо к нам как тени, вырванные из леса.

— Генерал Гархар! — выдохнул один из орков, преклоняя колено, явно ожидая приказа.

Это был сам генерал. И надо же было так попасться...

Его взгляд не покидал моего лица. Не моргнул. Не дрогнул. Только зрачки чуть сузились, как у хищника, заметившего добычу, которая не должна была оказаться здесь.

Он стоял передо мной. Не просто воин, а живая гроза.

Зелёная кожа была не тусклая, а словно окрашенная в яд, она блестела под серым небом, как чёрный металл. Длинные, растрёпанные волосы падали на плечи почти по-человечески, но это лишь делало его страшнее. Его лицо... Оно было живым воплощением ненависти. Жёлтые острые глаза, горящие, впились в меня так, будто хотели прожечь до костей. И свежий шрам, красный, как кровь, только что пролитая, резал щёку от брови до скулы.

Он не просто смотрел, он сжигал. Каждый уголок его лица: сжатая челюсть, нахмуренные брови, горящие зрачки. Его глаза как будто говорили: «Ты не должна быть здесь. Ты не должна существовать.»

Доспехи на нем были чёрные, тяжёлые, они не скрывали, а подчёркивали каждую мышцу, каждый вздох. Он был не просто воином. Он был грозой.

И всё же… в этой ярости была странная красота. Жестокая, как клинок, но настоящая. И я поняла, с ним нельзя играть. Его нельзя просить. С ним можно только биться. Или умереть.

Он сделал шаг вперёд. Не медленный, а резкий, почти ударный. Земля под его сапогами словно вздрогнула. Я не отступила, отступление было бы признанием слабости. В моих глазах не было страха. Лишь вызов. И… что-то ещё. Что-то, что заставило его на миг замереть, прежде чем рука потянулась к поясу. К кинжалу. С рукоятью из чёрного серебра, такому же холодному, как его взгляд.

— Принцесса Элайна, — он как будто выплюнул это имя. Его слова сочились ядом, густым, горьким, пропитанным ненавистью. — Дочь короля Лирвенна.

Каждое его слово было как удар кинжалом в грудь. Он знает меня. Точнее знает её, ту в чьё тело я попала. И это не просто ненависть — это как будто личная рана, открытая снова.

Патрульные вскинули копья. Острия блестели в свете пробившейся сквозь деревья луны.

Но Гархар резко поднял ладонь, с таким напряжением, что мышцы на его предплечье вздулись. Его лицо оставалось каменным, но я видела: внутри него кипит ярость. Он лихорадочно обдумывал что-то, толи план, толи стратегию, а может месть.

Он усмехнулся. Медленно. Как игрок, увидевший внезапно раскрытую карту противника и понявший, что может не просто уничтожить её… а использовать.

И тогда резко, без предупреждения, он схватил меня за запястье. Больно. Так, что кости хрустнули. Без возможности вырваться. Его пальцы были как стальные обручи. Я почувствовала, как всё его тело вибрирует от ярости. От раздражения. От желания раздавить меня прямо здесь, на этом мшистом полу, где ещё секунду назад я была свободна.

— Убить бы тебя? — прошипел он, наклоняясь ко мне, так что его дыхание, холодное, с оттенком металла, коснулось моей щеки. — Ты стоишь того, чтобы я лично вонзил клинок тебе в сердце.

И в этот миг меня накрыло. Такой ледяной волной, такой безысходностью, что дыхание застыло в груди, как будто лёгкие сжали железные кольца. Сердце не просто билось, оно дробилось, будто маленькая птица, бьющаяся о стекло в пустом доме. Я не могла пошевелиться. Ни рукой. Ни пальцем. Ни даже вздохнуть глубже.

Это был не просто страх. Это был первобытный ужас, тот, что живёт в костях, в самой спинномозговой жидкости. Тот, что предупреждает: «Не двигайся. Не дыши. Не смотри. Если он почувствует твой пульс, он ударит.»

Мозг кричал: Беги! Бей! Зови помощь! — но тело не слушалось. Оно замерло в мгновенном, безграничном оцепенении, как лесная мышь перед взглядом совы. Я чувствовала каждую пульсацию в своей шее. Мир сузился до его глаз, таких жёлтых, немигающих, бездонных и таких злых.

Я не боялась смерти. Я боялась того, как он её преподнесёт. Медленно. С удовольствием. С чувством выполненного долга.

Но, странное дело, в этом параличе не было стыда. Только ясность. Острая, как лезвие. Если я сейчас шевельнусь, он убьёт меня из ярости.

Так я стояла. Дыша мелко, поверхностно. Не моргая. Не опуская взгляда.
Это была не слабость? Нет. Я выбрала не показать, что я сломлена. Пусть думает, что я горда. Пусть думает, что я безразлична. А внутри меня был лёд и тишина. И ожидание удара.

Он отпустил меня, лишь чтобы тут же грубо толкнуть в плечо. Я пошатнулась, потеряла равновесие и упала назад, прямо в руки патрульных. Те мгновенно схватили меня под локти, их железные пальцы впились в кожу, больно, безжалостно.

— В Крепость Железного Клыка, — бросил он, не повышая голоса, но каждое слово прозвучало как приговор.

Меня связали и поволокли прочь сквозь лес, сквозь колючие ветви, что хлестали по лицу, как плети, сквозь корни, цеплявшиеся за ноги, будто руки призраков, не желающих отпускать.

А он остался стоять. Даже не двинулся с места. Высокий, неподвижный, как изваяние из зелёного камня. Его кулаки были сжаты до белизны, а в глазах всё ещё полыхала та же ярость, такая глухая, не остывшая, готовая в любой момент вырваться наружу.

Он сказал — «в Крепость Железного Клыка».

И я знала: это конец. Для меня это точно была ловушка, дверь, которая только что захлопнулась за моей спиной. И ничего хорошего меня там не ждало.

Когда лес закончился мы вышли к дороге. На обочине стояла телега, грубо сколоченная из брёвен, на четырёх массивных колёсах, обитых железом. В ней явно лежала добыча. Трупы оленей, волков, чёрного кабана с клыками длиной в ладонь. Они были всё ещё тёплые, истекающие тёмной кровью. Рядом лежали свёрнутые шкуры: серые и рыжие. Какие-то мешки, видимо с травами, были сложены у борта, перевязаны кожаными ремнями. Всё это было грузом охотничьей удачи, а теперь еще и моей тюрьмой.

Меня с силой посадили на телегу. Я приземлилась на мокрую солому, пропахшую кровь. Руки и ноги уже были стянуты грубой верёвкой. Не обычными узлами, а затяжками, так что каждый поворот головы, каждое дыхание отзывалось жгучей болью в запястьях и лодыжках. Кожа уже натерлась до крови.

Увидев кожаный мешок у меня за спиной, один из патрульных, без каких-либо вопросов и оправданий, сорвал его с моих плеч.

Я не стала кричать или просить его отдать мне мешок. Просто смотрела, как он переворачивает его, высыпая содержимое на землю. Хлеб упал в лужу. Сыр приземлился в грязь. А фляжку он открыл и сделал пару глотков. Потом бросил её обратно, пустую, в телегу. Она отскочила от ноги мёртвого оленя и замерла, как насмешка. Туда же полетел мой наручный арбалет.

…

Путь занял почти сутки.
Сначала были сумерки. Золотисто-серые, как пепел в остывшем очаге.
Потом ночь. Чёрная, без луны. Только иногда появлялись звёзды, такие острые, холодные, как кинжалы.
К утру нас встретил серый рассвет, туман, цепляющийся за скалы, как пепельное покрывало.

Я сидела, привязанная к одному из бортов телеги, среди мёртвых тел. Каждый прыжок колеса по ухабу, по корню, отдавался в позвоночнике, как удар копьём. Кровь животных стекала по доскам, касаясь моих ступней. Такая липкая, уже тёплая от дня, но не от жизни. Шкуры шевелились от ветра, как будто внутри всё ещё билось сердце. Волк, лежавший у меня под ногой, казалось открывал глаз, мутный, стеклянный и я вздрагивала, забывая на миг, что он мёртв.

Генерал ехал впереди на крупном вороном коне, его седло было украшено бронзовой чеканкой. Он почти не оборачивался. Только один раз, когда телега застряла в ручье, и стражники, ругаясь сквозь зубы, толкали колёса, утопающие в грязи. Он остановился, снял перчатку, провёл ладонью по шее коня и бросил на меня один-единственный взгляд.
Уже не такой злой. Скорее оценивающий.
Как будто проверял: жива ли я ещё?

Я ответила тем же. Посмотрела прямо в его глаза и чуть приподняла подбородок. Хотелось ему ответить: не дождёшься. Не умру так легко.

Он на миг задержался будто услышал. Потом отвёл взгляд. Безэмоциональный. Холодный.
И мы поехали дальше.

Голод пришёл к полудню. Сначала была пустота в животе, потом, началась дрожь в руках, потом рев в животе, казалось заглушающий даже скрип колёс. Жажда была хуже: язык прилип к нёбу, губы потрескались, и каждое глотательное движение давалось с болью. Стражники спокойно пили из своих фляг, не пряча этого. Один даже поставил фляжку на край телеги, прямо у меня перед глазами. Вода плескалась в ней, отражая серое небо.

Я закрыла глаза. Но не от слабости, я выбрала быть сильной и не показывать, что мне плохо.
Пока телега скрипела, лошади тяжело дышали, а ветер нес с гор запах снега и камня, я тихо, но чётко повторяла про себя:
Держись. Ты справишься.

А впереди, за изгибом ущелья, наконец, показалась она —
Крепость Железного Клыка.

Крепость вырастала из скалы, будто сама гора родила её. Не построила, а выдавила на свет, как последний, яростный клык чудовища, застывшего в камне. Её башни, острые, как кинжалы, резали серое небо, не прося милости, не предлагая убежища. Вся она была как вызов. Стены, вырубленные в чёрном базальте, казались живыми: они дышали холодом, даже в разгар дня. Тонкий лёд покрывал их, как паутина, как слезы, замерзшие на веках древнего стража. И над воротами был знак, который нельзя было не заметить: разорванный венец, проткнутый мечом. Это был не просто герб, а проклятие, высеченное в камне. Он как будто говорил всем, кто приближался: «Здесь нет корон. Здесь нет мира. Здесь правит железо, и только оно».

 Даже воздух перед воротами был другим, более густым, тяжёлым, будто наполненным шепотом павших, чьи кости теперь служат фундаментом этой твердыни. Каждый камень здесь помнил боль. Каждая трещина помнила предательство. И каждый шаг к этим воротам был шагом в туда, где не было места жалости… и где я, не зная того, уже была обречена.

Я с трудом сглотнула, будто проглотила ледяной осколок.
Но не заплакала.
Только прошептала, почти беззвучно…

— Всё будет хорошо.

Но верилось с трудом.
Знакомимся: Генерал Гархар и Крепость Железного Клыка.

Процессия въехала во двор крепости через огромные чугунные ворота, покрытые инеем, с шипами, как спины драконов. Мы проехали немного и остановились, видимо у парадной лестницы, ведущей в центральную часть. Вокруг кипела работа: повсюду сновали орки в военной форме, простые работники: повара с деревянными подносами, кузнецы в кожаных фартуках, лекари с мешками трав на плечах. Мелькали и обычные жители мужчины и женщины в повседневной одежде: грубоватой, крестьянской на вид, но сшитой из хорошей ткани, аккуратно подшитой, без потёртостей.

И тут меня поразило: большинство орков и мужчин, и женщин, выглядели… приятно. Даже патрульные, что вели меня, были ну, скажем прямо, ничего. У них, в отличие от генерала, ещё торчали клыки, но не уродливые, не громоздкие, скорее, как у хищников среднего размера: острые, но в меру, даже… симпатичные. А женщины-орки высокие, с густыми волосами, зелёная кожа у них переливалась оттенками оливы и изумруда. Для их вида, наверное, даже красивые.

Или это мне уже мерещилось? От голода. От боли в запястьях. От того, что мир начал плыть по краям.

Гархар спрыгнул с коня плавно и легко, будто земля сама поднялась к нему навстречу. Он даже не взглянул в мою сторону, когда бросил патрульным короткую команду — без пафоса, без злобы, просто как приказ, который не требовал обсуждения:
— В темницу её.

Потом он поднялся по широким ступеням из чёрного камня и скрылся за бронзовыми дверями, не оглянувшись.

Меня снова стащили с телеги, на этот раз ещё грубее. Двое стражников схватили за руки и поволокли, будто я была мешком с картошкой, к приземистому зданию с узкими окнами и тяжёлой тенью.

Люди в толпе смотрели. Дети тыкали пальцами. Кто-то крикнул «эльфийская крыса» и захохотал. Кто-то бросил камешек, не в меня, просто для вида, чтобы показать: ты здесь чужая. Их взгляды были полны любопытства, но под ним скрывалось нечто худшее — презрение, холодная ненависть, будто я уже сделала что-то ужасное, просто потому что существую.

Мне было плевать.
Совершенно плевать.

Я так вымоталась, что даже мысли не шевелились. Ни планов побега, ни анализа, только тяжесть в голове, пульсация в висках, жгучая, непрекращающаяся боль в запястьях и лодыжках, будто верёвки вросли в плоть. Глоток воды… Я бы, наверное, и правда убила за него. А про еду даже думать не хотелось. Больше не верилось, что можно есть.

Меня втащили в здание. Тяжёлые двери захлопнулись за спиной, и наступила тьма. Такая густая, влажная, как забытое подземелье. Мы прошли по нескольким узким сводчатым коридорам. В нишах мерцали масляные фитили, их пламя дрожало, будто иссякало с каждым вдохом, как последние удары сердца умирающего.

В конце пути стояла дверь. Её открыли. Меня толкнули внутрь. Грубо. Без предупреждения.

Я упала на солому в углу. Стражники развернулись и ушли. Дверь захлопнулась с глухим ударом, а звук засова, скользнувшего по пазу, прозвучал окончательно, как приговор без апелляции.

Я лежала на спине и смотрела в потолок, которого не видела. Потому что из глаз потекли слёзы, тихо, без всхлипов, просто маленький ручеёк по вискам, прямо на солому.

Мне вдруг стало невыносимо жаль саму себя, до боли в груди. Так захотелось домой. В свою комнату, где свет падал квадратами на пол. Под тёплое одеяло с вышитыми птицами. К бабушкиным рукам, таким мягким, тёплым, пахнущим лавандой и страницами старых книг, которые она читала мне на ночь.

Но я не позволила себе долго раскисать.

Подняла связанные руки и неловко вытерла слёзы кистями, как могла: грубо, неаккуратно, с размазанным следом соли и пыли. Но зато сама.
Потом глубоко вдохнула и стала оглядываться.

Камера была тёмная, как и всё в этой крепости: стены из черного камня, пол точно булыжник, покрытый пылью. Маленькое окно почти под потолком, зарешеченное, пропускающее лишь узкую полоску тусклого света. Солома подо мной была сухая, но пропахшая плесенью и чем-то кислым. В углу, как и ожидалось дыра в полу. Туалет, наверное. И… цепи. Две. С тяжелыми железными наручниками, прибитыми прямо к стене.

Больше ничего.

Я не знала, сколько пролежала так, может час, два, или даже больше. Время будто застыло, как вода подо льдом: прозрачное, холодное, неподвижное. Боль в теле, в голове, в самой глубине груди пульсировала теперь ровно и упорно, без пауз, без передышки. Казалось, ещё немного и я просто исчезну. Не умру, нет. Просто перестану быть. Даже думать стало больно, как будто в черепе шевелились осколки стекла.

Внезапно раздался скрежет засова. Дверь распахнулась.

На пороге стояла женщина-орк. Пожилая такого же возраста, как моя бабушка. В её тёмных волосах серебрились седые пряди, у глаз лежала сеть мелких морщин. Взгляд её сначала был пустым, даже отстранённым, как у того, кто давно перестал удивляться. Но на мгновение в нём вспыхнула искра. Маленькая, едва уловимая, но настоящая. Сострадание.

За её спиной маячил стражник.
— Не возись с ней долго, — сказал он и захлопнул дверь.

Она ничего не сказала. Просто подошла, опустилась на колени и быстрым движением вытащила из-за пояса маленький нож. Несколькими резкими движениями она перерезала веревки на моих руках и ногах.

Я даже испугаться не успела. Ни инстинктов, ни сил не было. Только тупая, гулкая слабость.

Она поднялась.
— Ешь и пей, — тихо сказала. Ещё неизвестно, когда Гархар снова будет… добр.

Вот это — добр? — мелькнуло у меня в голове.
Боги… Куда я попала.

Я попыталась приподняться на локте медленно, с усилием, как древняя старуха, которая уже забыла, как держать спину прямо. Дотянуться до кувшина не получилось. Руки дрожали не просто от усталости, они бились в моих ладонях, как птица, запертая в клетке из собственных костей. Мышцы горели, будто их облили кипятком. Графин казался невероятно тяжёлым. Даже слегка приподнять его было невозможно.

Женщина-орк резко и настороженно обернулась к двери. Потом так же стремительно опустилась рядом, взяла кувшин и поднесла его к моим губам.

Первый глоток оказался резким и неумелым. Вода хлынула в нос. Я закашлялась, давясь, горло сжалось судорогой, глаза тут же заволокло слезами.

Она отвела кувшин, но не убрала его.

— Пей, — сказала она чуть строже, но без грубости. — Неизвестно, когда тебе ещё дадут. Гархар не терпит предателей. Их конец всегда один — казнь.

В её глазах снова мелькнуло то же самое. Это была не жалость. Это было сострадание, такое глубокое, знакомое, будто она сама знала, каково быть слабой перед сильным.

Она снова поднесла кувшин.

Я медленно, с болью в горле, в плечах, в каждой кости, сделала ещё один глоток. Потом ещё. Вода была холодной и чистой, и с каждым глотком она словно вливала в меня жизнь, пусть и на миг, пусть и ненадолго.

Потом она взяла кусок хлеба, он был грубый, чёрный, тяжёлый и, не глядя, спрятала его за мою спину, под солому.

Она должна была унести поднос. Оставить что-то значило подписать себе приговор.

Я поняла. И не смогла сдержать благодарность. Глаза снова наполнились слезами, но я крепко сжала веки. Только не сейчас. Вместо слов я лишь кивнула и прошептала:

— Спасибо.

Она встала, взяла поднос, постучала в дверь. Ей открыли.
Она быстро вышла. Дверь закрылась за ней.

Я снова осталась одна. Но уже не совсем.
За спиной лежал твёрдый кусок хлеба. Во рту остался вкус воды.
А в груди тихо, но упорно зажглась мысль, что хоть кто-то всё-таки видит во мне не только врага.

Я видела, как за окном сменились уже сутки.

Всю ночь меня мучил не сон, а дрёма, она была прерывистая, тяжёлая, полная кошмаров. Я падала в пропасть, задыхалась, кричала изо всех сил, но звука не было, будто кто-то вырвал мне голос ещё до того, как я успела открыть рот.

Тело одеревенело от холода. Каменные стены впитывали тепло, как губка, и отдавали взамен лишь липкую сырость. Я уже начала кашлять коротко, сухо, будто в груди кто-то водил наждачной бумагой по рёбрам.

Наверное, они просто ждут, что я умру от пневмонии, — мелькнуло у меня в голове.

И тут дверь распахнулась так резко, что я подскочила от неожиданности и вжалась в стену. Это было не осознанно. Я вжалась всем телом, будто пыталась раствориться в камне.

В комнату вошёл Гархар. Собственной персоной.

Он выглядел мрачнее, чем раньше. Его скулы двигались под кожей, будто что-то пыталось вырваться наружу. Нижняя челюсть была сжата так сильно, что мышцы на висках вздулись твёрдыми буграми. На шее проступили вены, такие напряжённые, толстые, как канаты перед разрывом. Он остановился в дверном проёме и медленно опустил на меня взгляд, он был тяжёлый, безжизненный, будто плита гробницы, которую уже не сдвинуть.

Внутри я сжалась до размера точки. Но снаружи не показала ни дрожи, ни опущенных глаз. Только подбородок, чуть приподняла, как будто показывая, что я всё ещё что-то значила в этом мире.

Погибать так с музыкой, — пронеслось в голове.

И тогда краем глаза я заметила за его спиной ту самую женщину-орка. Она стояла, не шевелясь, с опущенным взглядом. Такая спокойная и незаметная.

— Приведите её в порядок, — прорычал Гархар, не отводя от меня глаз. Его голос был низким и сдавленным, будто он говорил сквозь стиснутые зубы. — Отмойте. Оденьте. Накормите.

Он произнёс эти слова с таким отвращением, будто отдавал приказ чистить канализацию. И уже начал поворачиваться, чтобы уйти.

— Генерал… — тихо, но чётко сказала женщина.

Он остановился.
Его спина напряглась, будто у зверя, почуявшего угрозу. Он не обернулся. Просто застыл на мгновение весь в ожидании, будто каждая жилка в теле готова была рвануть вперёд или назад.

— …Хорошо, — бросил он уже у самой двери, не глядя назад. — Переведите в комнату для слуг.

И вышел.

Женщина тут же подошла, подхватила меня под локоть и помогла подняться на ноги. Мои ноги совсем не слушались. Если бы она меня не поддерживала, я бы рухнула обратно на пол.

Что-то изменилось? — мелькнуло в голове. Что такого произошло, что меня вдруг решили оставить в живых? И надолго ли?
Вопрос повис в сознании, но сил на него не осталось. Ни на размышления, ни даже на страх.

Мы вышли из того мрачного крыла и снова пересекли двор. Прошли мимо кузницы, откуда доносился звон молота по наковальне, мимо кухни, где кипел котёл и пахло дымом и капустой, мимо орков, которые бросали на меня короткие, острые взгляды, без любопытства, но и без злобы, просто как на вещь, чья судьба уже решена. И вошли в другое здание. Оно было попроще и потише. Там, где, видимо, жили слуги и рабочие.

Комната оказалась на втором этаже. Маленькая, на одного человека. В ней стояли узкая кровать, простой шкаф, низкая тумбочка. В углу стояла маленькая печка. Она уже была тёплой, и внутри тихо потрескивали дрова.

И всё.

Но даже этому я была рада. Уж лучше это, чем солома и дыра в полу. А тепло… После ночи в темнице — это было почти счастье.

— Ванная — одна на этаж, — сказала женщина, усаживая меня на край кровати. — Ты сейчас в женской половине. Мужчин тут нет, можешь не бояться. Ванная там же. Сейчас распоряжусь, чтобы её наполнили.

Едва она вышла, глаза сами собой налились тяжестью. Я медленно, боком, опустилась на подушку и провалилась в сон.

…

Разбудил меня резкий звук: поднос с силой, поставленный на тумбочку.

Я открыла глаза.

Передо мной стояла молодая девушка-орк лет двадцати, не больше. Волосы собраны в аккуратный хвост, кожа её была ярко-зелёная, с лёгким оливковым отливом. Лицо симпатичное, но глаза… В них бурлило презрение. Руки скрещены на груди — поза вызова.

Я ещё не успела ничего сказать, как в дверях появилась пожилая женщина-орк.

— Арха! Что ты тут делаешь? — возмутилась она.

— Да вот, Рагна, стало любопытно, — ответила та, не отводя от меня взгляда, — хотела посмотреть на нашего главного врага.

Она коротко и зло усмехнулась.

— Надеюсь, когда Гархар и Валгар наиграются, они всё-таки убьют её.

И, развернувшись, вышла.

Рагна вздохнула и села рядом на кровать.

— Не обращай внимания. Они все ослеплены ненавистью. Не умеют смотреть на ситуацию под другим углом. Орки… слишком упрямы. И твердолобы. Привыкай.

Я сидела, глядя в пол, и думала: «Когда наиграются», «привыкай»?

Что же они планировали, да еще и вдвоём: издеваться? Бить? Насиловать?

Боги… Я даже не могла представить, чего ждать от этих варваров.

— Поешь, — тихо сказала Рагна. — А потом в ванную. Я тебя провожу.

Я посмотрела на поднос. Хлеб, похлёбка, кусок вяленого мяса. Всё аккуратно, даже почти по-домашнему. Но мысль вспыхнула сама: а не плюнула ли туда Арха? Ненависть-то у неё была ледяная.

Рагна уловила мой взгляд.

— Не бойся, — сказала она твёрдо, почти отчеканила. — Вредить тебе никто не смеет. Это приказ самого Валгара. За непослушание — казнь.

Она посмотрела прямо в глаза:

— Никто.

Я сглотнула.

— Но… почему они тогда не убили меня, я же враг? — спросила хриплым, осипшим голосом — Для чего я им живая?

Рагна на миг задумалась. Потом почти ласково, странно… даже с надеждой, ответила:

— Скоро сама всё узнаешь. Валгар и Гархар ничего, ничего не делают просто так. Но это… — она сделала паузу, — это твой единственный шанс остаться живой.

И в самом конце чуть-чуть, едва заметно, подмигнула.

Я как смогла поела и попила. Хлеб был грубоват, похлёбка чуть пересолена, но каждая ложка будто возвращала моё тело к жизни. Силы и ясность ума начали возвращаться, медленно, неохотно, но они возвращались.

Рагна всё это время сидела рядом на кровати, как молчаливая нянька, следя, чтобы я доела всё. Не строго, а заботливо. И эта её отзывчивость… согревала. Не тело, а душу. Как первый луч солнца после бури.

Потом мы пошли по длинному светлому коридору, несмотря на тёмный камень стен. Окон не было, но в нишах горели масляные светильники, отбрасывая мягкие тени. Я насчитала около десяти дверей. Все одинаковые. Наверное, комнаты для прислуги.