Запретная любовь

«Любви все возрасты покорны»

А.Пушкин

«Любовь — это жизнь, это главное»

 В. В. Маяковский

Таисия Никитична всплеснула руками.

- Я так больше не могу! Я просто не могу в этом дурдоме! Чертовы дети! Будьте вы прокляты, чтобы я еще хоть раз ступила на порог этой школы! Никогда! Прямо сейчас пишу заявление!

Расплакавшись, учительница вылетела из класса, хлопнув дверью. Вслед ей устремилось двадцать пар глаз.

Собственно, наша с Олегом история началась именно с увольнения (или, как выразилась Лидия Максимовна, позорного бегства) математички. Случилось это пятого сентября, когда кто-то (ей-богу Гусев) подложил кнопку с марганцовкой в журнал.

Дело в том, что Таисия Никитична была женщиной очень нервной и аллергичной: она постоянно чихала и сморкалась. Поэтому ее пародировали все, кому не лень, что, разумеется, приводило ее в бешенство. И ежедневно она успокаивала нервы тем, что изо всех сил била классным журналом по первой парте.

Собственно, поэтому в тот роковой день журнал разлетелся в клочья, у математички случился нервный срыв, а выпускной класс остался без учителя.

Нас долго ругали и стыдили. Приходила директриса, пожилая женщина в громоздких очках, качала головой, а Лидия Максимовна грозилась вызвать наших родителей в школу. Но дальше этого дело не пошло.

Почти месяц нам искали замену.

Сначала приходила музычка и пыталась беседовать с нами о великом. Но после спора с Гусевым психанула и решила, что беседовать с нами просто невозможно. Потом была череда учителей русского, химии и даже физкультуры. Все как один, они являлись в класс спустя десять минут после звонка, уныло вздыхали и предлагали:

- Вы молча сидите в телефонах и не мешаете нам, а мы не мешаем вам, идет?

Конечно, такой расклад всех устраивал, поэтому никто не жаловался ни классной, ни родителям, ни еще куда повыше. А потом я заболела.

В конце очередной недели-пытки в честь окончания переезда, с горя и с голодухи я наелась мороженого. И в итоге две недели провалялась дома – среди коробок и прочего еще не распакованного хлама. Пахло известкой и пылью, туда-сюда сновали рабочие, хлопала входная дверь. Покоя, прописанного врачом, не было и в помине. Наверное, поэтому, а может еще и потому, что я совершенно не хотела идти в школу, болезнь моя длилась так долго.

Но, к счастью или нет, ничто не вечно. Я выздоровела, отстояла очередь в детской поликлинике, обзавелась новомодной электронной справкой и явилась в школу на первой неделе октября.

Краснели клены, трепетали на ветру березки, шел противный дождик, а я шла в школу. Коленки подгибались и дрожали. Вроде бы одиннадцатый год, но все равно меня преследовал легкий мандраж.

И мои дурные предчувствия меня не подвели, впрочем, как и всегда.

Сначала все шло хорошо. На входе в школу я встретила Любочку – мою одноклассницу, полненькую невысокую девушку с короткой стрижкой. В присущей ей оптимистичной манере она порывисто меня обняла, обдав ароматом цветочных духов, и радостно заявила:

- Какие люди и без охраны! Алена, я так рада тебя видеть! Выздоровела, да? – весело треща, Люба потащила меня за собой, и мы пристроились к толпе медленно втекающих в школу учеников.

- Ну, вроде того. О, Господи, а это что? – ахнула я, когда мы оказались в холле. С потолка свешивалась огромная оранжевая тыква. Она медленно вращалась.

- Тыква! – хихикнула Люба.

- Настоящая? – опасливо покосилась я наверх. А если такая махина упадет?

- Не, папье-маше. Семиклассники из кружка по рукоделию сделали на той неделе. А потом, ты не представляешь, какой тут цирк был в пятницу, ее пытались повесить!

- А она не упадет? – озвучила я свои сомнения, но Любочка утянула меня к раздевалкам.

- Не упадет! Я говорю, такой цирк тут был! Короче, Лидия (это вообще все ее инициатива была) припахала Семенова, Сидорова и Гусева. Они притащили из подсобки три стремянки, канат и клей, взобрались и давай вешать. А Лидия внизу стоит и ругается: криво, косо, не туда, мальчики! – Любочка забавно скопировала голос нашей классной. Я хихикнула, представив эту картину. А Люба взахлеб продолжала:

- В итоге так вызверилась, что согнала Гусева и сама полезла. В юбке, на шпильках – конечно, свалилась, благо, Гусеву в руки. Вызверилась еще сильнее, покраснела, смутилась. А тем временем вокруг-то толпа собралась, кто-то на видео снимал! В общем, гордо прихрамывая, ушла в закат, а мальчишки еще целый урок возились. Тыква-то тяжелая! Но они ее на совесть примотали. Там такой канат – во! – Люба растопырила указательный и большой пальцы, и я немного успокоилась. На таком, наверное, и бегемота подвесить можно.

- А зачем вообще тыква? – все еще недоумевала я. Еще никогда в нашей школе не вешали тыкв на потолок, поэтому вся эта затея казалось мне немного… очень сильно странной.

- Так Хэллоуин же в конце месяца!

- Э-эм, так мы же никогда его не праздновали. Лидия же всегда утверждала, что это бесовской праздник и «делать вам нечего, учитесь лучше».

- Ну, так это раньше было. А теперь у нас тридцать первого костюмированный бал!

- Вот это я пропустила… - я вытаращилась на Любу, как будто видела ее первый раз в жизни. Девушка хихикнула и сняла шарф.

- Да-да, ты о-очень много всего пропустила!

- Да? Ну, удиви, рассказывай тогда! – Любочка задумалась ровно на секунду, а потом хитро улыбнулась.

- Это все математик новый.

- Да ладно? Нашли-таки! И откуда его такого нового откопали? – округлила я глаза, подходя к зеркалу. Выглядела я в принципе ничего, не считая примятых шапкой волос. Любочка тоже покрутилась перед зеркалом, расправляя оборки на блузе, и достала блеск для губ:

- Тебе надо? – я отрицательно покачала головой. Не люблю помаду: из-за нее нельзя облизывать губы, к ней липнут волосы, есть, опять же, неудобно. Любочка пожала плечами и продолжила говорить. Из-за того, что губы ее в данный момент были несколько заняты, слова звучали растянуто и невнятно.

- Не внаю ув, откопали его или еще откуда дофтали, да только по нему фшя школа шлюни пушкает, как мопшы от жапаха угофения! – оторвавшись от зеркала, она причмокнула сиреневыми губами, заговорщически подмигнула мне и продолжила. – Его зовут Олег Петрович. Молоденький такой, красивый, кудрявый, юморной – ну, просто умница, а не математик! Говорю, по нему все девчонки школы сохнут, особенно Лидия Максимовна. Вот нам повезло, да?

- Значит, это для него бал, что ли? - я скептично хмыкнула. Знаем мы таких – молоденьких и красивых. Ничему не учат, оценки задарма ставят. А у нас ЕГЭ на носу вообще-то. Я-то сдам, а вот как остальные? Роман еще с кем-нибудь закрутит, с той же Максимовной, и «привет» тогда!

- Ага, - Люба довольно кивнула. – Девчонки уже примеряют самые облегающие ведьминские костюмчики и готовы ей горло перегрызть. У Лидии-то формы, естественно, круче! А пацаны делают ставки: у кого больше шансов закадрить математика. В общем, отврат!

Девушка приставила к губам два пальца. А я покачала головой: да тут, похоже, самая настоящая охота на математика. Интересно, а он в курсе?

- Это не любовь, это дикая охота на тебя! – пропела я, а Люба согласно кивнула.

Мы вышли из раздевалок и направились к лестнице. Шли медленно, потому что вокруг образовалась толпа галдящих младшеклассников: их строем вели в столовую. Интересно, зачем их кормить перед уроками? Они что, дома не завтракают?

- Ну-ну, посмотрим мы на твоего математика. А… ты говорила про Семенова. Я думала, он перевелся, его же не было в сентябре, – задавая этот вопрос, я почувствовала, как мое сердцебиение учащается. Ту-дух, ту-дух по ушам. Снова возникло ощущение, что мне не хватает кислорода.

- Да кто его возьмет в технический класс? Он с родителями в Турции отдыхал, - Люба неодобрительно махнула рукой. Внутренне холодея, я спросила:

- Значит, он теперь учится как обычно, да? И он… все еще с Шахматовой, да?

- Сосутся на каждом углу, – буркнула Люба и тут же изменилась в лице. – Ой, не то ляпнула, да? Прости, я совсем забыла, что…

- Неважно, - отбрила я, стараясь, чтобы мой голос звучал равнодушно. Хотя удавалось это почему-то с трудом. – Мне уже все равно. Они свободные люди и имеют полное право делать все, что им заблагорассудится. Лишь бы закону не противоречило.

- Ой, Алена… - вздохнула Любочка, качая головой. Она все поняла, но сказать ничего не успела, прозвенел звонок.

- Ой! А мы сейчас где должны быть? – срочно перевела я стрелки.

Не хотелось бы сейчас рассуждать об этой парочке, хотя я слабо представляла, как вынесу вид обнимающихся Семенова и Шахматовой. С одной Олей я справлялась более или менее хорошо, просто не смотрела в ее сторону и старалась не вспоминать прошлый май. Но теперь… Черт, в моих фантазиях, это выглядело гораздо проще! Но в моих фантазиях и я была другой – смелой, дерзкой, наглой. А еще, где-то в глубине души, я надеялась, что они все же расстались.

- Математика! – хитро отозвалась Люба, выводя меня из пучины невеселых мыслей. – Нам на второй этаж.

Поднимаясь по лестнице, я все сильнее ощущала мандраж и какой-то невнятный страх. Ладони вспотели, дыхание прерывалось, а в голове то и дело возникали майские образы и образы годовой давности. Стыдно признаться, но я боялась встречи с Семеновым.

Сначала Олег Петрович мне не понравился. Этому было несколько причин.

Во-первых, он опоздал. Через десять минут после звонка в кабинет ворвался молодой человек довольно экстравагантного вида. Его кудрявые волосы были взлохмачены и мокры от дождя. Он был в мокрой же зеленой рубашке, в руке держал сумку с вываливающимися оттуда тетрадями, а в зубах зажал сигарету.

Люба поймала мой взгляд и заговорщически подмигнула, мол, что я говорила? Я закатила глаза. Меня больше занимало, куда делся Семенов? Оля, изящная блондинка в терракотовом джемпере, сидела одна. Рядом с Сидоровым место тоже пустовало.

Вроде бы радоваться должна, а я волнуюсь. Хочу увидеть его смазливую мордашку и не хочу одновременно. Одновременно злюсь на него и волнуюсь. Одновременно испытываю противоположные чувства. Все-таки я очень странный человек! Может, не зря он меня бросил и ушел к более… простой? понятной? свободной?

Тем временем новоявленный математик потушил сигарету в пепельнице и подал голос:

- Всем здрасьте! И сразу мой вам совет – не забывайте зонтики! Осень, будь она неладна, заливает. Такие пробки! Так, пишите пока число… кстати, кто мне скажет, что такого необычного в сегодняшней дате?

Болтая как ни в чем не бывало, парень вытряхнул на стол тетради, выудил из недр шкафа полотенце и вытер им волосы. Теперь он стал похож на безумного ученого. Я вздохнула. Каких только чудиков не берут в учителя… Больше желающих что ли не нашлось? Впрочем, неудивительно. Кто поедет работать в нашу дыру?

- Не знаете? А ну-ка, так… а тебя как зовут? Ты новенькая что ли? – внезапно обратился он ко мне. Его карие глаза внимательно меня осмотрели, и я внезапно оробела. Даже задумалась, все ли в порядке у меня с прической. Тогда не знала еще этой его манеры смотреть насквозь.

- Алена…Нет, я болела.

- Весь сентябрь? Подфортило, но отвечать придется. Шуруй к доске, пиши дату.

Я тихо выдохнула, вышла к доске, ощущая взгляды как минимум двадцати пар на своей спине. Первый раз увидели?

Все же интересно, почему Сашки сегодня нет? Может он все же перешел в технический? Тогда это даже еще лучше, значит, мы вряд ли вообще увидимся и…

- Алена, сегодня седьмое! – шепотом подсказали мне с первой парты, выводя из размышлений. Замерла у доски как дура. Хотя почему «как»? Дура и есть.

Я с благодарностью кивнула однокласснице, взяла в руки мел и крупно вывела: 07.10

- Молодец, во времени не потерялась! А теперь, скажи мне, чем эти числа так любопытны? – прогремело сзади, я аж подпрыгнула. Учитель, то есть Олег Петрович, стоял прямо у меня за спиной и задумчиво листал чью-то тетрадь.

- Ну… - я растерялась. Что значит: «необычного»? Числа как числа

- Они простые, то есть ни на что кроме себя и единицы не делятся. Ладно, с пространственным мышлением у вас туго, но это не беда, научим! – учитель захлопнул тетрадь и обратился к кому-то позади меня. - Семенов, заходи, чего в дверях встал? Сегодня кабинет убираешь ты, сам виноват - пришел последним. Алена, а ты пока пиши: вектор а..

А это была вторая причина. Ведь именно так я получила первую в своей жизни двойку. И самое обидное, что тему-то я знала, просто в этот момент в класс сунулась светлая макушка, и я обмерла. Это был Саша Семенов. Он действительно не перевелся.

- Здрасьте, Олег Петрович! Опа, Аленушка, ты уже выздоровела? А мы уже переживать начали! – в присущей ему развязной манере начал парень и даже похлопал меня по плечу. Наглец!

Мое сердце тут же совершило кульбит. К лицу прилила кровь, щеки наверняка покраснели. Хорошо, что не стала заплетать косички. Выглядела бы сейчас совсем по-дурацки, хотя куда уж еще больше? Весь класс в курсе наших с Семеновым отношений, а теперь еще и новый препод тоже. Решит, что я такая же, как Саша, а он полный придурок! Жаль только, я поняла это слишком поздно.

Я готова была взвыть и провалиться под землю, но учитель резко прервал его монолог:

- Семенов, мне показалось, или ты сказал: «Алена, я хочу решить за тебя задачу»? – нахмурился Олег Петрович, между его бровями залегла складка. – Не переживай, у тебя будет возможность продемонстрировать свою остроумие! Я сегодня голодный, а потому злой. Поэтому всех неугодных ожидает жестокая расправа, андерстэнд ми?

- Уступаю даме! – расплылся в ухмылке Семенов, снова похлопал меня по плечу и прошествовал к своей парте. Там он чмокнул Олю в щеку, пожал руку Сидорову и всем окрестным товарищам, а после шумно плюхнулся на стул. Олег Петрович проводил его мрачным взглядом и вернулся ко мне.

- Алена, ты меня слушаешь? Ну-ка, скажи мне, чему равна скалярка?

Но весь урок я думала о Сашке. Все слова и бесчисленные подсказки Олега Петровича прошли мимо меня, и под сочувствующие взгляды одноклассников он поставил мне двойку. Еще как-то странно на меня посмотрел, с сожалением что-ли? Догадался? Конечно, он же математик, у него же аналитический склад ума и повышенные способности к дедуктивному мышлению. Тьфу!

Остаток урока я пребывала в прострации, бездумно чертя на полях тетради треугольнички. За окном снова краснели клены. Вот странные товарищи, краснеют уже в конце августа, а опадают лишь после заморозков. Зато красиво. Совершенно некстати вспомнила, как мы с Сашкой в прошлом году гуляли по скверу. Он дурачился, хорохорился и много шутил. А я много смеялась.

Помню, как стояла под кленом, раскрыв рот от восторга – увидела белку. А он сфотографировал. У меня где-то была эта фотка. Красивая, пожалуй, моя любимая. Я на ней получилась такая счастливая. На фоне алых листьев, с растрепанными косичками и в сбитой на бок шапке, с протянутыми ладонями.

Наверное, нравилась она мне не оттого, что я здесь какая-то особенно красивая, а оттого, что тогда было слишком хорошо. Гораздо лучше, чем сейчас. Гораздо лучше, чем в мае. Тогда все оборвалось как-то резко, в один миг. Остались лишь фотографии.

Не сдержав порыва, я достала телефон, открыла галерею, отлистала на прошлую осень. Это было несложно, так как за прошедшее время фоток в моем телефоне практически не прибавилось. Нечего было запоминать.

На заднем плане что-то говорил Олег Петрович, но я не могла сосредоточиться на его словах. На экране всплывали картинки, а в памяти – воспоминания.

Вот мы с родителями на даче: папа, мама и я. Ездили на выходные в честь очередной годовщины родительской свадьбы, было так весело, так здорово! А в итоге осталось только фото. Папа жарит шашлыки, мама кормит его помидором, а я сижу на скамейке в поношенной спецухе и улыбаюсь в камеру. Рядом лежит бабушкин пес Брук. Он тогда ходил за мной хвостом, потому что я тайком угощала его сухарями, огурцами, мясом - словом, всем, что удавалось стащить со стола.

Нас сфотографировала бабушка. На пенсии она занялась фотографией и очень в этом деле преуспела. Она ведь у нас прирожденный эстет! Эх, хотелось бы мне сейчас ее увидеть, хоть на денечек съездить к ней на дачу. Весь день на морозном влажном воздухе убирать листья, а потом греться у печки, пить чай и смеяться над всякой всячиной. Варенье земляничное открыть…

Увы, сейчас это невозможно. Потому что «у нас нет денег», «туда далеко ехать» и «я готовлюсь к экзаменам». Я расстроенно листнула вправо и тут же замерла. У меня снова перехватило дыхание.

На следующей фотографии мы с Сашкой. Целуемся в парке. Я тогда учила его танцевать вальс, но довольно безуспешно. Он постоянно опускал руки, куда не надо, и все целовал, целовал, целовал…

- Кхм. Убери, пожалуйста, телефон и обрати свое драгоценное внимание на доску, – как гром среди ясного неба прямо над моим ухом раздался голос Олега Петровича. Он говорил негромко, но я все равно чуть не свалилась со стула и мгновенно покраснела.

Конечно же, он все увидел. Черт, как можно быть такой неуклюжей? Теперь точно все понял… А мне почему-то не хотелось, чтобы он знал о том, что было. Его это не касается. Это вообще никого не касается. Но слишком многие уже знают.

После урока я первым делом завернула в туалет. Сбросила портфель, побрызгала на разгоряченное лицо, оперлась о раковину. Из зеркала на меня посмотрела совсем чужая девочка. Ее темные волосы мягкими локонами падали на плечи, по подбородку катилась капля. Ровные густые брови, пухлые губы, чуть курносый нос – в целом, ничего необычного. Ее можно было бы даже назвать красивой. Только чужой.

У меня снова возникло ощущение, что я смотрю на себя со стороны. Что я в зеркале и я внутри – это две совершенно разные девочки.

Та, что в зеркале красива и уверена. Белая блузка подчеркивает ее шею, карандаш и тушь – глаза. А та, что внутри – жутко устала. Она спряталась в вязаный свитер и тихо всхлипывает, прижимаясь к кровоточащему сердцу. Этих девочек объединяет только одно – глаза. Одинаково усталые, темно-серые. Окружающим тяжело вынести этот взгляд. Они невольно задаются вопросом, что же такое с этой девочкой? Что с ней не так?

Эти две девочки существовали совершенно параллельно уже несколько месяцев. А сегодня руки и белая блузка первой окрасились в багровый. Та, что внутри, захлебнулась в крови, не сумев закрыть собой раны. Поглотив ее, алая волна двинулась дальше, сшибая все на своем пути, как цунами, ища выход.

На пальцах первой девочки появились красные капли, слева по блузке потекло что-то горячее. Она растерянно оглядывала себя в зеркале и не могла понять, что же с ней происходит?

Я спустилась на первый этаж. Надо было как-то отвлечься, восстановить плотину пока не поздно. Поэтому я решила заглянуть в столовую. Странный выбор, учитывая насколько отвратительную пищу здесь всегда подавали, но в нашей школе особо выбирать не приходилось.

Из интересных мест здесь была только столовая и библиотека. В последней было тихо и пыльно, поэтому я боялась, что расплачусь, оставшись наедине со своими мыслями. А в столовой частенько разыгрывались настоящие бои и обстрелы едой. К тому же, в этом маленьком аду малейшее промедление и задумчивость грозили неприятными последствиями в виде пюре в лицо или скамейки по ногам. Ну и, авось, на сытый желудок мне в голову перестанут лезть всякие идиотские мысли!

Так размышляла я, спускаясь по лестнице. Но прогадала.

В коридоре прямо напротив столовой, вжимаясь в окно, Семенов страстно целовался с Олей.

- О, Алена! – Семенов оторвался от девушки и улыбнулся мне. Оля тоже скривила свои вишневые опухшие губы в улыбке.

- У тебя помада на шее, – мрачно заметила я, стараясь как можно скорее пройти мимо. Не хватало еще снова с ними любезничать. Я не собираюсь притворяться, будто ничего не произошло и «дружить» с ними. Не бывает такой дружбы! Нельзя дружить с человеком, который тебя предал.

Но, к сожалению, мой план побега тактического отступления не сработал. Кто-то выпустил в коридор целый выводок младшеклассников, и теперь они носились как торпеды, сбивая с ног всех и вся на своем пути, отрезая путь к бегству. И откуда их столько взялось?

- Ой, и правда! – не удивился парень. А затем сам чуть не сбил меня с ног новым вопросом. – Слушай, Алена, а ты завтра что делаешь?

- В каком смысле? – я скептически выгнула брови, чтобы не выдать своего волнения. Хотелось бежать со всех ног, а еще дать ему по морде. А еще кричать и плакать. Как он смеет после всего, что случилось..?

- В прямом. Мы с Олей в кино собрались, тут какая-то комедия идет, не хочешь нам компанию составить? – снова улыбнулся парень, а подруженция нахмурилась. Она явно была не довольна таким поворотом.

- Не люблю комедии. Развлекайтесь сами, – отрезала я, отворачиваясь. Сердце колотилось как бешеное. Не светит мне сегодня столовая, там уже наверняка гигантская очередь. Какой урок следующий? Литература? Надо подготовиться к литературе. Что там у нас, Онегин?

- Алена, ты обиделась? – звонко спросила Шахматова, перехватывая меня повыше локтя. Я с изумлением остановилась. Какой Онегин? У нас Серебряный век. Опустила взгляд. Маникюр Оли соответствовал теме моего внутреннего монолога – посеребренные треугольнички. Ее острые ноготки впились в мою кожу. Она смотрела виновато и как-то слишком уж грустно. Только с чего ей грустить, радоваться же вроде должна!

- Отпусти, – хрипло попросила я.

- Алена, ну мы же друзья, правда? – несчастным голосом протянула Шахматова. – Ты же не обиделась, что… мы же с Сашей любим друг друга! А любовь, это же, ты сама говорила, великая сила. Как ей противиться? Ты же сказала, что все понимаешь!

«Конечно, я все понимаю, но видеть ваши рожи совершенно не хочу!» - хотела выкрикнуть я, но сдержалась. Тогда это будет полнейший провал и позор. Тогда он поймет, как много для меня значили наши отношения и насколько сильно он меня обидел. А этого никак нельзя допустить.

- Я не обиделась, Оль, - я выдавила жалкую улыбку и мягко высвободилась из хватки Шахматовой. – Я просто спешу, а завтра занята. А вы прекрасно проведете время и без меня.

- Но… - пробормотала девушка, становясь совсем несчастной. Но как бы мне ни хотелось ей поверить, я слишком хорошо помнила все, что произошло весной и что было до этого в течение десяти лет.

- Развлекайтесь, Оль, - я снова улыбнулась, едва удержалась, чтобы не бросить взгляд на Сашку, и пошла по коридору.

Меня трясло. Руки дрожали, ноги подкашивались. Блузка той девочки насквозь пропиталась кровью и прилипла к телу. Плотина, сдерживавшая все мои эмоции, рухнула окончательно.

Как я дошла до раздевалок, не знаю. Вроде бы притупившаяся за время каникул и болезни боль всколыхнулась с новой силой. Я снова думала про Сашку с Олей, про родителей… Мысли неслись в голове с бешеной силой. Я не заметила, как по щекам потекли слезы. Горячие и соленые, они обжигали кожу. Я снова почувствовала, как в груди горит и рвется. Хотя, чему уже там рваться? Кровавое месиво.

Прошлый май я провела крайне однообразно и кисло. Честно говоря, никогда у меня не выдавалось более паршивого мая! После школы, я заваливалась в постель и до сумасшествия слушала Бонни Тайлер, именно тогда я подсела на музыку 70-80х годов. Особенно мне заходила «It's а heartache». Как же мне нравился ее перевод – «болезнь сердца», «душевная мука», «страдание». А самое главное, она полностью отражала мое внутреннее состояние. Болело и ныло все, казалось, что я разрываюсь на сотню клеточек ежесекундно.

Мне жутко хотелось отмотать время назад. Мне ужасно не хватало Сашки, его дурашливых смс-ок с тонной ошибок, ночных звонков, глупых шуточек… Как же мне хотелось, чтобы все это оказалось дурным сном! Чтобы я проснулась, набрала знакомый номер, и жизнерадостный голос спросил:

- Родная, все в порядке?

Родная… когда-то он действительно так меня называл. Когда-то! Совсем недавно, буквально на прошлой неделе. Я вдохновленно рассказывала ему о новой книге, а он улыбался, обнимал меня за талию и шепотом говорил, едва касаясь уха:

- Родная, ты так прекрасна, когда увлечена!

Вспоминая все это, я снова заливалась горячими слезами. Они непроизвольно текли по моим щекам. Сколько слез я выплакала? Наверное, можно было бы наполнить целый пруд и запустить туда симпатичных рыбок. Например, гуппи.

Я ставила на повтор «Total eclipse of the heart» и зависала, глядя в окно. Май выдался ужасно холодным и дождливым, по стеклу то и дело скатывались крупные капли, поэтому представлять, как мое сердце рвется на части, было несложно. Я размазывала по лицу сырость, как выражалась мама, вспоминала о Сашке и мечтала о том, чтобы все это оказалось глупым недоразумением.

Мне хотелось, чтобы Сашка позвонил мне и сказал: «Ты все не так поняла, глупая, я люблю только тебя, а с Олей у меня ничего не было». Но как же не было, когда я лично видела, как он лапает ее под блузкой и целует в шею, а она выгибается под его руками, словно кошка?

Я зашла отдать учителю ключ от кабинета, а увидела их: растрепанную и раскрасневшуюся Олю в распахнутой блузке и Сашку, целующего ее слишком уж откровенно. Мы так никогда не целовались. Не веря своим глазам, я остановилась в дверях и несколько секунд просто молча смотрела на них. До сих пор стоит у меня перед глазами эта картина.

Опомнилась, лишь когда Сашка усадил ее на парту. С моих губ сорвался нервный смешок, дрожащей рукой я намеренно громко звякнула ключами об учительский стол. Сашка обернулся.

В его глазах плескалось только желание, смешанное с удивлением. Никакого раскаяния. И что спрашивается, я за такая дура, что готова ему все простить, лишь бы он снова был рядом? По-хорошему я должна на него злиться, а не размазывать по окнам сопли. Ведь он даже не пытался отрицать факт измены. Он просто сказал:

- Мы теперь с Олей, понимаешь? Все норм?

Я сглотнула подкатывающие слезы и выдавила, должно быть, жалкую улыбку.

- Норм, я… ключи передайте Никифоровой, – на большее сил у меня не хватило, и я пулей вылетела из кабинета. Я просто не могла смотреть на них.

Я осталась совсем одна. Не было даже лучшей сумасшедшей подруги, как во всех американских фильмах. Такую подругу, которая притащит банку мороженого и старые комедии, утешит и открутит голову обманщику, я потеряла вместе с парнем.

Ведь в тот злополучный день, когда я так вовремя зашла в класс, под Сашкой лежала именно она. Моя лучшая подруга Оля Шахматова. Моя бывшая лучшая подруга.

Мой бывший парень с моей бывшей лучшей подругой. В этом предложении отвратительно каждое слово.

Если следовать логике тех же фильмов, еще можно было обратиться к маме. В фильмах они, то есть мамы, всегда поддерживали, обнимали и говорили: «Ты самая красивая, а он просто мудак!» Но моей маме было не до «таких пустяков», у нее была «проблема посерьезнее», а мне «вообще рано думать о всяких любовях, сейчас учиться надо и поступать!»

Хотя, если подумать, проблема у мамы была ничуть не серьезнее, а совершенно такая же, как у меня. Можно сказать, идентичная, даже зеркальная. За несколько дней до того, как я застукала Сашку с Олей, мама точно так же застукала папу с тетей Светой. Только не в школьном кабинете, а в собственной спальне.

Мы с ней вернулись от бабушки немного раньше. Хотели сделать папе сюрприз. Сделали.

Мама долго кричала, потом плакала, а потом ушла из дома, выкрикнув, что не может больше здесь оставаться. Тетя Света извинилась и ушла, (как будто это помогло) а мы с папой всю ночь сидели на кухне и молчали. Я пила кофе и регулярно звонила. Мама была вне зоны, но я все равно раз за разом набирала ее номер.

Как ни странно, особой злости или обиды я тогда не ощущала. Наверное, еще не поняла, не осознала, что произошло. Была только неловкость и странная досада.

Я словно хотела спросить их обоих: «Зачем это все?» Спросить папу, зачем он изменил? Спросить маму, зачем она ушла? Неужели нельзя было по-другому?

И даже потом, после того, как сама напоролась на такую же дрянь, я не могла их понять. Потому что я не закатывала скандалов, а просто молча ушла. Я улыбнулась и сказала, что мне все равно, что они свободные люди и могут делать все, что им заблагорассудится.

А разревелась только ночью, когда очередной родительский скандал закончился. Я кусала подушку, а по щекам текли жгучие горькие слезы. Мне было больно почти физически, горло сдавливало, а в груди жгло. Я не могла понять, почему он меня предал? За что?

Мама тоже не могла понять: как так? Девятнадцать лет брака, общая дочь, квартира… неужели все это мелочи, которые можно вот так легко выбросить?

Тетя Света не была маминой близкой подругой, такой, какой была для меня Оля, но все же входила в число приятельниц. Когда я была маленькой, они частенько собирались у нас на кухне: тетя Тома, тетя Катя и тетя Света. Мама пекла яблочный пирог, они открывали шампанское и обсуждали свои девичьи секреты. А мы с папой шли гулять, чтобы не мешать им.

А тем вечером папа сидел напротив, смотрел в окно и курил, курил, курил… Он тоже не знал, что мне сказать. Наверное, боялся, что я тоже закачу скандал. А может, ему просто было стыдно.

В прошлом году все закончилось быстро, в конце мая, одним махом. Сначала я уехала в лагерь вожатой. Там, среди толпы орущих и вечно норовящих влезть в какие-нибудь неприятности детей, думать было попросту некогда. К ночи же я уставала настолько, что вырубалась, стоило только коснуться головой подушки.

Потом меня отвезли к бабушке, но при ней плакать я попросту не могла. Она и так переживала из-за ситуации с родителями, давление опять же… А потом начался переезд. С помощью тети Томы, к которой мама сбежала в ту самую ночь, родители нашли симпатичную двушку на окраине города. И все лето занимались тем, что ссорились, продавали нашу старую квартиру и оформляли документы на новую – для нас с мамой. Папа же переехал к тете Свете.

Так что, когда я вернулась от бабушки, мне тоже было совершенно некогда горевать по Сашке и злиться на Олю. За всеми этими многочисленными сборами, метаниями между двумя квартирами, банком и МФЦ я заматывалась так, что забывала собственное имя.

Поэтому летом я не плакала совсем. И, видимо, поэтому решила, что неуязвима. Но снова ошиблась.

Непрошеные слезы скатывались горячими струйками по щекам. Я все ревела и не могла остановиться, захлебываясь от боли и соплей. Прозвенел звонок, началась литература. Ну и пусть, черт с ней с этой литературой! Все равно я не горела желанием снова встретиться с Лидией Максимовной. Она никогда мне не нравилась, несмотря на то, что была нашей классной. А с прошлого года вообще стала невыносимой. Гусев утверждал, что она бесится из-за отсутствия в своей жизни мужика, а я придерживалась мнения, что она просто стерва. Потому что стоило мне только в прошлом году объявить, что я собираюсь сдавать ЕГЭ по литературе, как она налетела на меня коршуном.

- Ты? Девочка, ты с ума сошла! Ты не сдашь. Алена, для литературы нужно особое чутье, особые знания, которыми ты, к сожалению, не обладаешь! Читать любовные романы и писать глупые стишки вовсе не значит быть образованным человеком. Мой тебе совет – откажись от этой глупой затеи, пока не стало слишком поздно.

Но я не отказалась. Я хотела поступить на филологический. Или, в крайнем случае, на педагога. Родители меня вроде поддерживали, по крайне мере, особого несогласия не выказывали. Только мама иногда качала головой: где ж ты работать-то будешь? На учительскую зарплату не проживешь!

Кстати, возможно это была еще одна причина, по которой Лидия Максимовна была такой стервой. Она была очень эффектной женщиной тридцати пяти лет: рыжеволосая, фигуристая и длинноногая. Я уверена, что все младшеклассницы хотели быть похожими на нее, в то время как старшеклассницы - ее просто ненавидели по причине зависти!

Кашемировые свитера, плиссированные юбки чуть ниже колена и шпильки от Prada, сумочка от Gucci, духи от Dolce & Gabbana и драгоценности из белого золота – все это будто бы было специально создано для нашей Лидии. Весь этот дорогущий ширпотреб прекрасно бы оттенял ее волосы и подчеркивал фигуру, но Лидия, к сожалению, была простой учительницей литературы в одном из провинциальных городков России и не могла себе позволить подобную роскошь. Возможно, поэтому она и бесилась.

Может, я даже смогла бы пожалеть ее, но ежедневные упреки и гадости, произнесенные очень нежным и елейным тоном, сильно задевали и злили меня. Поэтому у меня не было ни малейшего желания идти в ненавистный кабинет литературы и выслушивать очередное:

- Алена, ты же ЕГЭ по литературе сдаешь, ты идешь на медаль! Девочка, ну ответственнее надо быть! Литература – это такой сложный предмет. Ах, нет, ты никогда не сможешь его сдать! – на этих словах Лидия Максимовна обычно закатывала глаза и драматично всплескивала руками. А мои одноклассники прыскали в кулак и посылали мне сочувствующие взгляды.

А я все сидела на подоконнике в самом дальнем углу раздевалки и плакала. За куртками меня было не видно, поэтому я, не стесняясь, размазывала слезы и остатки карандаша по щекам. Все равно от макияжа уже ничего не осталось.

Классе в девятом по раздевалкам вечно прятались курильщики и прогульщики. Но теперь здесь было пусто. Директриса еще в прошлом году организовала на первом этаже курилку. На все протесты учителей она лишь развела руками:

- Все равно они курят. Так что пусть лучше курят в специальном месте, чтоб по всей школе не воняло. И чтоб пожара не устроили в раздевалке.

Сначала народ стеснялся, но вскоре привыкли. И очереди в туалетах теперь состояли исключительно из пятых-седьмых классов, которых в курилку не пускали в силу возраста.

Вот так. Курильщики переехали в собственную курилку, а я на их место – в раздевалку. И еще называется медалистка. Тьфу.

По щекам снова потекли слезы, и я всхлипнула. Мне казалось, что все, что накопилось за эти дурацкие полгода, должно, наконец, выплеснуться наружу. Все, что я так долго прятала и скрывала, все, что я держала в себе…

Кажется, скоро можно будет открывать водопад имени Алены Свиридовой.

Ведь если подумать, я не плакала с конца мая. Тогда бабушка мне сказала:

- Ты должна быть сильной, девочка. Ты единственная в этой квартире осталась в здравом уме и трезвой памяти, уж не подведи их.

И я действительно была сильной. Все лето и чертов сентябрь я была сильной! А сегодня что-то оборвалось. Плотина сломалась, город затопило. Сердце не выдержало и разбилось на сотни частиц. Рубашка внешней девочки насквозь пропиталась кровью.

Внезапно дверь хлопнула. Я не шелохнулась – оттуда меня все равно не видно, а если сидеть тихо, то не заметят и уйдут. Да даже если заметят, кому я нужна?

Но я ошиблась. Раздались легкие шаги, какое-то шуршание, а затем…

- Алена? Что случилось? - раздалось совсем рядом. Из-за вешалок показался новый математик. Он удивленно разглядывал сидящую на подоконнике и ревущую в три ручья меня.

- Ничего, все в порядке, - всхлипнула я, отворачиваясь. Еще только этого не хватало. Сейчас начнет спрашивать, жалеть или нажалуется Лидии... а мне и так тошно. Хотелось подхватить с пола сумку и бежать без оглядки. Спрятаться в женском туалете, уж туда-то никто точно не зайдет, и прореветься вдоволь.

- Ты из-за двойки? Прости, я же не знал, что ты на медаль идешь. Мне ваша классная только что списки дала. Ты не переживай, я исправлю. Выучишь тему, потом расскажешь.

- Да что вы понимаете? – неожиданно для самой себя взорвалась я и резко обернулась. Олег Петрович изумленно отпрянул. - Я уже забыла о ней, об этой вашей двойке. Неужели, вы тоже считаете, что оценки - это самое главное? Что кроме них нет ничего важнее и серьезнее?

Я сердито провела кулаком по щеке - на руке осталась черная полоса. Вот же ж, наверное, теперь я похожа на индейца.

- Я так не считаю, просто я подумал... - Олег Петрович растеряно смотрел на меня сверху вниз. Кажется, он не ожидал подобного напора и наглости. Впрочем, я тоже от себя такого не ожидала. Обычно я никогда не грубила учителям.

- Вы ничего не знаете обо мне, чтобы так думать, - я снова всхлипнула.

- Значит, расскажи, - мягко попросил он, устраиваясь на другом конце подоконника. Я недоверчиво на него посмотрела. Он глядел чуть встревоженно и с интересом. Сожаления и предвзятости, этого бессмысленного «ах, бедная девочка», не было. И я решилась. Хуже уже вряд ли станет.

- Мои родители разводятся. Мама застукала папу за изменой. И теперь, вот уже полгода, дома ежедневные скандалы. Недавно мы с мамой переехали, стало спокойнее, но теперь она... она приходит с работы и запирается в комнате. Плачет и смотрит сериалы, звонит тете Томе и снова плачет... А Семенов и Шахматова позвали меня в кино. Они встречаются и говорят, что мы «друзья». Но разве дружат с бывшими?! – я сама поразилась, сколько горечи было в моем голосе. – А вы говорите – двойка…

Я выпалила все это на одном дыхании и поразилась, насколько легко я все это высказала, насколько емкой и маленькой показалась мне моя проблема. Быстро и четко. Даже банально. Подняла глаза на Олега Петровича. Он молчал, смотрел в окно и кусал губы. Потом, словно собравшись с духом, сказал:

- Знаешь, меня воспитала бабушка. Родители всегда были где-то на заработках, уезжали на полгода-год... И когда я был маленьким, всегда мечтал, что однажды на мой день рождения за столом соберется вся семья. Приедут родители, бабушка... и мне подарят собаку, - учитель замолчал, на его губах появилась грустная улыбка.

- Не подарили? - шепотом спросила я, боясь такой откровенности.

- Когда мне было пятнадцать, родители переехали в США. Звали меня с собой, но я отказался. Я не мог оставить здесь бабушку, да и кому бы я был там нужен? В чужой семье, в чужой стране... Ужасно звучит, правда? В чужой семье.

- Олег Петрович... - я не знала что сказать. Откровения и секреты... я не знала, как на них реагировать. Тем более, от нового учителя математики.

- Ох, Алена! Знаешь что, у тебя еще много уроков?

- Ну... - неопределенно пожала я плечами. Кажется два или три, честно говоря, я не утруждалась запоминанием расписания. Все равно его постоянно меняли, и иногда случалось неделю учиться одним и тем же предметам. 

- Тогда пошли. Я официально отпрашиваю тебя с уроков, – Олег Петрович встал и хлопнул себя по коленям.

- Куда? - удивилась я, тоже поднимаясь.

- Здесь недалеко есть пекарня. Там подают изумительный кофе и булочки с изюмом. Мне кажется, нам не помешает выпить кофе, а? - учитель хитро подмигнул и направился к вешалкам. Я робко улыбнулась уже ему в спину.

Какое-то время мы потратили на поиск курток. Под тройным слоем одежды найти собственное пальто казалось чем-то нереальным. Олег Петрович бранился, а я лишь хихикала на особо необычные ругательства.

- Вот же ж дуболомы безмозглые! Кто, скажи на милость, будет сбрасывать чужие вещи на пол и топтать их? Топтыжкины, блин!

Наконец, куртки были найдены, а я задержалась у зеркала. Видок у меня был еще тот - глаза опухли, губы покраснели, волосы выглядят будто немытые. Господи, ну что я за такой невезучий человек? Похлопала по щекам, хотела мазнуть тушью, но передумала. Скорее всего, стало бы только хуже.

Действительно, угораздило же. По Олегу Петровичу сохнут все девчонки из нашей параллели: специально для него красят губы и надевают прозрачные рубашки, томно вздыхают и хлопают ресницами. А я стою рядом с ним зареванная, в дурацкой шапке и растянутом пальто, а он держит мой портфель. Наверное, я должна чувствовать себя польщенной.

Олег Петрович словно бы отозвался на мои мысли:

- Свиридова, отлипай от зеркала, мужчины предпочитают естественную красоту.

- Какая тут красота? - уныло выдохнула я, натягивая шапку пониже. Олег Петрович подошел, потрепал помпон и со вздохом сказал:

- Ничего ты не понимаешь, Свиридова.

Под недоуменным взглядом охранника мы вышли на улицу. Я снова обратила внимание на алые клены. Краска расползалась по ним неравномерно, словно кровь.

Стало неуютно и даже холодно. Я натянула перчатки, а Олег Петрович, наоборот, расстегнул свою короткую черную куртку. Неужели ему жарко?

Мы обогнули школу и вышли на проспект. Олег Петрович шел быстро, широко и уверенно. Мне пришлось здорово постараться, чтобы не отстать, поэтому очень скоро я запыхалась и прокляла все на свете, в том числе физручку и математика. Последний, почувствовав мой гневный взгляд, обернулся:

- Свиридова, я гляжу, у тебя не только с математикой, но еще и с физкультурой полный швах!

- С физкультурой – швах, - тяжело дыша, отозвалась я. – А на математику не клевещите, просто я сегодня немного… не в форме.

Олег Петрович хмыкнул, но ничего не сказал. И шаг сбавил.

Наконец мы остановились у небольшого кафе с желтой вывеской «Буревестник», учитель дернул дверь и удивленно воскликнул:

- «Вот те раз!» - подумал Штирлиц. Кафе-то закрыто, у них сан-день. Вот это не везет!

А на меня внезапно напала дикая слабость. Только-только до меня дошло (как до жирафа, ага), что я направляюсь в кафе со своим учителем математики. В кафе! С учителем! С тем, в которого вся школа влюблена.

Что я творю? Меня же живьем съедят, если узнают. А Олегу Петровичу-то как достанется! Это же запрещено законом… Но это же не свидание, так? Какое свидание, Свиридова, ты что, с дуба рухнула? А что тогда? Дружеский обед? Деловая встреча? Но мы же не друзья и не деловые партнеры!

У меня вырвался нервный смешок, кажется, надвигалась очередная волна истерики. Я с трудом сдержалась, чтобы не драпануть без оглядки.

- Ну раз не судьба, я… мне… мне домой пора!

- Так, отставить дезертирство. Команду к бегству пока никто не давал! Здесь где-то неподалеку есть еще одна забегаловка, пошли туда. Правда, я не могу гарантировать, что мы там не отравимся, но… - Олег Петрович весело подмигнул.

- Может, я лучше домой? – жалобно пискнула я.

Мне показалось, что мой мозг сейчас взорвется от переизбытка лишних вопросов, и я с трудом удержалась, чтобы не застонать. Наверное, все это отразилось на моем лице, потому что Олег Петрович приобнял меня за плечи и сказал:

- Не парься. Мы просто выпьем кофе и все. Я тебя не съем. Я еще не настолько озверел и оголодал, чтобы питаться ученицами. К тому же, надеюсь, в той забегаловке прилично кормят. И да, отказ не принимается. – Математик буквально потащил меня в противоположную от «Буревестника» сторону. Впрочем, я не сильно сопротивлялась, даже через несколько слоев одежды ощущая его крепкие мышцы. Качает не только мозги, но и руки, понятно.

- А почему отказ не принимается?

- Потому что «отпросил» я тебя под свою личную ответственность. И если за время, когда ты должна быть в школе, с тобой что-то случится, по шапке настучат директору. Ну и учителю, который тебя отпустил, конечно, тоже. Так что, если ты думаешь, что это вот все альтруизм и моя природная доброта, то ты ошибаешься. О своей шапке пекусь, знаешь ли! Ну и есть хочется.

- У вас ее нет, шапки, – фыркнула я, до того смешную рожицу он скорчил. Олег Петрович улыбнулся:

- Во-от, ты улыбаешься, а это прогресс. Значит, все правильно.

В кафе был тепло и пусто. Хотя кафе это здание можно было назвать с натяжкой. Действительно, забегаловка. Маленький прилавок, заставленный пирожками, булочками и корзиночками с кремом, пара столиков и… собственно, все.

- Добро пожаловать! – окликнула нас миловидная девушка за стойкой. Олег Петрович поздоровался и прошелся вдоль прилавка, изучающим взглядом окинув ценники. Взял листовку, служившую меню, быстро проглядел ее и протянул мне.

- Выбирай, здесь все, что на прилавке, - я выгнула бровь, а девушка за прилавком уважительно улыбнулась. Математик заметил наше с ней удивление и пояснил.– Скорочтение. А мне, пожалуйста, кофе покрепче.

Девушка пожала плечами, кивнула и отошла к кофемашине. Я посмотрела на витрину, сверилась с листовкой и вздохнула. Если уж прогуливать уроки, то с удовольствием. Гулять так гулять!

- А мне, пожалуйста, корзиночку с кремом и чай, – сказала я, когда девушка вернулась. Она снова вежливо улыбнулась:

- С сахаром?

Я отказалась и забренчала мелочью. Шестьдесят… плюс восемьдесят…

- Сто сорок. Бумажка и четыре монетки. Давай, я заплачу? – подсказал Олег Петрович, мне на ухо. Его горячее дыхание обожгло кожу. Я вздрогнула и покраснела.

- Спасибо, но я сама, – сказала я тоже шепотом, голос почему-то сел.

- Ну-ну, Свиридова, не за что. Только вот как твой учитель математики я должен всерьез озаботиться твоими знаниями и, возможно, даже поставить тебе еще одну двойку!

- Олег Петрович…

- Шучу. Просто придется с тобой позаниматься дополнительно. А то ты на золотую медаль претендуешь, а деньги в магазине посчитать не можешь. Стыдно!

- Олег Петрович…

- У меня завтра после шестого урока окно. Приходи, проверим твои знания. Напишешь контрольную за седьмой класс.

- Олег Петрович, ну у меня же репетиторы! К тому же, таких заданий в ЕГЭ нет. Может не надо?

- Надо, Федя, надо. В ЕГЭ, может, и нет, а в жизни есть. Надолго я тебя не задержу, а умение считать в уме тебе ой-как пригодится.

- Да я умею!

- Да я видел!

- Да правда умею, просто… растерялась!

- Вот и проверим. Напишешь контрольную за седьмой класс на пять, отпущу и придираться не буду, а если нет… - учитель выразительно поиграл бровями, а я уныло спросила:

- Сделка с дьяволом?

- Хе-хе-хе, - сатанинский смех у него вышел неправдоподобным. Наверное, Олег Петрович тоже это понял, потому что смущенно откашлялся и серьезно продолжил.- Будешь ходить заниматься. А теперь давай налегай на еду. Ты знаешь, что шоколад поднимает настроение?

- Вы в это верите?

- А то. На собственной шкуре испытано. А шоколад в хорошей компании и подавно!

Утром, я обнаружила на столе записку от мамы. Крупным почерком было выведено: «К ужину не жди, заеду к тете Томе».

Я плюхнулась на стул. Есть уже не хотелось, а настроение, при помощи математика возвращенное к отметке «ноль», стремительно падало. О том, что в квартире обитает еще кто-то кроме меня, напоминал только запах кофе и лака для волос. Я снова осталась одна, если не считать кучи коробок и Джо Дассена. Его мягкий голос звучал на всю квартиру, потому что мне казалось, что если включить музыку погромче, пустота станет не такой ощутимой.

«Salut, c'est encore moi.

Salut, comment tu vas?

Le temps m'a paru très long.

Loin de la maison j'ai pensé à toi».

Я подошла к зеркалу, распустила волосы, они легли мягкими локонами на плечи, и вытащила из шкафа коричневое платье с чудесными клетчатыми кармашками на подоле. Вспомнив, что в школе плохо топят, надела сверху зеленый свитер крупной вязки и осталась довольна собранным образом. К счастью, у нас не требовалось носить форму, и я могла себе позволить хотя бы такой вот маленький повод для радости.

Коко Шанель говорила: «Чем хуже дела у девушки, тем лучше она должна выглядеть». Я была с ней согласна, но воплощать эту фразу в жизнь было ой-как непросто. После всех весенних бед выглядеть хорошо было очень сложно, хотя бы потому, что на щеках все равно оставались дорожки от слез, под глазами сами собой возникали синяки от недосыпа, а настроение было в таком минусе, что достать его оттуда одними только платьями было невозможно.

Но помимо проблем у меня есть упрямство и гордость, даже скорее уязвленное самолюбие, которое не позволяет мне слишком сильно раскисать и превращаться в бомжа. По крайней мере, сейчас, когда прошло уже столько времени, я не собиралась показывать Сашке, что до сих пор вспоминаю о нем и грущу. К тому же я не отношусь к тем девушкам, которые одеваются по-пацански и презирают всякую женственность. Напротив, я нахожу платья и юбки элегантными, а возню у зеркала приятной. И еще новый математик этот… перед ним тоже не хотелось ударить в грязь лицом, хотя после вчерашнего дня… ох!

Это надо подумать, разреветься перед собственным учителем и изливать ему душу вместо урока литературы, а потом пойти в кафе и… Боже, какой позор! Теперь я не смогу до конца жизни смотреть на него, не испытывая смущения и неловкости! Вчера я была похожа на панду. Что он обо мне подумал? Наверняка решил, что я просто слабая рева-корова. Господи, какой позор!

Из дома я вышла в самом скверном настроении, потому что, вспомнив об Олеге Петровиче, я не могла теперь перестать думать о том, что произошло вчера. И том, что выглядела я как полная дура, и о том, что нельзя так просто рассказывать незнакомцам все свои душевные терзания и… словом, я занялась самобичеванием и не прекращала ругать саму себя до того момента, пока не вошла в школу.

Прямо напротив входа, у флагов, я увидела Олю. Она выглядывала кого-то в толпе и жутко нервничала. На ней снова был кашемировый джемпер и короткая юбка, девушка кусала губы и вертела что-то в руках.

Мое сердце болезненно сжалось, и переживания по поводу моего вчерашнего недостойного поведения и Олега Петровича отошли на второй план. Несмотря на всю мою злость и обиду я скучала по ней. Все-таки десять лет мы были не разлей вода, знали друг о друге буквально все! А теперь… Наверное, где-то на подсознательном уровне я уже ее простила. А может просто отказывалась верить в то, что произошло. До сих пор отказывалась верить!

Я сердито хмыкнула, стряхнула с пальто капли и завернула в раздевалку. На улице снова был всемирный потоп, зонт не спасал. Ученики вбегали в здание мокрые и возбужденные. Они шумно переговаривались, жали руки и целовали щеки, здороваясь друг с другом. Я отвернулась. Когда-то и мы с Олей так здоровались – приобнять и чмокнуть воздух у уха. А потом и с Сашкой. Только он целовал в губы.

Я мотнула головой, избавляясь от дурацких мыслей. Как-нибудь я переживу этот год, а потом - вуз, Питер, свобода. К математику я решила не заходить: после вчерашнего мне было жутко неловко и стыдно. Мало того, что ревела и выглядела как последняя корова, так еще и кафе это и… Может, он пошутил? Дел у него, что ли, больше нет, кроме как давать мне контрольные для седьмого класса?

Снова погрузившись в невеселые мысли, я вышла из раздевалки и тут же ощутила горячую ладонь повыше локтя. Обернулась и чуть не столкнулась носом с Олей.

- Алена, я тебя ждала.

- Правда? – удивлению моему не было предела, потому что с Олей мы последний раз разговаривали в мае, еще до их измены. Если, конечно, не считать вчерашних странностей.

Я не сопротивлялась, когда она потянула меня в сторону от лестницы, и мы отошли к флагу, подальше от толпы детей. Оля протянула мне пакет.

- Я вчера разбирала вещи и нашла. Это твоя вышивка. Помнишь, ты хотела вышить воротничок и просила мою маму обметать края на машинке? Ты как раз отдала его мне, а потом все так завертелось, - Оля прикусила губу, явно имея в виду их с Сашкой роман, - и я так и не вернула. Не знаю, нужно ли тебе еще… но мама все сделала еще тогда, и я подумала, что нужно отдать.

Я взяла у нее из рук пакет и развернула. На белой ткани были вышиты кривоватые красные ягодки и зеленые листочки, а края действительно были аккуратно подогнуты внутрь. Я не сдержала улыбки: как же долго я его вышивала! Внутри снова что-то екнуло, стоило мне только вспомнить, как здорово тогда было.

Олина мама, Татьяна Владимировна, была швеей, и это именно она показала мне схемы и научила азам вышивки. Помню, у нее была книга на английском языке с разными картинками: всевозможные цветы и веточки, ягоды и грибы, медвежата и ангелочки. Прошлой зимой мы с Олей как раз заинтересовались вышивкой, и долгими вечерами сидели в огромном кресле, тесно прижавшись друг к другу, и разглядывали эти картинки. Мне очень нравился медвежонок, а ей лиса. Но нашего мастерства пока хватало только на несколько сосновых веточек, поэтому Татьяна Владимировна предложила мне вышить воротничок к платью, украсив его веточками и красными ягодами, для которых особых умений не требовалось.

Я долго размечала рисунок, потом неспешно вышивала и, наконец, когда все уже было готово, отдала Оле на «доработку». А через несколько дней застала их в кабинете Никифоровой.

- Спасибо, я уже и забыла про него, - сказала я, поняв, что погрузилась в воспоминания слишком глубоко и ничего не ответила Шахматовой. А она продолжала жевать губы и краснеть. И в отличие от меня выглядела при этом все такой же милой и обворожительной. Тьфу! Теперь меня грызет еще и зависть, дожили.

Я собиралась было уже развернуться и уйти, как вдруг пространство разрезал звонкий голос Оли. Она заломила руки и тихо сказала:

- Ален, прости меня, а? Я такая дура, я так виновата перед тобой! Я… я повела себя как настоящая стерва, как сволочь! – по багровым щекам девушки покатились слезы, и я вспомнила, что она не пользуется тоналкой из-за аллергии. С неожиданным сочувствием подумала, что белоснежкиной красоте конец, и сегодняшний день безнадежно испорчен. Но Оля, не обращая на это внимания, продолжала всхлипывать. – И я бы тоже себя не простила, ты ведь… ты ведь любишь Сашу, а мы ведь дружили и… черт, что же я наделала?

Мне стало ее нестерпимо жаль. Я вообще не могу видеть чьи-то слезы, а уж тем более бывшей лучшей подруги, и я взяла ее за руку. Осторожно убрала с лица светлые волосы, стерла большим пальцем тушь с ее щеки.

- Сестрица помидорка, - голос мой дрогнул то ли от смеха, то ли от подступающих слез. Кажется, я и сама была на грани истерики, - хватит плакать. Ну, Сашка тебя ни в жизнь ни поцелует такую зареванную - щеки ж соленые будут!

Я шмыгнула носом, кажется, еще немного и тоже расплачусь. Оля изумленно подняла на меня взгляд, не переставая всхлипывать, а затем внезапно порывисто и крепко меня обняла. От нее едва уловимо пахло духами.

- Он меня больше никогда не поцелует. Мы расстанемся…

- Ну, вот еще! Оля, не дури, он же тебе нравится. И ты ему тоже.

- Но ты…

- Я переживу. Уже пережила, честно. Мне уже все равно, я переболела, теперь готовлюсь к экзаменам, поступлению и… пожалуйста, кончай уже плакать!

После уроков я с самой кислой миной, на которую только была способна, подошла к кабинету математики. После разговора с Шахматовой я больше ни о чем не могла думать и все делала на автопилоте. Меня буквально погребли под собой воспоминания.

Кое-как успокоив Олю и заверив ее, что она прощена, я поплелась на уроки. Оля по моему настоянию отправилась в туалет приводить себя в порядок и на литературе не появилась. В принципе, это было ожидаемо, потому что опоздать на урок Лидии значило выслушать длиннющую лекцию о том, какой ты безответственный. А так, возможно, она даже не заметила Олиного отсутствия, уж больно была увлечена рассказом о предстоящем бале. И если моих одноклассников ее речь крайне вдохновляла (еще бы, кому охота читать Достоевского, когда можно рассуждать о бале), то я ее не слушала, борясь с дурацкими, но такими счастливыми воспоминаниями. А их оказалось неожиданно много.

На литературе вспомнился утренник в детском саду, где мне почему-то не досталось конфет. Я разревелась, а Оля, пухлощекая девочка с двумя хвостиками, поделилась своим подарком. На английском - какой-то семейный праздник, где мы нашли торт и съели все кремовые розочки, а потом мучились от боли в животе и клялись родителям, что это просто совпадение и никакого торта мы в глаза не видели. На физкультуре - наше гордое решение заняться спортом. Мы записались в одну секцию по танцам и исправно посещали ее в течение месяца, однако дальше этого дело не пошло. Мы пришли к выводу, что спорт - это не наше…

И так весь день. Подходя к кабинету математики, я как раз отгоняла от себя воспоминания о том, как мы с Олей ездили в летний лагерь и мазали пастой понравившегося обеим мальчишку. Н-да, вот откуда ноги растут. Уже тогда у нас был одинаковый вкус.

Олег Петрович стоял у окна и грыз яблоко. Услышав мои шаги, он обернулся и, кажется, обрадовался.

- Проходи, Алена. Будешь? С бабушкиной дачи. Вкусные, – учитель кивнул на свой стол, там лежало несколько красивых яблок. Я покачала головой.

- Спасибо, не буду. Я пришла контрольную писать, давайте?

- А, сразу к делу? Похвально-похвально, – отозвался Олег Петрович.

Он подошел к столу, порылся в бумагах. Выудил оттуда листок и протянул мне:

- Я решил, что контрольная за седьмой класс для тебя не подойдет. Счет проходят несколько раньше, поэтому вот, – он зачитал с бумажки, - Контрольная работа, пятый класс. Сложение, вычитание, деление и умножение натуральных чисел. Как раз для тебя!

- Смеетесь? Вы думаете, я действительно не смогу это решить? – скептически выгнула брови я. Он издевается. И тратит мое время. Если ему нечего делать, то мне еще к двум репетиторам сегодня тащиться.

- Посмотрим, уговор дороже денег. Становись к доске, бери мел и вперед! – скомандовал учитель и плюхнулся в кресло. Он закинул ногу на ногу и принялся внимательно меня разглядывать.

Я вздохнула. Под его пристальным наблюдением мне стало не по себе, и я снова покраснела. Посмотрела на бумажку, оставила портфель у ближайшей парты, взяла мел. Рука чуть заметно дрожала. Итак, 1213 умножить на 1443…

Время растянулось в вечность. В кабинете царила гробовая тишина. Было слышно только скрип мела и мое пыхтение. Олег Петрович, казалось, вообще не шевелился. Он внимательно смотрел на доску, крутил на пальце кудрявый локон и молчал. Он вообще никак не комментировал то, что я пишу.

Я уже начала сомневаться в правильности своих размышлений и прокляла все на свете, как математик прервал молчание.

- Против чего ты протестуешь?

- Что? В каком смысле? – я чуть не выронила мел и оглянулась, с подозрением взирая на учителя. Странный вопрос, особенно, учитывая, что я решаю контрольную по математике.

- Твой внешний вид. Ты сильно отличаешься от сверстников. Я вчера все думал, что с тобой не так, кого ты мне напоминаешь? А теперь понял, ты выглядишь так, как выглядели женщины в прошлом веке. Почему? – он задал этот вопрос, как нечто само собой разумеющееся, будто в продолжение беседы. Я развела руками. Честно говоря, мне никогда не приходило в голову такое сравнение. К тому же я не носила корсетов и кринолинов, не делала завивку и не выщипывала брови. Просто выбирала удлиненные платья и широкие брюки, а джинсы не носила вообще. Конечно, я отличалась от остальных, но не настолько же сильно! Поэтому просто брякнула:

- А нельзя?

- Можно, просто интересно, почему именно так?

- Это не ретро, это… - я оглядела свое платье. Мне оно не казалось старомодным, скорее стильным и женственным. Приталенный силуэт, юбка средней длины… У меня вырвалось, - Вам не нравится?

Олег Петрович улыбнулся:

- Нравится. Тебе идет то, что ты носишь. И это отличает тебя от остальных, подчеркивает индивидуальность. А мне просто стало интересно, почему именно такой выбор.

- Не знаю, я об этом не думала. Я вообще никогда не причисляла себя к любителям ретро или еще кому-то. Мне просто нравятся эти вещи, – я пожала плечами, успокаиваясь. Рассуждать о моде с учителем математики – докатилась, Аленушка! А может он это, голубой? Вот облом-то ожидает Лидию Максимовну! Но переварить собственное размышление я не успела.

- Определить - значит, ограничить?

- Вы читали Оскара Уайльда? – мои глаза полезли на лоб.

- Почему ты так удивлена? Я увлекаюсь литературой. Особенно люблю Шерлока Холмса – дух старой Англии, загадки. – Олег Петрович пожал плечами. А я внезапно подумала: почему бы и нет? В конце концов, учитель тоже человек, и помимо своего профессионального предмета может увлекаться чем угодно. Даже Шерлоком Холмсом.

Пока я размышляла подобным образом, Олегу Петровичу, видимо, надоело наблюдать мои старания. Он подошел к доске и красным мелом перечеркнул половину написанного. Мое слабое сердце не выдержало нового удара:

- Почему?!

- Неправильно. Здесь забыла единицу, здесь неправильно умножила, а здесь не должно быть остатка – 121 ровно делится на 11, – учитель пожал плечами и вернулся на свое место. – У тебя неплохо с векторами, совсем хорошо с корнями, в чем я сегодня убедился на алгебре. За 11 класс смело можно ставить пятерку, но база у тебя никакая, – видимо для наглядности Олег Петрович положил на бумажный кубик яблоко. Кубик смялся, а яблоко покатилось по столу. Я машинально поймала его у края. – На таком фундаменте нельзя ставить дом, рухнет. Завтра в это же время, приходи.

Опозоренная и краснеющая, со злополучным яблоком в руке я уже собиралась покинуть кабинет, как Олег Петрович спросил:

- Алена, ты не обиделась?

- Вы что, сговорились? Нет, я никогда не обижаюсь, – мрачно отозвалась я.

- В том-то и проблема. Ты имеешь полное право обижаться, – грустно отозвался учитель, а я, не оглядываясь, вышла.

***

POV: Автор

Дверь за ней закрылась, но учитель еще некоторое время продолжал смотреть ей вслед. Потом встал с места, повертел в пальцах яблоко и вздохнул. Было в этой девчонке нечто такое, что притягивало его внимание. Вроде бы с виду обычная ученица, каких полно, только…

Сегодня Олег Петрович был дежурным. Каждую перемену он должен был выходить в коридор и отлавливать бегающих и орущих детей. Учитель считал это бессмысленной тратой времени, потому что понимал, что дети все равно будут бегать и орать, на то они и дети, а учителям и так хватает забот. Лично ему еще надо было проверить три стопки тетрадей, заполнить электронный журнал и выяснить, по какой причине отсутствует Антонов – пятиклассник из вверенного ему класса.

Вдобавок вокруг нового учителя постоянно вилась стайка детей, что было очень мило, но крайне мешало работать. Кто-то хотел выяснить, любит ли Олег Петрович футбол, кто-то – исправить оценку, кто-то – позвать его в столовую, кто-то – узнать женат ли он… Хотя нет, последний вопрос задала Лидия Максимовна.

Сегодня она была в светло-розовой водолазке и бордовой юбке до колена. Большую часть перемены она стояла у окна и красила губы, задумчиво разглядывая собственное отражение в маленьком зеркальце. Теперь же подошла ближе, обдав Олега Петровича волной дешевых сладких духов и кокетливо поправив волосы, выжидающе уставилась на учителя. Тот вымученно улыбнулся, отгоняя образ Долорес Амбридж.

- А с какой целью, собственно, интересуетесь?

- Фм, ну так, чисто профессиональный интерес, - жеманно улыбнулась она, накручивая на палец рыжий локон. – Все-таки вы новый человек в нашем коллективе.

- Я бы не сказал… Эй, Иванчук, ты что, торпеда? – Олег Петрович развел руками, дескать, долг зовет, и не без тайного удовольствия отправился отчитывать шестиклассника: мальчишка, расставив руки в стороны, носился по коридору, радостно вопя.

Олегу Петровичу не нравилась Лидия Максимовна. Она была слишком прилипчивой: преданно заглядывала в глаза, постоянно кривила нарисованные губы, крутила в пальцах волосы и жеманно хихикала. Все это выдавало в ней если не дуру, то крайне неприятную женщину.

Учитель отошел к противоположной от Лидии Максимовны стене и тут заметил ее. Вместе со своим классом Алена подошла к кабинету напротив. Кутаясь в зеленый свитер, надетый поверх коричневого платья, девушка отошла к окну и воткнула наушники. Интересно, что слушает?

Девушка прикрыла глаза. Даже отсюда Олег Петрович заметил, что она чем-то расстроена – под глазами залегли тени. Снова плакала? Он поймал себя на мысли, что очень хочет подойти к ней и спросить: что случилось? Как-то развеселить ее, утешить.

- О, одиннадцатый «Г», - раздалось за спиной. Лидия Максимовна подошла незаметно. – Должна вам сказать, это самый худший класс из всех, что мне приходилось видеть! Я взяла их только в прошлом году, а до того их передавали из рук в руки… Ни один классный руководитель не задерживался у них дольше года, представляете? Признаться, я тоже опасалась, когда директриса предложила мне….

Лидия Максимовна могла трепаться еще очень долго, но к великой радости Олега Петровича прозвенел звонок. Парень вежливо улыбнулся:

- Извините, спешу, у меня контрольная сегодня.

Бросив последний взгляд на окно, учитель уже не увидел Алену. Девушка зашла в класс.

Весь урок Олег Петрович не мог сосредоточиться. Он даже раздал пятому классу контрольную за шестой и понял это только тогда, когда все же объявившийся Антонов пролепетал:

- Мы этого не проходили…

Он переживал за Алену и не мог дождаться конца дня, когда девушка обещала прийти на контрольную. Думал, что сможет ее расспросить и как-то утешить, вчера же получилось! Она даже улыбалась, но сегодня снова что-то пошло не так. Снова что-то случилось, ее снова кто-то обидел. И на этот раз она не хотела делиться.

Решая контрольную, она думала о совершенно посторонних вещах и наделала кучу глупейших ошибок. Чтобы хоть как-то вернуть ее в реальность, Олег Петрович и задал этот странный вопрос об одежде. Это было первое, что пришло ему в голову. Алена удивилась, но не более. Она оставалась замкнутой и совершенно измученной.

Что же все-таки случилось? Кто ее обидел? Какой-то придурок, наверняка, Семенов. Надо будет завтра вызвать его на какое-нибудь сложное задание из профиля, пусть помучается.

Но что делать с Аленой? Олег Петрович прошелся по кабинету и поправил стулья. После пятиклассников все выглядело так, будто Мамай прошел. Фантики, огрызки, сломанные ручки устилали пол, парты были развернуты почти на сто восемьдесят градусов, стульев не хватало…

- Они что, его с собой унесли? - вздохнул учитель и принялся за уборку. Его ждала еще кипа тетрадей и какая-то ведомость, которую предстояло заполнить еще вчера. Завуч по воспитательной работе ворвалась к нему в кабинет утром и, едва отдышавшись, пропыхтела:

- Эту ведомость нужно было заполнить еще вчера! И да, директор просила передать, что ей совершенно наплевать, что прислали ее только сегодня, и сделать она с этим ничего не может.

Окончив институт в этом году, Олег Петрович чувствовал себя желторотым птенцом. Он умел считать километровые уравнения в уме, однако к реальной работе в школе был не готов. Уйма бумажной волокиты грозила похоронить его под своей тяжестью, телефон разрывался от звонков и сообщений родителей и детей, электронный дневник не хотел загружаться. Впрочем, все недостатки компенсировались непосредственно уроками. Олег Петрович умел и любил объяснять материал, дети его тоже любили, но почему-то не слушались.

А на следующий день Алена заснула в его кабинете. Он вернулся от второклассников и обнаружил, что девушка сладко спит, подложив руку под голову. Рядом лежал раскрытый учебник литературы и несколько карандшей, темные волосы разметались по парте.

Он не стал ее будить. Сел напротив, за свой стол, начал проверять тетради, но дело не шло. Формулы не укладывались в голове. Олег Петрович поймал себя на мысли что уже несколько минут пялится в раскрытую тетрадь и не может определить, правильное ли там решение. Алена вздохнула во сне, учитель перевел на нее взгляд и невольно улыбнулся. Девушка забавно сморщила курносый нос, ее ресницы задрожали, а мягкие губы приоткрылись. Сейчас она была расслаблена и спокойна, а от того еще более красива. Во сне она была самой собой.

После того злополучного дня, когда я получила два за контрольную, я решила, что больше не пойду к Олегу Петровичу даже под дулом пистолета, однако избежать новой встречи не удалось. После следующей же математики учитель подозвал меня к своему столу и дал ключ.

- У меня сейчас урок во втором классе, придется идти на первый этаж. Ты, если хочешь, подожди здесь, я могу оставить кабинет открытым.

- В смысле? Зачем? - удивилась я. А он пожал плечами:

- У нас же занятие, ты забыла?

- Занятие? – я скорчила самую кислую мину, на которую была способна. - Олег Петрович, может не надо? У меня репетиторы еще…

- Это я уже слышал. У нас уговор был, помнишь? Ты контрольную на два написала? Написала. Так что будь добра, - учитель развел руками, а я нахмурилась.

Однако все оказалось не так ужасно, как я думала вначале. Очень скоро я поняла, что проводить время с Олегом Петровичем, изучая тригонометрию, гораздо интереснее и веселее, чем сидеть в полном одиночестве дома, волнуясь за маму и обижаясь на весь мир.

Но сегодня математикой нам, видимо, позаниматься было не суждено. Как и предложил Олег Петрович, я осталась ждать его в кабинете. Вечером здесь было непривычно пусто. За окнами мелькали фары проезжающих машин, мерно стучал дождь. Я раскрыла литературу и принялась читать статью какого-то известного критика, чья фамилия упорно не запоминалась. Сама того не заметив, я расползлась по парте, подложила правую руку под щеку и…

- Алена, просыпайся! - сквозь сладкую негу я почувствовала прикосновение. Кто-то настойчиво шевелил меня за плечо.

- Ма-ам, еще только семь утра... - простонала я, не открывая глаз. Почему-то затекла правая рука... наверное, я уснула в какой-нибудь кривой позе, надо перевернуться.

- Ну да, ты угадала. Действительно семь. Только не утра, а вечера. И я не твоя мама, - насмешливо отозвался знакомый мужской голос. Я медленно открыла глаза и едва не застонала от ужаса. Я заснула в кабинете математики.

- Олег Петрович?

- Именно. Рад, что ты меня помнишь. Надеюсь, ты выспалась? - скрестив руки на груди, учитель стоял, прислонившись к своему столу. Я нервно усмехнулась и сползла с парты. Осторожно пошевелила правой рукой - она была совсем ватная. Пригладила волосы, размышляя, насколько сильно помятой я выгляжу и как бы поскорее отсюда слинять. Я почему-то была уверена, что Олег Петрович ругаться не станет. Но перспектива встретиться с Лидией Максимовной меня не прельщала...

Внезапно математик рассмеялся.

- Что такое? - нахмурилась я. Итак вся красная как рак, а он еще и смеется.

- У тебя тут, - он подошел ко мне и осторожно коснулся большим пальцем моей щеки, - след от свитера. Ты теперь полосатая!

Олег Петрович действительно оказался замечательным учителем, как и говорила Любочка. Он доступно объяснял тему, давал все необходимые формулы и не ругался, если я ничего не понимала. А ничего не понимала я часто. У меня просто в голове не укладывались километровые хвосты из «пишек» и «энек». Однажды я так и сказала математику. После очередного примера длиной в целую страницу я улеглась на парте и закрыла голову руками:

- Все…

- Ты в домике?

- Ага, царь на рыбалке, не беспокоить, - буркнула я. Что еще мне нравилось в Олеге Петровиче, так это легкость и простота в общении. Он говорил со мной так, будто мы были на равных. Мог пошутить или как-нибудь смешно ругнуться, сказать «Алена, ты без ножа меня режешь, два плюс три будет пять!» или накормить пирожками в столовой. Он был «своим», без лишнего пафоса и желания самоутвердиться за мой счет, как это часто делала Лидия Максимовна. Ведь когда она объясняла тему, казалось, что она открывает нам, презренным, великие тайны мироздания.

- У меня сейчас мозг взорвется!

- Да ладно тебе, эту ерунду решил бы даже первоклассник!

- Вундерчайлд? - фыркнула я и тут же ойкнула, вспомнив о репетиторе. - Английский! Я совсем забыла! Олег Петрович, я побегу?

Так мы и жили… До того странного дня.

***

POV: Автор

В тот день она пришла в кабинет вовремя, устало поздоровалась, небрежно бросила сумку на соседний стул, плюхнулась напротив учительского стола и уронила голову на руки. Олег Петрович сочувственно спросил:

- Ты как? Что-то случилось?

Алена выпрямилась и махнула рукой, слабо улыбнувшись. Поправила волосы, не так как Лидия Максимовна, а просто убрала назад и заправила за уши. Олег поймал себя на мысли, что этот жест очень красив и даже изящен.

- Все нормально, устала просто!

Девушка не хотела делиться с ним своими чувствами, это было очевидно. Ох, как же ему хотелось бы проникнуть к ней в мысли и узнать, что ее так тревожит? Тогда он мог бы ее утешить, подобрать какие-то слова, сделать что-то... Но он слеп, а она не подпускает его ближе. Хочет держать дистанцию, старается показать, что она сильная, что тот раз ничего не значил, что это было просто помешательство, срыв. Но он думал, что они друзья…

- У меня где-то была шоколадка, - Олег Петрович пошуршал по рюкзаку, но Алена поспешно замотала головой.

- Не стоит, все правда хорошо. Давайте заниматься.

Однако заниматься в полном смысле этого слова у Олега Петровича не получалось. Он начинал объяснять тему, отрывал взгляд от учебника, переводил его на Алену и тут же понимал, что несет какую-то ересь. Тригонометрия его сейчас совершенно не интересовала, он волновался за Алену. Он понимал, что это странно - так волноваться из-за ученицы, что это аморально, неэтично, непедагогично… Но сделать с собой ничего не мог.

Девушка выглядела уставшей и измученной, под глазами были видны темные круги, как ни старалась она замазать их тональным кремом. Что с ней такое? Кто ее обидел? Семенов с Шахматовой? Да он им голову открутит, если узнает! А как он узнает? Алена молчит, только выводит в тетради формулы, бормоча под нос:

- Плюс два пи эн, эн принадлежит зэд...

Олег Петрович тоже молчал, исподтишка наблюдая за ней. Ее ровный почерк медленно заполнял страницу, брови почти сошлись на переносице. Она на редкость понятливая ученица, не допустила еще ни одной ошибки. Ее губы искусаны и обветрены, почему она не пользуется помадой, как все остальные девочки ее возраста?

- Потому что есть неудобно, и волосы к губам липнут. А с чего вы вдруг интересуетесь? - парень не заметил, как задал вопрос вслух и тут же получил на него ответ. Девушка оторвалась от тетради и теперь смотрела на него удивленно и чуть насмешливо. Олег Петрович смутился, но ответить ничего не успел. Дверь в кабинет с грохотом распахнулась. На пороге появилась пышущая гневом Лидия Максимовна.

- Олег Петрович! Кристина Пальцева - ваша ученица?

- Моя, - медленно кивнул учитель, припоминая, как сегодня все утро звонил этой прогульщице, чтобы выяснить, придет она в школу или нет. Почему-то под гневным взглядом Максимовны захотелось съежиться и сползти под парту. Ученический инстинкт? - Что она натворила?

- О-о, этот вопрос должна я вам задавать! Быстро в мой кабинет! - глаза Лидии Максимовны сверкнули. Женщина была в ярости.

- Но у меня занятие, - Олег Петрович нахмурился, указывая на Алену. Злобный взгляд завуча метнулся к девушке, но та уже подняла руки в примирительном жесте.

- Я доделаю дома и вечером пришлю вам решение, - Алена поднялась из-за стола, быстро сгребла тетради в сумку и, не слушая возражения Олега Петровича, в два счета оказалась у двери. - До свидания!

Проводив ее презрительным взглядом, Лидия Максимовна обратилась к математику:

- Идемте, Олег Петрович! Кристина и физрук уже ждут нас в моем кабинете.

Олег Петрович вышел на школьное крыльцо прямо в рубашке и закурил. На улице было холодно и серо, начинался дождь. Парень запустил руки в волосы и устало выдохнул. День сегодня был ни к черту. Одно только происшествие с Кристиной чего стоит! Что за глупая девчонка?

- Лидия Максимовна вас не съела? - раздался насмешливый голос. Олег Петрович вздрогнул и обернулся. С окончания учебного дня прошло уже два часа, школа опустела, он думал, что один на крыльце.

- Разве ты не ушла домой? - спросил он Алену. Девушка сидела на ступеньках в небольшой нише, поэтому он не сразу ее заметил.

- Ушла. Но вернулась, потому что автобус не приехал и начался дождь. А у меня зонта нет, - Алена пожала плечами.

- Зашла бы школу, замерзнешь же! - парень потушил сигарету о железные перила и, поймав осуждающий взгляд, тут же возмутился. - Да ладно, все так делают!

- Я так не делаю. Курить вообще вредно.

- Ну, молодец…

Они замолчали. Каждый думал о своем. Наконец Алена спросила.

- Зачем вас Лидия Максимовна позвала?

- Из-за Кристины.

- Вашей ученицы?

- Да. Отпетая хулиганка, даст фору любому пацану! В школу не ходит из принципа, а если ходит, то думаешь: лучше бы и дальше не ходила! На прошлой неделе разрисовала туалет перманентным маркером. И ладно бы просто разрисовала, так она подпись свою оставила: Кристина Пальцева! - вздохнул Олег Петрович и тоже сел на ступеньки. Алена подперла голову руками, всем своим видом выражая интерес.

- А сегодня?

- Сегодня эта мадмуазель сломала мячом потолок! Ее камеры засняли. Представляешь, идет по коридору с мячом и со всей дури подбрасывает его вверх. Раз подбросила – не долетел, два - тоже, а на третий - кусок потолка со штукатуркой чуть ее не пришиб! Ну, любой нормальный человек бы дал деру, а она? Постояла над этим куском, подумала и продолжила кидать мяч! - Олег Петрович беспомощно развел руками, а Алена еле сдержалась, чтобы не рассмеяться, до того растерянный вид был у математика. Он совершенно не был похож на учителя, скорее, на неловкого студента-практиканта.

- А дальше?

- Физрук ее нашел, отвел к Максимовне, меня вызвали… и главное, я ее спрашиваю: «Зачем ты это сделала?» А она глазки опустила и шепотом отвечает: «Не знаю». Говорю: «Ты понимаешь, что подвела меня?» Это ведь я упросил физрука ее в волейбольную секцию взять! Думал, хоть за ум возьмется. Она говорит: «Понимаю». Я ей опять: «Так зачем же потолок сломала?» А она: «Не знаю». И плачет. Ну, вот что с ней делать, а?

- Не знаю, Олег Петрович, я не учитель… - Алена пожала плечами. - Но вы не принимайте близко к сердцу. Есть такие индивидуумы и ничего с ними не сделаешь. Будете шоколадку?

На глазах изумленного математика девушка выудила из портфеля шоколад и протянула ему.

- Один человек сказал мне, что шоколад поднимает настроение, - улыбнулась она. Олег Петрович покачал головой, хмыкнул, но придвинулся ближе и подставил ладонь. Алена расковыряла обертку и разломила угощение.

Так они и сидели на ступеньках школы, жуя средство для улучшения настроения и думая каждый о своем. Когда шоколадка закончилась, Олег Петрович вздохнул:

- Да-а, - он устало потер виски. - Ну, а ты чего такая смурная?

- Да… - отмахнулась Алена, кутаясь в плащ и убирая волосы за уши. - Устала просто.

- Нет уж, давай и ты делись. Что случилось? Опять Семенов? -непроизвольно руки Олега Петровича сжались в кулаки.

- Нет, - Алена встала, отряхнула юбку и взяла рюкзак. Спокойно сказала. - Я на английский опаздываю.

- Хочешь, подвезу тебя? - Олег Петрович тоже поднялся и потер руки, наверное, замерз. Еще бы, в одной рубашке…

- Что? - удивилась я и сразу же оторопела. Щеки почему-то стали горячими и заалели.

- Я работаю только в первую смену, так что уже могу идти домой. И по пути могу тебя подвезти, чтобы ты не опоздала к репетитору, - он сказал это как спокойно, как будто мы были друзьями! Я чуть истерично хмыкнула, но быстро собралась с духом. Вежливо сказала:

- Спасибо, но я сама добегу.

- Будешь подтягивать не только математику, но и физкультуру? Похвально, Алена, похвально. Домашку пришлю вечером…

- Ага… Не расстраивайтесь из-за Кристины! - вырвалось у меня, и я прикусила язык. Математик выглядел слишком несчастным, и мне очень хотелось его как-то подбодрить. Я неловко улыбнулась и спустилась на пару ступенек. - До свидания!

До начала занятия оставалось пятнадцать минут, и я сомневалась, что успею за это время пробежать несколько кварталов.

А репетитор у меня был строгий - не чета добродушному Олегу Петровичу. Я бы сказала, что Леопольд Сигизмундович был мужской копией Лидии Максимовны. Он носил строгий костюм с галстуком и лакированные туфли, морщил нос, когда я неправильно читала, и закатывал глаза, когда опаздывала. А еще меня жутко раздражало, когда он поправлял очки за дужку и начинал монотонно, зато с чистейшим британским акцентом, рассказывать тему. Впрочем, его манерность бесила не только меня.

Вместе со мной на курсы к данному субъекту ходило еще два человека. Одну он звал Танечка-прелесть-моя, а второго - Простофиля-правильно-th-а-не-с. С кем я общалась, догадаться не трудно.

- Алло, Фил? Можешь сказать Сигизмундовичу, что я уже бегу?

- Ален, тебе не бежать, тебе лететь надо! Татьяна-милая-Татьяна сегодня отсутствует, и если ты не поспешишь, то останутся тут от меня рожки да ножки. Моя смерть на твоей совести, усекла? - в привычной манере отозвался Филипп. Он был пухлым невысоким парнем с девчачьими ресницами. Однако это не мешало ему паясничать и язвить. Он был остер на язык и в запасе всегда имел какой-нибудь каламбур, что приводило Сигизмундовича в бешенство, смешило меня и заставляло кривить губы Татьяну, ради которой обычно любой кипиш и затевался. Филипп был в нее влюблен давно и, как водится, безответно.

И сегодня при отсутствии Танечки-кольца-всевластия вечер обещал быть крайне скучным и унылым. Фил бы сидел с отрешенным видом и постоянно допускал ошибки, а Сигизмундович бы из-за этого вызверился и начал гонять нас обоих в хвост и в гриву.

- Черт! - от души ругнулась я и отключилась. Постаралась максимально ускориться и почти перешла на бег. Поднялся шквал, полы моего плаща взлетели вверх. Небо стало совсем темным, начинался дождь. А у меня, как назло, ни зонта, ни даже капюшона. И спрятаться негде.

Ну почему я не приняла помощь Олега Петровича? Сейчас бы сидела в теплой машине или даже уже у Сигизмундовича. Порыв ветра принес первые капли, по щеке мазнуло мокрым, на плаще появились темные пятна.

- Да почему же мне так не везет?!

Сзади раздался гудок машины. Я обернулась, но из-за яркого света фар не сразу разобрала, кто сидит за рулем. А когда разобрала, ужасно обрадовалась.

- Олег Петрович!

- Шуруй в машину, пока совсем не промокла! - отозвался математик из-за опущенного стекла. Дважды меня упрашивать не пришлось, дождь уже хлестал вовсю.

Очутившись внутри, я смутилась.

- Вам это точно удобно? И как вы узнали, в какую сторону я пошла?

Мы плавно тронулись, и математик, глядя на дорогу, невозмутимо отозвался:

- Следил за тобой.

- Прозвучало жутко, - нервно хмыкнула я. Олег Петрович покачал головой:

- На самом деле я ехал домой, увидел тебя, решил помочь. У нас маленький город, Алена, здесь все дороги так или иначе пересекаются. Куда тебя доставить?

- Спасибо, - тихо ответила я и назвала адрес. Внутри почему-то стало тепло. И от того, что он решил помочь, и от того, как сказал мое имя - Алена. Как-то по-особенному мягко. Я отвернулась к окну, пряча улыбку и алеющие щеки. На улице уже зажглись фонари, и их свет теперь отражался в лужах размытыми пятнами.

- Как на картинах Леонида Афремова, - заметила я, чтобы не молчать. Олег Петрович быстро посмотрел на меня, но ничего не сказал, видимо, ожидая, что я продолжу. - Они очень яркие, красочные! В прошлом году в Москве проходила выставка. Я очень хотела туда съездить, но не получилось. А теперь не знаю, выставляют ли еще его картины?

- Не слышал раньше о нем, но теперь буду знать, - отозвался математик. Мы встали в пробку, и он обернулся ко мне. - Не сильно опаздываешь?

Я посмотрела на экран телефона. Урок начинался прямо сейчас. И, конечно, Сигизмундович нажалуется маме, а мама, конечно, позвонит мне и будет ругаться.

- Уже опоздала! - ответила я.

- Ничего, скажем, что это я тебя задержал.

- Ой, Олег Петрович, не парьтесь. На Сигизмундовича это не произведет никакого впечатления. Он просто меня не любит.

- Как тебя можно не любить? - усмехнулся учитель, а я покраснела.

Мама снова пропадала у тети Томы, я была в квартире одна и могла себе позволить некоторую вольность. Благополучно забив на домашние задания, я врубила на всю квартиру музыку и принялась за уборку, чтобы хоть немного привести мысли в порядок. У репетитора я никак не могла сосредоточиться, взгляд то и дело обращался к окну. Тихо крапал дождь, желтый клен качался от ветра, а на моих губах почему-то сама собой возникала улыбка, и в этот момент я совершенно не слышала никакого Леопольда Сигизмундовича.

В памяти снова и снова всплывал образ Олега Петровича на пороге квартиры репетитора. Невзирая на мои протесты, математик поднялся со мной к Сигизмундовичу. По сравнению с ним репетитор показался еще более убогим, чем обычно, и я совершенно перестала его уважать. Едва пустив нас на порог, он тут же начал кричать, постепенно переходя на фальцет. Из его уст сыпались такие ругательства, что у меня мигом возникло желание съежиться и провалиться сквозь землю. Олег Петрович незаметно пожал мою руку и кивнул в сторону комнаты, где уже сидел унылый Филипп. Я быстро разулась и прошмыгнула к нему, едва сдерживаясь, чтобы не начать бормотать извинения. Обычно я так и делала, и Сигизмундович скоро затихал, но перед Олегом Петровичем почему-то было жутко стыдно.

Математик же молча выслушал моего нерадивого репетитора, а потом сказал что-то такое, отчего британец мгновенно заткнулся. Что именно – я не слышала, потому что в отличие от репетитора Олег Петрович говорил очень тихо, но твердо. И после его слов Сигизмундович, хоть и с кислой миной, меня больше не трогал. Он даже не позвонил маме и не стал меня отчитывать. Мрачно проверил домашку и перешел к новой теме.

- Кто это был и что он с ним сделал? - поинтересовался у меня Фил после занятия. Я лишь развела руками:

- Учитель математики.

- Всем бы таких учителей, - уныло вздохнул Фил.

Стерев пыль со всех фигурок и расставив их в новый сервант, я встала с пола. Звучала «Cara Mia»:

«He will be there when you're cryin'

Bravely tryin', self denyin'

He can wipe the tears

From your sweet diamond eyes»

Я снова глупо улыбнулась. Почему-то никогда не вслушивалась в текст этой песни, а она ведь о любви. Подхватив с пола старые газеты, в которые были завернуты фигурки, я закружилась по комнате, разбрасывая вокруг бумагу. Почему-то на душе было так хорошо, так легко…

А ночью мне приснилась наша с Олегом Петровичем поездка на машине. Вокруг мелькали яркие деревья, математик смотрел на дорогу, подпевая какой-то композиции, а по его лицу скакали блики от фонарей. Когда мы остановились у подъезда, он повернулся ко мне и поцеловал.

Проснувшись, я обнаружила, что уже пять утра. Дошлепала босиком до кухни, не включая свет, выпила воды и приложила холодный стакан к щеке - лицо горело. Мама так и не появилась, за окном было еще темно. Я снова легла, но заснуть не получилось. Голубой потолок не отвлекал от настойчивой мысли: «Он мне нравится. Я влюбилась в собственного учителя».