Запретная страсть

"Содержание данного произведения предназначено для просмотра исключительно лицам 18 и более лет.
Продолжая читать произведение вы подтверждаете, что вам исполнилось 18 лет."

— За нас и за автоматы! — вопит Лерка, моя дорогая подруга.  

— От сессии до сессии!.. — вторит ей Гошка, выкрикивая известную всем поговорку, окончание которой тонет в звоне шотов. 

— Ура-а-а!  

Стекло сталкивается со стеклом, напитки смешиваются, как и смех однокурсников. 

Губы тянутся к напиткам или к губам — это уже неважно. Пьянит музыка, пьянит алкоголь. Пьянит свобода. Сессия закончена! 

— Танцевать хочу, — восклицаю я и поднимаюсь с высокого табурета. Разглаживаю на бедрах узкие брюки и натягиваю блузку на груди — Леркиной зависти. 

— Н-нет, — пьяно тянет подруга и усаживает меня обратно. — Ты еще слишком трезвая. Драйва не будет. Давай по американке. Спорим, я тебя перепью? 

— Окстись! Ты уже еле сидишь! — небрежно хмыкаю и делаю новую попытку встать. 

— А вот и проверим! Или сыкотно? Боишься проиграть? Ты же знаешь, от меня пощады не жди. 

— Тру-си-ха! Тру-си-ха! — на весь бар скандируют приятели. На нас уже начинают оборачиваться, и я решаюсь. 

— Это мы еще посмотрим, кто из нас проиграет, — храбро заявляю я. — Сама падаешь, только пробку понюхав. 

— Ура! Наливай! — выстроив в ряд десяток или полтора шотов, командует Гошка бармену. 

На стойке выстроился ровный ряд стаканов, а в них блестит водка. 

— На старт! Внимание! — вопил Гошка. — К барьеру! 

Мы с Леркой встаем с разных концов ряда. 

— Впере-о-о-д! 

Один, второй, третий. 

— Давай-давай! — воплям Гошки вторят собравшиеся вокруг студенты, и я давлюсь. 

Пока кашляю, Лерка приканчивает все шоты. 

— А вот и победительница! 

Парни поднимают подругу на руки и начинают качать. Короткая юбчонка задирается, демонстрируя всем желающим аккуратную Леркину попку и алые стринги. 

— Проиграла! — констатирует неоспоримый факт Лерка, когда ее ставят на пол. — А теперь наказание. 

Она подходит вплотную ко мне так, что вминается своей нулевочкой в мою троечку. 

— Це-луй-тесь! — скандируют придурки-сокурсники. 

— Ты переспишь с первым, кто сядет на соседний с тобой табурет, неважно какого он будет пола, — жарко шепчет мне в ухо. 

Я отшатываюсь и округляю глаза. 

«Нет!» — говорю одними губами. 

«О, да!» — зубасто улыбаясь, так же беззвучно отвечает она. Еще и кивает.  

Стерва! 

Я торопливо осматриваюсь. Еще не хватало, чтобы рядом сел один из беснующихся на танцполе придурков, но они, слава богу, не обращают на меня никакого внимания. 

В кармане вибрирует телефон. Увидев абонента, раздраженно сбрасываю звонок. 

— Предки? — сочувственно спрашивает Лерка. 

— Мать, — я кривлюсь и засовываю телефон в карман. — Опять будет нудеть когда — приеду домой. У нее, видите ли, свадьба. Представляешь, в таком возрасте выходить замуж. Как ей не надоест?   

— Забей! — беззаботно отвечает Лерка. Конечно, не ее же мама решает завести новую семью. — Давай, махнем куда-нибудь отдохнуть, или все еще сохнешь по тому лектору? — издевательски подмигивает она. — Хоть раз позвонил? Хоть смс-ку прислал? — продолжает бередить так и не отпустившую обиду. — Он тебя и не помнит, а ты готова во имя него надеть пояс верности. Ну не дура? 

— Сама такая, — бурчу я. — Заня… — не успеваю сказать, когда на соседний табурет опускается мужчина. Взрослый, представительный, несмотря на джинсы и рубашку. Совсем не похож на беснующихся сокурсников. Показалось, что на висках блеснула седина. Ничё се! Что он забыл в баре, где в основном собираются студенты? 

— Поздно, — хихикает Лерка и дергает меня за руку. — Твоя судьба на сегодня решена, вот и развеешься. 

Ну, зараза!  

Я чуть не выплескиваю ей в лицо остатки водки с соком. 

— Ты хочешь, чтобы я с ним спала? — шиплю я. — Со стариком?! 

Слишком живое воображение сразу же рисует картину, как он заваливает меня в кровать. 

— Никакой он не старик. Очень привлекательный дядечка, — Лерка снова хихикает. — Отличный вариант. Если бы не спор, забрала бы его себе, — и демонстративно поправляет грудь. — Давай же! С твоим-то богатством соблазнить его пара секунд. Эх, дал бог зерно слепой курице, — вздыхает и косится на мой бюст. 

Она права — это первое, что мужчины замечают во мне. Вот и этот все чаще оборачивается и дольше задерживается взглядом. Уверена, мысленно он давно уже меня раздел. Взгляд незнакомца перемещается на губы.  

Омг. Все мысли написаны на его лице. 

Я словно смотрю его глазами. 

Распахнутая на груди рубашка, напряженный пресс, с проступившими кубиками под блестящей от выступившего пота кожей. Поблескивает пряжка расстегнутого ремня, и моя голова между разведенных ног. 

Я осторожно касаюсь губами глянцевой розовой головки, вбираю в рот, посасываю, размазываю по языку выступившую солоноватую капельку. Но ему мало. Он собирает мои волосы на затылке и давит. Я послушно обхватываю губами ствол, чувствую каждую напряженную венку. Его член скользит по небу, упирается в гортань, и я расслабляю горло, позволяю ему продвинуться глубже. Боже, какой он большой! Незнакомец хрипло стонет и давит еще сильнее. Кажется, мое горло полностью заполнено его членом. Не могу даже сглотнуть. Тогда мужчина, по-прежнему удерживая меня за волосы, начинает двигаться и задавать темп. Его член, горячий и напряженный вколачивался в мое горло, я поглаживаю языком вздувшиеся венки, а губы покалывал выбритый лобок.  

Из неторопливых и протяжных, движения незнакомца становятся резкими, рваными, и я понимаю, что он приближается к оргазму. Осторожно прохожусь ногтями по яйцам. Он напрягается, дрожит, а потом в горло ударяет горячая густая струя… 

— Что здесь за бедлам? — глубокий и низкий голос незнакомца возвращает меня в бар. 

Не желая выдавать замешательство, я медленно выдыхаю. Немного отклонившись, бросаю взгляд на обтянутые джинсами крепкий зад и длинные ноги. Вот это меня повело. Интересно, насколько фантазии соответствуют реальности? И невольно смотрю на руки — пальцы длинные и красивые. 

 Между ног уже горячо и болезненно пульсирует. Не ожидала, что так быстро заведусь, но да, подстегнутая воображением, я хочу почувствовать, как он двигается во мне. Я хочу его. Что это со мной? Неужели в водку что-то подмешали? 

— Сессию отмечаем, — как можно более беззаботно я поворачиваюсь, улыбаюсь и медленно облизываю губы. Надо же как-то начинать его соблазнять. На сокурсников действует безотказно. Дядечка тоже залипает. 

— Студентка, значит, — он окидывает меня взглядом и, будто что-то прояснив, кивает. — Чем тебя угостить? 

Поднимаю стакан водки с соком и покачиваю. 

— Повторите девушке, а мне скотч. Уже закончила или еще нет? 

— Неа, еще учусь, — под его внимательным взглядом я ловлю языком соломинку и втягиваю коктейль. 

— На кого? 

Боже, к чему все эти вопросы? Я полностью разворачиваюсь к нему и кладу грудь едва ли ему не на колени. А что делать? Обещания надо выполнять. Вот и балбесы-однокурсники уже пялят глаза и ухмыляются. 

— Маркетинг и реклама, — отвечаю я. Если честно, то вспоминать про учебу не хочется совсем. 

— Я остановился здесь недалеко, в отеле. В баре есть неплохой коньяк. Попробуешь? 

— Носик припудрю, — улыбаюсь я, а сама нахожу в толпе Лерку и заставляю сфотографировать дядечку. На случай, если завтра не вернусь в общежитие. 

— Готово. Удачи, — шепчет она и звонко шлепает по заднице. 

Возвращаюсь к стойке, и мужчина снова окидывает меня оценивающим взглядом. Я неуверенно улыбаюсь. Даже не представляю, чем закончится авантюра, в которую меня втянула Лерка, но развеяться, и правда, не помешает.  

Парня, с которым я провела полчаса в университетской аудитории. Безумных, невероятно горячих, сногсшибательных полчаса, я больше не встречала. Видимо, его крыша осталась крепко держаться, и я не заинтересовала настолько, чтобы искать встреч. Так чего же мне сохнуть? 

— Не передумала? — негромкий хрипловатый голос прокатывается по телу возбуждающей волной. 

— Нет, — качаю головой. 

За его плечом гримасничает Лерка и показывает поднятые большие пальцы. 

Лестница и холл мелькают перед глазами, как при обратной перемотке. Аккуратно поддерживая под локоть и придерживая дверь, незнакомец выводит меня из зеркальных дверей клуба. Прохладный ночной ветер прокатывается ознобом по разгоряченной коже. 

— Замерзла? — косясь на меня, он стягивает пиджак и накидывает мне на плечи. — Кстати, тебя как зовут? 

— А не все равно? — хмыкаю я. 

— Надо же мне как-то тебя называть. 

— Пусть будет… Таня, — отвечаю я. 

— Хорошо, Таня, — он неодобрительно хмыкает, давая понять, что не в восторге от моей фантазии. — Тогда меня зови Женя. 

— О.К. 

Не хочу показывать, что мне все равно. Он может передумать, а от Лерки потом не отделаешься. 

Такси. Хвойный освежитель безуспешно старается бороться со спертым воздухом. Кондиционер шпарит по ногам ледяной струей. Хочется поежиться, но я сдерживаюсь. Чтобы скрыть неловкость, отворачиваюсь к окну и провожаю взглядом мелькающие шары фонарей, всполохи иллюминации, неизвестно куда бредущие парочки. Вскоре мы останавливаемся у светящегося входа в отель. 

Зеркальные стекла и двери, сверкающие люстры, глянцевый пол и стойка из натурального камня — гостиница не из дешевых. С кем это я связалась? Олигарх под прикрытием? 

— Добрый вечер, — улыбается он манекену на ресепшене. — Номер один девять ноль восемь. 

Манекен неожиданно расплылся в широченной улыбке, которой позавидовал бы и Верник. Невольно думаю, что у него сейчас уголки рта сомкнуться на затылке.  

— Разумеется, — превращаясь в одну сплошную улыбку, манекен кладет на стойку магнитный ключ. 

Сверкающий мрамор ступеней с вмонтированными спотами, залитая светом площадка и натертые до зеркального блеска двери лифтов. 

У меня уши закладывает, когда за пару минут взлетаем на девятнадцатый этаж. Широкий, застеленный ковром коридор, и уже у дверей. Красное дерево и позолота — никогда не видела ничего более пафосного. 

— Заходи, — мужчина распахивает передо мной дверь. — Шампанское? Коньяк? 

— Н-нет, — качаю я головой. — Уже достаточно выпила, — топчусь у двери. Как-то раньше не приходилось оказываться в такой ситуации. Теперь чувствую себя, мягко говоря, неважно. 

— Все нормально? — оборачивается мужчина. 

— Да, конечно, — стараюсь выглядеть уверенно, но руки сами по себе теребят сумку. 

— Тогда проходи, чего застыла? 

— Впрочем, я бы выпила коньяка, — сбрасываю туфли, прохожу в номер, осматриваюсь. 

За широким окном простирается неспящий город. Переливается огнями, подмигивает, будоражит кровь, и я чувствую, как закипает адреналин. 

— Красиво, верно? Люблю этот отель за прекрасный вид. Каждый раз здесь останавливаюсь, — теплое дыхание касается шеи, крепкие ладони скользят под руками и обвивают талию. — Коньяк, как и заказывала принцесса. 

Опускаю взгляд и вижу пузатый бокал, наполненный янтарным напитком. Обоняния касаются легкие шоколадные нотки. Большим глотком отпиваю почти половину, пока «Женя» губами прихватывает кожу на шее, спускает с плеча блузу. 

— Ты приезжий? 

Дурацкий вопрос, но надо же что-то спросить. 

— Мы ведь не разговаривать сюда пришли, — недвусмысленно напоминает он. 

Залпом заглатываю коньяк, и в отместку он обжигает горло. 

Ну, понеслась. Сейчас или никогда. 

Ставлю бокал на подоконник и разворачиваюсь, расстегивая блузу. 

Какое-то время он взглядом следит за тем, как вырез на груди становится все глубже, а потом сдергивает блузку и обхватывает грудь. 

Пальцы впиваются в кожу, а язык врывается в мой рот. Горячий настойчивый. Проталкивается вглубь, массирует десны, язык, нёбо. 

С каждым настойчивым движением, в голове, словно вспышки, появляются нафантазированные мной картины. Будто это не язык, а член скользил по небу и пробирался к горлу. 

Разгоряченная коньяком кровь устремляется вниз, к животу, потом еще ниже, и пульсирует между ног.  

Там горячо и влажно.  

А он умеет завести женщину.  

Я забываю о неловкости, торопливо расстегиваю и сбрасываю брюки, хочу снять стринги, но «Женя» останавливает. 

— Подожди. 

Он тоже сбрасывает рубашку, и я касаюсь жадными губами крепкого тела. Запах дерева, хвои и немного ментола. Он возбуждает. Кажется, стринги промокли насквозь. Я чувствую свой сладковатый запах и завожусь еще сильнее. 

«Женя» прерывает поцелуй и пальцами гладит мои губы, сдавливает, пощипывает, а я ловлю их, желая ощутить во рту. 

Наконец, вволю подразнив, он позволяет мне это, с силой втягивает сосок в горячий рот. 

От двойного удовольствия я громко стону, вбираю глубже его пальцы, а он в ответ прикусывает грудь, посасывает, скользит горячим языком. Я плавлюсь, выгибаюсь, подставляясь под более откровенные ласки. Потом он хватает на руки и кладет на кровать. 

Мне хорошо. Прогибаюсь в пояснице, потягиваюсь, приподнимаю бедра, пока он стаскивает с меня плавки. Разгоряченной кожей чувствую гладкую прохладу простыней. Это так контрастно. Так остро, что по позвоночнику простреливает электрический разряд. Я вздрагиваю, мышцы живота дрожат от нетерпения и возбуждения. «Женя» разводит мои ноги и касается набухшего клитора. 

Вздрагиваю от неожиданности, ведь представляла совсем обратное. 

— Ты очень красивая. Ты знаешь об этом?  — его дыхание сбивается, он нависает надо мной и рассматривает. — Грудь — само совершенство, — обводит ее по окружности. — На нее хочется постоянно смотреть, целовать, ласкать. Она такая нежная и упругая, — сжимает ладонью, а я выгибаюсь навстречу. Приподнимаю бедра. Внутри все горит и пульсирует, а он пальцем проводит дорожку по солнечному сплетению спускается к пупку. — Такой бархатистый животик, — и сразу же следует горячий поцелуй. 

Я упираюсь ему в плечи, толкаю вниз. Хочу почувствовать его там. Ну сколько издеваться-то можно? 

Но он не торопится, снова накрывает губами сосок. Кладет ладонь на лобок  и массирует, а потом  сдавливает клитор. 

Внутри будто разрывается какая-то струна. Словно молния пронзает от ступней до головы. Меня подбрасывает на кровати. Я пронзительно вскрикиваю. Конвульсии следуют одна за другой. Острые, пронзительные. И дрожу, как в лихорадке. Сводит живот, руки, даже ноги.  

Так вот ты какой, клиторальный оргазм. Приятно познакомиться. Нет 

Чувствуя, что спазмы отступают, и я снова могу управлять своим телом, поспешно поднимаюсь и тянусь к ширинке. Вот чего я хочу. Вот что мне надо почувствовать, иначе кого-нибудь порву. 

— Какая ты горячая, — тихо смеется «Женя». — Нетерпеливая. Ненасытная. Мне это очень нравится. 

Брюки  вместе с трусами упали на пол, и наконец-то я увидела его полностью голым. Несмотря на возраст, он хорошо сохранился. Подтянутое тело с тугими, бугрящимися мышцами, развитая грудь, крепкие плечи и руки, плоский рельефный живот. Темная, поднимающаяся к пупку дорожка, а в ее основании… Он. Твердый, блестящий, оплетенный вздувшимися венками. Розовая головка, глянцевая, как леденец, так и соблазняет слизнуть, почувствовать на языке солоноватый вкус выступившей прозрачной капли. Ощутить, как он наполняет мой рот, скользит по нёбу. Его напор и твердость. 

Я тянусь к так восхитившему меня члену, но «Женя» подхватывает меня под мышки. 

— Нет. Я хочу смотреть на тебя. Любоваться твоим совершенством. 

Он откидывается на кровать и притягивает меня к себе, заставляя сесть на бедра. 

Я приподнимаюсь и резко опускаюсь, чувствуя, как член, упирается, с силой растягивает стенки, входит в меня. Все глубже, до сладкой тянущей боли. Откидываю голову и резко выдыхаю, когда он оказывается полностью во мне. 

— Как же хорошо… 

— О, да! Детка! — он скользит ладонями по моему телу, приподнимает грудь, сдавливает соски. 

Удовольствие наполняет густым тягучим медом, и я начинаю двигаться. Сначала неторопливо приподнимаюсь и опускаюсь, сдавливаю внутренними мышцами, чтобы усилить удовольствие. Почти выталкиваю, чтобы снова позволить войти медленно, на грани терпения, так глубоко, как только возможно. Чтобы даже воздуху не осталось места, и он вырывается из горла низким стоном. 

— Красавица, — хрипло шепчет мужчина, сдавливает мою талию и задает темп.  

Быстрее, резче насаживая на себя. Я задыхаюсь, он тоже.  

Низ живота постепенно стягивает. Не так резко и пронзительно как было до этого. Медленнее, но ощущения намного полнее, глубже. Хочется кричать от счастья, и я не сдерживаюсь. 

— Сумасшедшая, — смеется «Женя». 

Резко поднимается и затыкает мне рот поцелуем. 

Этим движением он, вроде как проталкивается еще глубже, заполняем меня до отказа, дает то, чего все это время не хватало, и это переполняет чашу удовольствия. Для него, кажется, тоже. 

Я ощущаю, как его член пульсирует во мне, и это отдается во всем теле яркими вспышками. От избытка чувств вонзаю ногти ему в спину. 

— Тихо-тихо, моя кошечка, — смеется он, освобождаясь от моих объятий. — Кожа мне еще пригодится. — Это было восхитительно. 

Прижимая меня к себе, он снова падает на спину. Я не возражаю и продолжаю нежиться на волнах удовольствия. 

Если с лектором в университете была чистая, крышесносная страсть, то произошедшее сейчас было сродни искусству с опытным и умелым любовником. 

Ну почему я опять о нем вспоминаю? 

«Женя» восстанавливает дыхание и тянется к телефону. 

— Ты чего? — лениво спрашиваю, скользя глазами по упругой заднице. 

— Закажу шампанское и клубнику. Перекусим и продолжим? 

Я почти мурчу. В горле сухость, и глоток холодного шампанского придется как нельзя кстати. Взгляд подает на часы, и я подскакиваю на кровати. 

— Шампанское отменятся. Мне пора, — торопливо собираю разбросанные шмотки. 

— Мама ругаться будет? — смеется он. 

— Комендантша выселит, — бурчу я. 

— Так ты тоже неместная? 

— Угу. 

— Жаль, мне тоже завтра уезжать. Знаешь, что? Оставь мне телефончик. Когда снова приеду, созвонимся и повторим. Я прихвачу кое-что для разнообразия. И это тоже оставь, — выхватывает у меня из рук бежевые стринги и на мой изумленный взгляд поясняет: — Чтобы не так сильно тосковать по тебе. 

«Ненормальный», — фырчу себе под нос, но если раздумываю над его предложением, то лишь миг. Почему бы и нет? Я свободна, никому ничего не должна. Лектор, судя по тому, что так и не объявился, мне не светит. Ведь это я о нем ничего не знала, а он, как минимум, знал, где я учусь, но так и не дал о себе знать. Так, почему бы и не да? 

— Записывай, — достаю телефон и диктую номер. Почти сразу же комнату оглашают латиноамериканские ритмы моего звонка. 

— Отлично, — мужчина откладывает телефон. — Слушай, прежде, чем уйдешь, — роется в портфеле, достает конверт и протягивает мне. 

Не понимая, что это, беру, заглядываю и вижу стопку купюр. 

— Я не проститутка! 

Едва не подпрыгиваю о неожиданности и, кипя негодованием, швыряю конверт. Хочется в лицо, но получается в грудь. 

— Ты меня не так поняла, — поднимая, оправдывается он. — Это подарок. Если бы завтра не уезжал, то подарил бы сам, но за неимением возможности, решил, что сама купишь, то, что хочешь. Не хотел тебя обидеть. 

— Но обидел. Я не принимаю таких подарков. Не звони мне, — запахиваю блузку и, фырча от возмущения, как закипающий чайник, выбегаю из номера. 

— Таня, подожди! — раздается за спиной. 

Ага, щас! Разбежался. 

Остервенело давлю на кнопку лифта. К счастью он недалеко, и уже открылись двери. 

«Ублюдок! Кретин! Недоносок! Жертва аборта!» — шиплю я, выбегая из дверей отеля и ловя такси. 

Город живет своей жизнью, пульсирует светом, а люди, и автомобили, словно кровь по артериям-улицам, летят от одного ночного клуба к другому. 

А вот и  родная общага подмигивает одиноко-светящимися окнами. Расплачиваюсь. Ежусь от  холода и бегу ко входу. В тишине позднего вечера каблуки оглушительно цокают по плитке. Как я всех не перебудила?  

Проскальзываю мимо охранника и на одном дыхании взбегаю по лестнице. 

В комнате пусто. Девчонки еще не вернулись или решили заночевать в другом месте. 

Душ, любимый гель для душа с ароматом черной орхидеи, удобная пижама и родная постель. 

Я вытягиваюсь во весь рост, уютно кутаюсь в одеяло, но сон не идет. Дыхание продолжает сбиваться, словно я все еще в гостиничном номере и вижу отвратительный конверт. Сердце колотится с перебоями. 

«За кого он меня принял?!» — заполошно мечется в голове.  

Так меня еще никто не оскорблял, даже… пропавший лектор. А может… потому и пропал? 

Промелькнувшая догадка заставила меня задуматься, и память отшвырнула на пару месяцев назад, в воспоминания о короткой, но горячей встрече. В те самые, которые я все это время безуспешно прогоняла. 

Едва Вадим Викторович, как он нам представился, вошел в аудиторию, меня словно током ударило. Настолько сильная у него была энергетика. Или это только на меня он так воздействовал? 

Я покосилась на соседок, они тоже выглядели заинтересованными, что неудивительно при его сногсшибательной внешности, но, все-таки, не как я. 

Почти не слышала, о чем он говорил, достаточно было голоса, его тембра, отзывающегося вибрацией в животе, мурлыкающих модуляций. Я таяла и ничего не могла с этим поделать, как и отвести от него взгляд. 

Рассказывая, на какие критерии в рекламе обращает внимание современный предприниматель, Вадим обводил взглядом ряды студентов и, видимо, удивленный, почему я так на него смотрю, все чаще задерживался на мне. К концу, он будто все время обращался ко мне. 

— Ну что, есть вопросы по теме? — он спустился с кафедры, оперся спиной на перегородку и скрестил ноги. 

У меня было много вопросов. Например, как пиджак может сидеть настолько безупречно, что не видно ни одной лишней морщинки. Действительно ли его джемпер такой мягкий, каким представляется. 

Гул же сыпавшихся вопросов воспринимался, как фоновое сопровождение для самого сексуального голоса на свете. 

Кстати, в основном активничали девушки, парни проявляли намного меньше энтузиазма. 

Время вышло, Вадим Викторович складывал заметки, а мы нехотя потянулись к выходу. Так хотелось задержаться подольше, остаться под воздействием его обаяния, но нас ждали другие лекции, а его — дела. 

Поддавшись искушению, я немного отстала от Лерки. Обернулась, и он перехватил мой взгляд. 

— Задержитесь, пожалуйста, — низкие и бархатистые модуляции словно нашли отклик внизу моего живота. 

— Я? — все еще не верилось, что именно я удостоилась его внимания. 

— А-ага, — кивнул он. 

— Я скоро, — махнула Лерке и подошла к Вадиму. — Что? — заглянула ему в глаза и… пропала. Серые, искристые, с более темными крапинками в глубине, они затягивали, как лабиринт. 

— Ты так внимательно слушала и так пристально смотрела… Мне показалось, что хочешь о чем-то спросить? 

— Не спросить, — покачала я головой. 

— А что? 

Зря он  спросил. 

Уронив рюкзак на пол, я приподнялась на цыпочки, обхватила Вадима за шею и… поцеловала. 

Он не стал возражать. Обнял меня за талию, прижал к себе, развернулся, и мы буквально ввалились в какой-то закуток, где осталась одежда профессора, который преподавал в этой аудитории. 

Не прекращая целоваться, врезались в одну стену, затем в другую. Вжав меня в стену, Вадим подхватил и сжал бедро. Подтянул выше и вжался. Даже сквозь стринги я чувствовала, как увеличивается под брюками его член. Крыша окончательно отправилась в автономное путешествие без прогнозов на возвращение. 

Вжик молнии словно обнажил все нервы. Дрожа от нетерпения, я скрестила ноги за его спиной и откинула голову, когда гладкий и горячий член прошелся по увлажнившимся губам, коснулся клитора. Меня колотило, будто в лихорадке. Мягкая ткань гладила, а зубчики молнии царапали тонкую кожу. 

Я чувствовала каждое движение внутри себя, и это было восхитительно. Напористо, неудержимо и страстно-горячо. 

Неровности стены впивались в спину, но мне было наплевать, со шкафа свалилась какая книга и ударила по плечу, но я только сильнее вжалась в Вадима, чтобы почувствовать себя заполненной до конца.   

У меня не было сил управлять собой, своими мышцами, я только позволяла Вадиму делать с собой все, что ему захочется, и это было невероятно. 

Мышцы дрожали от напряжения и сжимались в сладких судорогах, когда Вадим вздрогнул и навалился на меня всем своим весом. Я почувствовала себя гранатой, из которой выдернули чеку. 

Вадим осторожно отпустил меня на пол и некоторое время придерживал, пока ноги не перестали дрожать. 

— Сейчас мне надо бежать, но вечером буду тебя ждать у универа, — мазнул по щеке поцелуем и исчез. 

*** 

Больше я его не видела. 

Телефон надрывно трезвонит, а у меня не хватает сил открыть глаза. 

Телефон надрывно трезвонит, а у меня не хватает сил открыть глаза. 

— Да ответь ты уже. Сколько можно, — недовольно ворчит Лерка и нахлобучивает на голову подушку. 

Сонно нащупываю телефон, принимаю вызов и подношу к уху. 

— Алло, — после сна голос больше всего напоминает воронье карканье. 

— Ты все еще спишь? — мамин возмущенный голос ввинчивается в голову. — Почему еще не в дороге? Ты должна была выехать вчера! Я тебе весь вечер не могла дозвониться! Чем ты занималась? Хорошо, что Виктор в отъезде и не видит, как ты пренебрежительно ко мне относишься, но не сегодня-завтра он должен вернуться, и ты обязана быть здесь, чтобы присутствовать на свадьбе! 

О, Боже! Обязана-обязана. Ну сколько можно?! Своей свадьбой она прожужжала мне все уши и даже не интересуется, как я сдала экзамены. Может, меня вообще отчислили? Какое там? Все мысли мамочки сосредоточены на очередном замужестве? Котором уже? Я лично сбилась со счета. А она? 

— Ма-ам, — еще не до конца проснувшись, протягиваю я. — Я вообще-то вчера последний экзамен сдала, и мы отмечали окончание сессии. 

— Поздравляю, доченька, — выпаливает мама, только в голосе никакой радости я не слышу. — А сейчас поскорее вставай и приезжай. 

И почему меня это не удивляет? 

Если не потороплюсь, то мама забьет всю сеть своими звонками. 

Делать нечего, и под недовольное бурчание Лерки я начинаю собираться. 

— Неужели нельзя попозже, — выбираясь из кровати, ворчит она и помогает собираться, одновременно допытываясь, как вчера все прошло. 

Раздраженно скидывая вещи в чемодан, я отделываюсь ничего не значащими фразами. Домой не хочется совершенно. Год не была, да и сейчас не поехала бы, если бы не мамино требование.    

— А ты куда? — повернулась к подруге. 

— Гошка приглашал с ним в Испанию, — беспечно пожимает она плечами. 

Лерка из тех девушек, у которых всегда запасе есть парочка кавалеров и десяток предложений. 

— Круто, — одобряю я. 

Но только направление. Закидоны Гошки не захотела бы терпеть даже за Австралию или Мальдивы. 

— А тебе кто мешает? — Лерка задорно подмигивает. — Крутила бы своего вчерашнего папика. Мне кажется, он бы не поскупился и на Тай или Корею. 

Я кривлюсь. При воспоминании об унизительном конверте внутри снова все дрожит. Поднимается злость. Хочется сделать что-нибудь глупое — например, ударить кулаком в стену, если надменное холеное лицо недоступно. Вот только Лерка не поймет, а если начну объяснять, еще и на смех поднимет. Объяснит, какая я дура, что не приняла «подарок». И ведь сама виновата.  

Вчера, под действием выпитого не осознавала, и все казалось веселым и правильным. Ну проспорила. С кем не бывает. Ну выполнила обещание и, как посоветовала Лерка, попыталась забыть Вадима, хоть и заранее знала, что не поможет. Но только сейчас на трезвую, но гудящую голову поняла, за кого он мог принять девчонку, которую с полщелчка снял в баре. Ничего удивительного. В следующий раз буду думать головой, а не печенью. 

А сейчас… Сейчас надо поскорее обо всем забыть. Незнакомца из гостиницы я больше никогда не увижу. Какое мне вообще дело до его мнения обо мне? Не детей же мне с ним крестить, в самом-то деле! 

— …ну и езжай в свой Задрищинск. Стоило ради этого выбираться в столицу? — недовольное бурчание Лерки прерывает мои размышления. 

Она никак не оставляет попытки обратить меня в свою веру, но от этого философия: «Продай себя подороже», ближе мне не становится. 

Новый телефонный звонок застает меня, когда пытаюсь втащить чемодан в скоростной поезд. 

— Лялечка! — снова напористый голос мамы, я вздрагиваю и роняю на ногу чемодан. Терпеть не могу, когда меня так называют. — Ты едешь? 

— Да, мама! — раздраженно отвечаю. — Если сейчас не убьюсь чемоданом, то через пять часов приеду. 

— Девочка моя, — всхлипывает она. — Хочу поскорее тебя увидеть. Тебя ждет небольшой сюрприз. 

Эти слова едва не заставляют меня спрыгнуть на ходу, но двери уже заблокированы, а поезд набирает скорость, приближая меня к неизбежному. 

После тревожной ночи равномерное покачивание действует усыпляюще.  

Еще какое-то время вспоминаю Лерку. Раскрасневшаяся, она ввалилась в нашу комнату в обнимку с Гошкой почти сразу следом за мной. Я только-только стянула брюки и, услышав грохот, поспешно обернулась, безуспешно пытаясь скрыть зад под короткой блузой. 

— От это мне повезло! — пьяно скалится Гошка. — Девочки, я совсем не против. Меня на всех хватит. 

Он неловко тянет ко мне руки, но получает по глупой башке первым попавшимся учебником. 

—Не мола предупредить? — рявкаю на Лерку. Злость на попытку всучить мне конверт еще гуляет в крови и ищет выхода. 

— Я думала ты еще развлекаешься… — медленно и томно хлопая наращенными ресницами, тянет Лерка. — Что так быстро? Не смог? — она хихикает, а Гошка в это время мусолит ее шею. 

— Ладно, сейчас уйду, — обреченно взмахиваю рукой и снова тянусь к штанам. Разговаривать с подругой сейчас бесполезно. Надеюсь, что соседки еще не спят, не развлекаются и смогут меня приютить. 

— Н-нет, — с пьяной настырностью заявляет Лерка и пытается вытолкать Гошку, но он не намерен отступать. Тянет ее за собой в коридор. 

Слышу глухой удар двух тел о стену. Заскакиваю в ванную, поспешно принимаю душ, переодеваюсь и ныряю под одеяло.  

Пытаюсь заснуть под приглушенное чмоканье, всхлипы и шуршание одежды — ребята не считают нужным вести себя тише. Кажется, процесс их не на шутку увлекает. В результате, когда взъерошенная Лерка снова влетает в комнату, я уже убедительно делаю вид, что сплю. 

Так я постепенно скатываюсь в дрему, но, может, пробужденные этими воспоминаниями или тяжелыми мыслями о прошлой ночи, сны меня посещают совсем не успокаивающие. 

Недавнее и двухмесячной давности прошлое сталкивается, накладывается друг на друга, перемешивается.  

Ощущаю прикосновение сразу двух пар рук, двойное прикосновение губ опаляет кожу, в животе прокатывается жаркая волна. 

Пока одни губы впиваются в мой рот, жадно, напористо, глубоко. Так, что практически не могу дышать. Вторые — щекотной дорожкой спускаются по животу. Ниже, еще ниже. Горячая волна достигает груди. Мне жарко. Просто невыносимо. Хочется сбежать, но тело отяжелело. Не могу двинуть ни рукой, ни ногой, чтобы хоть как-то помешать наглому исследованию. 

Вздрагиваю, когда ощущаю жаркое прикосновение между ног. Кто-то из двоих меня целует, я не вижу, но уверена, что это вчерашний незнакомец из бара. Да, незнакомец, я совершенно уверена, что он назвал не свое имя, так что по-прежнему не знаю, как его зовут. 

Ноги дергаются в  неосознанном порыве сомкнуться и прекратить пронзающие удовольствием поцелуи  или раскрыться, податься им навстречу, чтобы полнее испытать недавно познанную ласку.  

Второй — уверена, это горе-лектор, который забыл обо мне в реальной жизни, но пришел в горячечной полудреме — оставляет в покое мой рот, спускается к почему-то голой груди.  

Обводит горячий круг вокруг соска. Он сразу же напрягается, затвердевает, как и второй, зажатый между средним и указательным пальцами. Грудь тяжелеет, становится очень чувствительной и отзывается пронзительными разрядами на любое прикосновение. 

Выгибаюсь, чтобы полнее ощутить влажный жар вобравшего грудь рта, острое удовольствие от играющего с соском языка, а второй в это время бесчинствует между моих безвольно разведенных ног. 

Кружит вокруг клитора, гладит едва ощутимыми прикосновениями, потом неожиданно надавливает. Быстрее, ярче, острее.  

Под веками вспыхивают разноцветные искры, в ушах шумит, сердце, кажется, вот-вот вырвется из груди. 

Язык соскальзывает ниже, проникает внутрь. Я ощущаю его гладкость, гибкость, мягкий напор, которому хочется подчиняться, податься вперед, чтобы продлить томное удовольствие. 

В груди клокочет вскрик. Он уже готов сорваться с губ, когда в рот проникают пальцы. Я втягиваю их жадно, скольжу языком, очерчивая длинные фаланги, и распаляю себя еще сильнее. 

Мне жарко. Безумно жарко. Хочется всего и сразу. Поцелуев, проникновений, прикосновений губ ко всему телу.  

Горит уже не только в груди. Пылают щеки, уши. В животе, совсем рядом с тем местом, где хозяйничает бесцеремонный язык, словно скручивается тугая пружина. До боли, до слез. 

Хочется стиснуть зубы, но пальцы двигаются, дразнят, и я с жадностью их принимаю. 

Язык выскальзывает из меня. Хочется стонать от разочарования, но он возвращается к клитору и снова начинает кружить. Дразнит короткими прикосновениями, распаляет длинными горячими росчерками, еще туже закручивает пружину настойчивым давлением, пока ослепительная вспышка не прошивает с ног до головы. 

Меня перетряхивает.  

Вздрагиваю и распахиваю глаза. 

Соседи подозрительно косятся, а я чувствую, как пылают щеки. 

Вот это поспала, так поспала. Надеюсь, что хоть не стонала и не устроила попутчикам эротического аудиоспектакля. 

Встряхиваю головой, чтобы прикрыть волосами пылающие щеки. Смотрю в окно. 

Вокзал. Перрон. 

В толпе встречающих мимо окна мелькнули пепельно-белые волосы и алый жакет — маму можно узнать везде. 

Как всегда, только поезд останавливается, все сломя голову бегут к выходу, не считая нужным дождаться, когда проводница откроет дверь, но на меня все же подозрительно косятся. Что я такого делала во время своего развратного сна? И ведь не спросишь. Одно хорошо — больше ни с кем из них встречаться не придется. 

Тюки и баулы едва не падают на голову, сумки и чемоданы ставят прямо на ноги. Ну не люди, а стадо бизонов какое-то. 

Выжидаю, когда, снося все на своем пути, соседи освободят купе, и только после этого вытаскиваю свой чемодан. 

Не успеваю распрямиться, в купе появляется шкафоподобный амбал, примерно два на два метра. 

Еще этого не хватает. Поездные маньяки. Только их после моего сна и не хватало. 

— Вы кто? — отшатываюсь к окну. 

Ни слова ни говоря, шкафоподобное существо приближается и пытается отобрать у меня чемодан. 

Еще чего! 

У меня там платье, купленное специально для свадьбы. Кучу денег стоит. И на него всего равно не налезет. 

— Выметайся, или позову на помощь, — взвизгиваю и мертвой хваткой вцепляюсь в ручку чемодана, но упертый шкаф не отпускает и тянет на себя. 

— Игорек! Ты уже здесь?! — из-под локтя бугая высовывается блондинистая голова мамы. — Лялечка, что ты вцепилась в этот несчастный чемодан? Отдай его Игорьку и пойдем скорее. Мне не терпится посмотреть на твое лицо. 

Значит, действия шкафа санкционированы. Что же, хорошо, не придется самой тащить багаж по узкому коридору. 

Отпускаю ручку, и немногословный Игорек молча выходит из купе. Может, он немой? 

Не успеваю сделать и шага, мама виснет у меня на шее. 

— Лялечка, как же я по тебе соскучилась. 

Верится с трудом. 

Ни на минуту не выпуская мой локоть, мама неумолимо тащит меня на улицу. На перроне терпеливо дожидается Игорек и предупредительно подает руку, когда мы едва не вываливаемся из вагона. 

— Ты будешь в восторге, когда познакомишься с Виктором и увидишь его дом. 

Голос мамы едва прорывается сквозь вокзальный гомон. 

— Виктором? — не понимаю я. — А разве не Игорек? — киваю на необъятную спину. 

— Ты что?! — хмыкает мама. — Конечно, нет. Викто-о-ор, — мечтательно тянет она. — Это Виктор. 

Очень информативно. 

Игорек выполняет роль волнореза и массивной фигурой расчищает нам дорогу сквозь броуновское движение толпы. 

Мы покидаем вокзальную площадь, я поворачиваю к автобусной остановке, но Игорек и  мама идут к парковке. К одному и выстроившихся там сверкающих автомобилей. 

— Карета подана, принцесса, — тожественно заявляет мама, а Игорек, засунув чемодан в багажник, распахивает заднюю дверь. 

— Это чья? — недоуменно смотрю на маму. 

— Виктора, — довольно поясняет она. — Твоя мама еще способна заинтересовать достойного мужчину. Подожди, ты еще его дом не видела. 

— А мы разве не домой едем? — беспокойно оглядываюсь на удаляющуюся парковку.  

Как-то совсем не хочется после дороги оказаться в чужом доме, где буду чувствовать себя в гостях и не смогу расслабиться. 

— Домой, — не унывает мама. — Только в новый дом. 

— Я бы от старого не отказалась, — недовольно бурчу. 

— Ты просто еще не видал его, — заразительно смеется мама, вот только мне почему-то совсем невесело. 

— А как же примета, что жених не должен до свадьбы видеть невесту? 

— Какие уже приметы в нашем возрасте? Жаль, что Виктор из командировки сразу поехал на работу. Познакомитесь только вечером. 

Слабое утешение, но хоть что-то. 

Знакомиться с очередным маминым избранником не имела ни малейшего желания. Хотя, возможно, у этого есть все шансы задержаться на подольше. Особенно, если будет оставаться на работе допоздна, а Игорька отпускать в мамино распоряжение. 

— А скоро приедет сын Виктора. Познакомишься. 

Давно это у мамы начался нервный тик? Или она мне так подмигивает? 

— Я буду очень рада, если вы понравитесь друг другу. 

Все-таки подмигивает.  

Я только фыркаю. Мама уже захомутала отца, а теперь ждет, что я соблазню его сына. 

— Всяко лучше твоих голодранцев-приятелей, — морщит напудренный нос мама. 

Она совсем не знает свою дочь. 

Я давлю вздох раздражения. 

Центр остается позади, и за окнами автомобиля мелькают типовые высотки спальных районов. Но вскоре заканчиваются и они. 

Мы проезжаем через перелесок и оказываемся у шлагбаума охраняемого поселка. 

Неплохо устроился будущий отчим. Как это маме удалось его подцепить? 

По гладкой, словно только что настеленной дороге мы пролетали мимо аккуратных коттеджей с ухоженными лужайками, зонами барбекю.  

Сначала они относительно небольшие, но чем сильнее мы отдаляемся от въезда, тем участки становятся обширнее, а дома богаче. Некоторые даже неприлично богаче. Наверное, будь воля хозяев, вызолотили бы невысокий заборчик и входную дверь, но вынуждены ограничиться помпезными фонарями и затейливыми беседками, стилизованными под японскую архитектуру. 

— Нравится? Нравится? — дергает меня за рукав мама и нетерпеливо ерзает, как школьница, которая ждет, что ее похвалят за пятерку, я же начинаю откровенно скучать, глядя на этот парад тщеславия. 

— А сейчас, приготовься. 

Вздрагиваю, потому что мама неожиданно закрывает ладонями глаза. 

Поворот, едем. Притормаживаем. Тихое жужжание, двигаемся дальше, но будто бы по дуге. 

— Та-дам! — мама отнимает ладони от моего лица и восторженно смотрит, ожидая реакции. 

Я же могу только выдохнуть. 

— Это что за царские палаты? — спрашиваю, только чтобы сделать маме приятное. На самом деле пафос и помпезность вызывают оторопь. 

Бронза, позолота, мрамор и хрусталь — «все смешалось в доме Облонских». 

Запах дорогой кожи и дерева. На светлом паркете яркие палевые квадраты лохматых ковров. 

— Роскошно, правда? 

Мама обводит огромную комнату восхищенным взглядом. Она всю жизнь стремилась к красивой жизни. Видимо, вот это для нее и есть «красиво». 

Дольче вита, мать ее. 

Посмотреть бы на этого Виктора. Небось, урод какой-нибудь кривой и колченогий. Или старик немощный, которому нужна сиделка. 

Не то чтобы я считаю, будто моя мама не может привлечь достойного мужчину. Но вот эта ее погоня за богатством вызывает смех и жалость. Мужчина не может этого не чувствовать, тем более, умный мужчина. Из таких охотниц за состоянием он мог бы выбрать кого-нибудь намного моложе и сексапильнее. 

— Как в музее, — с интересом рассматриваю свисающую с потолка тяжелую люстру. Интересно, она уже падала на кого-то? А если упадет, убьет или сотрясением отделаешься? 

— Когда мы познакомились, дом совсем пустой был, — с гордостью говорит мама.— Витя его только построил. Это все моих рук дело. 

Едва не икаю от потрясения. Неожиданно. 

— Мне бы в душ, — мямлю, чтобы не сболтнуть чего обидного. 

— Ох, конечно! — всплескивает руками мама. — Ты же с дороги. Игорек, помоги Лялечке поднять чемодан. Дочка, тебе нашатырь дать? — подмигивает мне. 

Видимо, стоит приготовиться к страшному. Кто знает, куда завела мамулю необузданная фантазия. 

 Молчаливый Игорек поднял чемодан и потопал по широченной полукруглой лестнице. Перила и балясины, кажется, красного дерева, сверкали, будто покрытые лаком. Приглядевшись, я заметила, что они вроде как залиты чем-то напоминающим жидкое стекло. Какие еще меня ждут ужасы? 

— Лялечка! — окликает в спину мама, а я вздрагиваю. Когда уже перестанет так меня называть? — Когда освежишься, спускайся. Буду тебя кормить. Небось, соскучилась по домашнему?  

Вспоминаю мамины кулинарные поделки и морщусь. Пожалуй, стоило запастить активированным углем. 

Розово-кремовый коридор навевает ощущение, что нахожусь внутри сладкой ваты. Венецианская штукатурка с серебристыми проблесками назойливо подсовывает воспоминания о «Золушке». Подсвеченные порталы с вазами богемского стекла, затейливыми, неизвестно что изображающими скульптурами или горными панорамами — узнаю мамину руку, ее гиперженственность и страстное желание оказаться той самой Золушкой из сказки. Кажется, ее мечта наконец-то сбылась.  

Как хорошей дочери, мне следует за нее  порадоваться, но я не могу сдержать недовольную гримасу. Всего этого я наелась пока жила дома. С тех пор вокруг меня нет ничего кремово-розового или близких к этому цветов. 

Игорек распахивает дверь в предположительно мою комнату, и у меня начинают ныть сразу же все зубы. 

Наверное, мама мечтала, чтобы в детстве у меня была такая комната. Жаль, не считает нужным со мной советоваться. Что же, сведу к минимуму проведенное с родительницей время и постараюсь свалить отсюда как можно скорее. Долго мне в таком интерьерчике не выдержать. 

Обвожу взглядом истинно девичью спальню и тяжело вздыхаю. От смешения белого и ярко-розового рябит в глазах, и к горлу подступает тошнота. Обои с огромными цветами вызывают клаустрофобию, кровать под белоснежным балдахином — нервный смех, а ядовито-розовое покрывало и такой же ковер — стойкое желание сбежать. 

— Добро пожаловать,  — бубунит Игорек. Боже! Он разговаривает! И сразу исчезает, оставляя меня в бело-розовом безумии. 

Стараясь не смотреть на все это, я запираю дверь и ныряю в ванную. Там все то же самое, только к белому и розовому еще добавился приторно-сиреневый. Кажется, мама настроена лишить меня всех цветов. 

Быстро принимаю душ, старательно игнорируя ядовито-розовую мочалку в виде цветка. Завернутая в толстое полотенце выхожу в комнату и безуспешно пытаюсь не обращать внимания на  яркую пестроту. 

Даже в якобы своей комнате чувствую себя скованно. Все чужое, не свое. С большим удовольствием я сейчас оказалась бы в нашей с мамой квартире. Может и меньше по площади, но зато там знаком каждый угол, а здесь даже воздух кажется чужим. Казенным, стерильным, без привычных жилых запахов.  

Точно! Подбегаю к чемодану и вытаскиваю духи.  

Два пшика в воздух, и вот уже хоть немного пахнет мной. 

Наверное, из вредности к бело-розовому бесчинству, вытаскиваю из чемодана широкие облегченные джинсы серого цвета — свободные  и не нуждаются в утюжке — и оверсайз футболку с горловиной лодочкой и рукавами «летучая мышь». 

Глубокий, чернильно-фиолетовый цвет прекрасно оттеняет мою темную, собранную в хвост гриву, придает глазам немого хищное кошачье выражение и мистический блеск. Что говорить, люблю я этот цвет. 

Сунув ноги в кожаные шлепки, вприпрыжку спускаюсь в гостиную. 

Мамуля уже нетерпеливо топчется у основания лестницы и поглядывает вверх. Конечно, ей до потери сознания хочется похвастаться новым домом, а мне — забиться в самый дальний угол. 

— Пойдем, — хватает меня за руку и тащит к внушительному аквариуму, оказавшемуся всего лишь разделителем зоны гостиной и столовой. 

В неоновой подсветке неспешно шевелят плавниками экзотические рыбки странной расцветки. Я даже не знала, что такая бывает — причудливые, красно-оранжевые разводы на синем фоне. Полосатые, с похожими на иголки плавниками. По дну ползают какие-то лупоглазые страшилки. 

Я задерживаюсь, рассматривая их. 

— Нравятся? — улыбается мама. — Я сама все оформляла. 

Кто бы сомневался. Удивительно, как еще небольшую акулку туда не поселила. 

— А теперь садись, — мама обводит рукой внушительный обеденный стол из какого-то очень белого дерева. 

Ощущение, будто нахожусь в новом, свежекупленном холодильнике, или же, как те рыбы в аквариуме, только водорослей и гротов нет. Зато есть большой полукруглый эркер, застекленный от пола и до потолка. 

Что сказать, в общаге я скучала по простору и свету, зато теперь мечтаю забиться в какой-нибудь темный уголок. Кажется, стараниями мамы у меня стремительно развивается агрофобия. 

Кошусь на нее, но родительница производит впечатление человека полностью довольного жизнью. 

— Верочка, — окликает она. — Несите скорее обед, Лялечка с дороги. 

 — Верочка? — удивленно смотрю на маму. 

— Да, наша повариха, — довольно поясняет она. — Готовит!.. Язык проглотишь! Я так счастлива, что удалось найти ее! 

Неплохая новость. Теперь хотя бы уверена, что не свалюсь с пищевым отравлением, и будущему отчиму не грозит внезапная смерть. 

В этот миг я чувствую к нему нечто вроде уважения — необходимо обладать известным мужеством, чтобы связать свою жизнь с такой безуминкой, как моя мама. 

Но, что греха таить, некая часть ее безуминки передалась и мне. Я борюсь ней, хочу стать уравновешенной, усовершенствованной версией себя, но пока получается не очень. 

— Приятного аппетита, — женщина, внушающих уважение размеров, но с приятной доброй улыбкой ставит передо мной тарелку с порезанным помидором. Дольки выложены таким образом, что напоминают знаменитый отель в Сиднее, а между ними виднеются белые кусочки сыра и фиолетовые листья базилика, а по тарелке растекается зеленоватого цвета оливковое масло и смешивается с соком помидора. 

— Это капрезе, — как всегда, не удерживается мама. — Я специально попросила приготовить его для тебя. Поперчи, будет еще вкуснее, — придвигает мне мельницу 

Мама сейчас как никогда походит на ребенка, спешащего похвастаться новыми игрушками. 

Снаружи слышится какое-то урчание, и хлопает дверь. 

— Виктор! — вскакивает мама. — Не терпится вас познакомить. — Верочка, неси еще тарелки. Поужинаем вместе. Как давно я этого ждала. Жаль, что Вадим еще не приехал. Была бы настоящая семья. 

Откладываю вилку и с любопытством пялюсь на проход между стеной и аквариумом. 

Сначала в столовую вплывает голос: 

— М-м-м-м, как вкусно пахнет. А мне дадут того же самого? Интересно, чему же обязан таким божественным ароматам? 

Я хмурюсь. Голос кажется странно знакомым, но в упор не помню, где могла его слышать. Тем более, что больше года не была дома. 

Вскоре, снимая на ходу пиджак и закатывая рукава сорочки, появляется обладатель голоса, а мои руки начинают дрожать.  

«Беги, Полина, беги!», — пульсом стучит в голове. Порыв залезть под стол почти непреодолим — все, что угодно, только бы мамин будущий муж меня не увидел. Потому что… Потому что именно с ним я ушла из клуба, когда отмечали окончание сессии. Но я словно приклеиваюсь к сиденью и остаюсь в прежнем положении, только спина каменеет и лицо застывает в, скорее всего, неестественной гримасе. 

— Конечно, садись скорее, только руки вымой. Смотри, кто к нам приехал! Доченька моя. Лялечка! Ты с ней еще не знаком, — сквозь гул в ушах доносится голос мамы. Она притягивает меня за плечи и целует в висок, я же усиленно моргаю и стараюсь сквозь пелену тумана увидеть ее жениха и… моего бывшего любовника.  

Как отреагирует?! Выдаст меня?! 

Только бы ничего не говорил, не дал маме понять, что мы виделись, а тем более, при каких обстоятельствах. 

Он на миг замирает, а я покрываюсь холодным потом, в то же время щеки пылают предательским румянцем.  

«Молчи. Только молчи», — мысленно молю его. Стискиваю на коленях ледяные пальцы. 

Виктор переводит взгляд с меня на маму. Я едва не жмурюсь от страха и одновременно не проваливаюсь сквозь пол от стыда. 

Еще ни разу не попадала в такую ужасную ситуацию. Постараюсь сделать вид, что ничего не происходит. 

— З-здравствуйте, — все-таки запинаюсь и берусь за вилку. Хоть руки и подрагивают, но я утыкаюсь в тарелку с салатом. Хорошо, хоть зубы не стучат. 

— Даже и не знал, какие у нас гости. Приятно познакомиться, — роняет он, видимо, придя к тому же решению, что и я. — Сейчас к вам присоединюсь, только руки вымою, — вежливо произносит и исчезает за той же дверью, за которой скрылась Верочка. Видимо, на кухне. 

С трудом перевожу дыхание, отираю со лба и висков бисеринки пота. Только бы мама ничего не заметила. 

— Ты не заболела? — она все-таки замечает, что со мной творится что-то неладное, и прикладывает ко лбу мягкую ладонь. 

— Вроде, нет, — не очень уверенно отвечаю я. — Наверное, устала с дороги. 

Бежать! Бежать! Скорее бежать! 

Спрятаться в своей комнате и при первой возможности уехать. Придумать какой-нибудь предлог. Невыносимо оставаться с ним под одной крышей и делать вид, что все замечательно. Я не слишком хладнокровная для этого. 

— Пожалуй, поднимусь в комнату, — сама удивляюсь, насколько жалобно звучит голос. — Дорога дает о себе знать, голова побаливает, — демонстративно тру виски. 

— Лялечка, — мама обнимает за плечи, я чувствую ее родное тепло, и от стыда к глазам подкатывают слезы. — Побудь с нами немного. Ты же совсем ничего не поела, и я так хотела познакомить с тобой Виктора, — она нежно гладить меня по спине, а я готова бежать без оглядки. 

— Зачем? — голос срывается на хрип. 

— Ну как же? — ласково продолжает мама. — Ты же самое дорогое, что у меня есть. Моя умница, мое достижение. 

Удивленно моргаю — первый раз слышу от мамы что-то подобное. В те редкие минуты, когда она не была занята поиском или обхаживанием женихов, и у нее хватало времени на меня, родительница больше времени уделяла жизненной мудрости: о том, как важно найти достойную партию и что для этого надо сделать, а также инструктажу, как себя вести, чтобы не позорить ее перед соседями и знакомыми.  

Возможно, именно из-за этого я слегка и слетела с зарубок, когда выпорхнула из родного гнезда, ведь там нас никто не знает, и позорить некого.

Не решаясь огорчать маму после долгой разлуки, я раздумываю, как бы все-таки настоять на своем, поднимаю глаза и вижу входящего Виктора. 

От пиджака он успел избавиться, как и от галстука. Рукава сорочки подогнуты почти до локтя, оставляя открытыми крепкие предплечья. Воротничок и верхние пуговицы расстегнуты, приоткрывая грудь. Все движения плавные, какие-то кошачье-порочные.  

Не в силах отвести взгляд, я смотрю и вспоминаю, как его кожа блестела от испарины в слабой подсветке гостиничного номера, как, сокращаясь, бугрились и перекатывались мышцы пресса. Даже ощущаю движение внутри себя и вздрагиваю. Горячая волна прокатывается от живота и обжигает лицо. 

Во рту пересыхает, и я сглатываю, одновременно чувствуя у горла гладкость головки. 

Боже! Надеюсь, что он всего этого не помнит. Но я помню все, даже то, как пытался всучить мне деньги. Козлина! 

Поспешно утыкаюсь в тарелку, ерзаю на стуле, пытаясь унять горячую пульсацию внутри, и снова поднимаю взгляд. Вижу блеск его глаз, и все надежды рушатся, как карточный домик. 

Он узнал. И дальнейшие слова только подтверждают догадку. 

— У тебя красивая дочь, — я едва не подпрыгиваю. Пальцы сжимают вилку с такой силой, что, кажется, она вот-вот сломается.  

«Только скажи. Вот, хоть слово скажи!»  

Всего мгновение отделяет вилку от превращения в холодное оружие. Я уже мысленно присматриваюсь к наиболее уязвимым местам.  

 — Очень на тебя похожа, — фух! Хоть как-то пытается замаскировать откровенный комплимент. Обеспокоенно кошусь на маму, но, счастливая, она ничего не замечает. — Даже не знаю, стоит ли знакомить ее с моим обормотом. Он же ни одной юбки не пропускает, — мне кажется, или на последних словах на челюсти перекатываются желваки. 

— Все равно познакомятся, — мама беспечно пожимает плечами. — Он же скоро должен приехать. А Лялечка у меня умная девочка. Сама поступила в университет, — в голосе мамы слышится нескрываемая гордость, и у меня внутри разливается приятное тепло. Не ожидала, что она гордится мной. — Самостоятельно живет в большом городе. Она очень серьезная и целеустремленная. 

— Я заметил, — бурчит Виктор и осматривает меня жадным взглядом. 

— Что? — переспрашивает мама, а я готова стукнуть его тяжелой мельницей для перца. 

— Ну, у нее на лице написано, что девушка очень серьезная, и взгляд такой… целеустремленный, — поясняет он к полнейшему маминому удовлетворению, вот только мне кажется, что голос звучит несколько двусмысленно. 

Точно! 

Едва не подпрыгиваю, когда чувствую, как на колено опускается его рука и начинает подниматься по бедру. 

Бежать! Как можно скорее! 

— У меня у самого достаточно твердый характер, — мерзавец голосом выделяет слово «твердый», добирается до самого верха и через брюки давит на клитор. — Поэтому чувствую это качество в других. 

Электрический разряд пронзает меня насквозь, и ломтик помидора застревает в горле. Ноги инстинктивно дергаются, стискивая наглую ладонь. Как бы хотелось ее сломать, но получается только теснее прижать к себе. 

— Лялечка! Аккуратнее, — вскакивает мама и ощутимо хлопает по спине. Рука высвобождается и исчезает, но остаются горячий след и болезненная пульсация. 

«Дура! Приди в себя!» — мысленно кричу. — «Он будет мужем твоей мамы, а значит, твоим отчимом. Держи себя в руках!» 

Стул обжигает так, словно я сижу на раскаленной плите. Не удивлюсь, если на заднице вздуются волдыри. 

Как никогда хочется вскочить, убежать в свою комнату, запереться и забыть все, как дурной сон, но мама же не поймет, как не поняла мою попытку избежать «семейного ужина». Придется делать хорошую мину при плохой игре, и я продолжаю сидеть, а настырная рука снова лезет по бедру вверх. 

Как хорошо, что хватило ума не надеть юбку. 

Горячее, в виде супа из нескольких сортов рыб и ломтика лимона, и основное блюдо — нежнейшую отбивную в сливовом соусе — я ем как во сне и практически не ощущаю вкуса.  

К счастью, Виктор кладет обе руки на стол, и я медленно выдыхаю, ощущая нервные подергивания в животе. Но все равно сижу как на иголках, постоянно ожидая, что он вот-вот уронит вилку или салфетку и нырнет под стол. 

Господи, неужели ему совершенно не стыдно, ведь совсем рядом моя мама, его будущая жена. 

Не исключено, что одной рукой он тискал меня, а другой — маму. 

От представленной картины мясо встает в горле и едва не идет обратно. Поэтому предложение мамы выпить кофе и съесть десерт в гостиной воспринимаю как ниспосланное свыше избавление. 

Уж там, на глазах у мамы, Виктор точно не посмеет меня лапать.  

— Верочка, подайте нам кофе в гостиную, — великосветским тоном просит мама и величественно поднимается из-за стола. — Пойдем, дорогая, — берет меня под руку. — Наконец-то на тебя насмотрюсь. Будешь сидеть рядом со мной. 

Крепко ухватив меня за руку и покачивая бедрами, мама вплывает в гостиную. Я думала мы устроимся на одном из белых диванов. Понаблюдаю за парящими в аквариуме рыбками, приведу в порядок мысли и чувства, но мама тащит меня дальше, в нечто напоминающее веранду, отделенную от гостиной стеной из матового стекла. 

Минуем раздвижные двери и сами оказываемся в аквариуме, а в центре него, утопленный в деревянном полу, виднеется мягкий остров. 

К нему ведут несколько кофейно-коричневых ступенек. Круговой фиолетовый диван, а в центре деревянный кофейный столик. Все это будто парит в воздухе, благодаря сине-белой подсветке. Когда стемнеет, наверное, здесь будет очень уютно. Но обстановка более клубная, чем домашняя. Не для расслабления, а для тусни. Не удивлюсь, если где-то есть невидимые при беглом осмотре колонки. 

Интересно, и это тоже мама сама сделала или так и было? А если сама, то для кого? Для себя или сына Виктора? 

В первый раз я с надеждой думаю о том, что в доме должен появиться еще один мужчина. Может, мне удастся сделать вид, что увлечена им и отделаться от мамулиного женишка? 

Легко сбегаю по ступенькам и с ногами забираюсь на диван, устраиваюсь по-турецки и беру одну из сливочно-желтых подушек. 

Мама присаживается рядом и обхватывает меня за плечи, Виктор садится напротив. 

— Хочу видеть обеих моих девочек, — хмыкает он, а я едва не подпрыгиваю.  

Ну не нахал, а? 

— Не правда ли, мы будто сестры? — макушкой мама касается моего виска. 

— Да, так и есть. Вы больше похожи на сестер, а не на маму и дочку. Я очень рад, что у меня теперь будут две такие красавицы. 

«Хрен тебе будет. И без вазелина», — мысленно обещаю я. 

— Скажи, — отпустив мои плечи, мама тянется к столику, куда Верочка успела поставить кофейник, крохотные кружки и блюдо с пирожными из воздушного суфле. — Ты сейчас живешь в большом городе, среди молодежи, встретила подходящего мальчика? 

— А, черт!  

К моему удовольствию выпаливает Виктор. Отдергивает руку от кофейника и промокает салфеткой темное пятно. 

— Дорогая, ты не думаешь, что Ляле еще рано думать о мальчиках? В конце концов, получить образование намного важнее. 

Его глаза стали узкими и злыми, а черты лица заострились. Я только удивляюсь, как мама ничего не замечает и продолжает с упоением поедать суфле. 

Ах-ха! А вот и возможность побесить его. Сам подставился, сам  и виноват. 

Я выбираю малиновое суфле в ломкой шоколадной глазури и с горкой взбитых сливок. 

Перво-наперво сильно высовываю язык и как можно медленнее слизываю сливки. Втягиваю губами и отламываю мягкий, слегка влажноватый кусочек. Прежде, чем начать говорить, медленно облизываю губы. 

Неотрывно наблюдая за мной, Виктор давится кофе. 

— Дорогой, что с тобой? Очень горячий? — суетиться мама и совсем не замечает, что мы сверлим друг друга злыми взглядами. 

— Мамочка, — начинаю я, потому что смотреть, как она хлопочет над здоровенным мужиком, без смеха не могу. — У нас на факультете столько классных парней! Я даже не подозревала, что мальчишки тоже хотят заниматься рекламой. Думала, и у нас, как и везде, будет больше девочек, но нет. Парни не то, что есть, они еще умные, забавные и внимательные. Никогда не нахамят, на них всегда можно положиться. Да вот, хотя бы Гошка! — вспоминая конопатого однокурсника, я чуть не прыскаю — большего раздолбая и пьяницу найти трудно, но в компании он незаменим. Разумеется, я не собираюсь говорить Виктору об этом, а вот присочинить, очень даже. Он и так уже сидит, как сжатая пружина, готовая вот-вот распрямиться. — Каждый раз, когда пары поздно заканчиваются или задерживаемся на практических занятиях, он провожает меня до общаги. А прошлый новый год всем курсом отмечали у него на даче. Хотели этим летом поехать вместе в Тай, но я сказала, что надо домой, — приходится притворно вздыхать. 

А мама веселится. 

— Значит, скоро у меня появится зять? Лялечка, как же я за тебя рада! Но вы ведь предохраняетесь? Я еще слишком молода, чтобы становиться бабушкой! 

— Ма-ам! — возмущенно восклицаю, но меня прерывает Виктор. 

— Ей не то, что о детях, вообще о мальчиках рано думать! — отрезает настолько грубо, что даже мама удивлено оборачивается. — Для успешного будущего необходимо хорошее образование, а как она его получит, если пропадает в клубах и на дачах? 

— В клубах? — я преувеличенно удивленно приподнимаю бровь. — Но я не говорила, что хожу по клубам. 

— Ни праздники не отмечаете, ни окончание сессии? — голос настолько ядовит, что удивляюсь, как Виктор еще им не отравился. 

Он уже не пьет. Позвякивая о блюдце, крутит чашечку и ложкой разламывает суфле. 

— Если только иногда. Очень редко, — я мило улыбаюсь, глядя на то, как он бесится. Оказывается, выводить его — это очень приятно. — Что там делать? Вечно привяжется какое-нибудь старичье. 

Серо-стальные глаза мечут молнии, губы сжимаются в тонкую линию, а я едва не мурчу. Чтобы еще ему такого сказать позабористее. Я не забыла, как он пытался всучить мне деньги. 

— Вот видишь, — коротко бросает Виктор и поворачивается к маме. — Я говорил, что не надо ей думать о гулянках. 

— А еще у нас бывают приглашенные лекторы. Один такой очаровашка. Просто конфетка, — заливаюсь я, вспоминая Вадима. И почему он тогда не пришел? Наверное, не так ему понравилась, как мне показалось. Вадим Викторович… как музыка на языке. Викторович… Странное совпадение. Не на шутку разозленное лицо маминого жениха отвлекает от воспоминаний. — Надеюсь, он еще раз придет к нам, и попробую обратить на себя его внимание. 

— Ну, видишь, чем они на лекциях занимаются! Знаешь, мне, наверное, придется чаще навещать московский офис, заодно и Лялю буду проведывать, — он с угрозой смотрит на меня. — Следить за ее успеваемостью. 

— Нет-нет! — восклицаю, понимая, что перегнула палку. — Не стоит. Зачем такие сложности? Я прекрасно учусь сама. 

— Не уверен, — цедит Виктор сквозь зубы. — И вообще, каникулы, а на носу свадьба. Хватит об учебе, похвастайся приготовлениями, — в глазах все еще полыхает злость, когда он смотрит на маму, и она невольно отшатывается.  

— Точно! — отвлекаясь от кофе и суфле, несколько нервно спохватывается мама. Что-то мне не очень нравятся их взаимоотношения. Он всегда так ее подавляет? Неужели мама готова  терпеть такое отношение только ради его денег. К тому же Виктор совсем не образец верности. Еще не поженились, а он уже по клубам шастает и студенток охмуряет. Не нравится мне все это. Не нравится.  — Пойдем в библиотеку, — мама хватает меня и тащит с террасы. 

Ну и слава богу. 

Вдали от сверлящего взгляда, сжатых челюстей и перекатывающихся желваков мне даже дышится легче. 

Библиотека — не самая маленькая из виденных мною комнат — тонет в интимном полумраке, созданном плотно закрытыми тяжелыми шторами. 

Пахнет кожей, книгами и застрявшим шлейфом мужского парфюма. 

— Проходи, садись, — суетится мама и раздергивает портьеры. 

Остаток вечера до сна проходит в просматривании приглашений, выбранных образцов ткани, букета невесты и фасона платья. Оно все еще у портнихи, и мама очень нервничает, чтобы все было готово к сроку. Обсуждает со мной меню банкета, но для меня ее голос становится чем-то вроде белого шума. Больше, чем свадебный банкет меня занимает мысль, как поскорее свалить от излишне гостеприимного будущего отчима. Поскорее бы завтра. Как-нибудь переживу завтрак, потом что-нибудь придумаю и вокзал-общага. Только он меня и увидит. Пусть тогда выкусит. 

Случайный секс не повод для чего-то большего. 

Женится на маме? В добрый путь, я ни в коем разе не собираюсь вставать у нее на пути и отбивать жениха. 

_______________

Не заскучали без проды?

— Мамуль, — сладко потянувшись, зову я. 

— Что, Лялечка? — мама тут же поднимает на меня внимательный взгляд. Вроде она невеста, но, на удивление, не перетягивает на себя все внимание. Наоборот, готова выполнять любое мое желание. Видимо, и правда соскучилась. Вот что с ней делает счастье.  

— Что-то я устала, пожалуй, пойду спать. Ты ведь не против? 

— Конечно, отдыхай! Ты же только сегодня приехала. Беги, я попозже загляну пожелать тебе спокойной ночи. А сейчас попрощайся с Виктором. 

— А это обязательно? — кисло интересуюсь я. 

Чего меньше всего хочется, так это снова его видеть. 

— Конечно, обязательно, — укоризненно шепчет мамуля. — Мы же в его доме. Не будь врединой, пойдем, — и подшлепывает меня по попе. 

Нехотя плетусь обратно на террасу. 

Виктор все так же сидит на диване за низким столиком, но он уже закончил с кофе, сейчас потягивает что-то из низкого стакана и листает какой-то бизнес-журнал. 

— Мы пришли пожелать тебе спокойной ночи, — обнимая меня, томно тянет мама. 

— Уже ложитесь? — Виктор отрывается от глянцевых страниц и окидывает нас обеих раздевающим взглядом. 

— Только Лялечка. Я еще посижу с тобой. 

Виктор поднимается и с силой растирает лицо. 

— Пожалуй, нам всем лучше лечь пораньше. Завтра должен приехать сын, и денек будет нелегким, — он подходит и обнимает маму за талию. — Да? — голос звучит до безобразия сексуально. — Да? — крепче притискивает ее к себе, намекая совсем не на сон. 

— Хорошо, — хихикает мама. — Лялечка, поцелуй Виктора перед сном, — мама своими руками подталкивает меня к нему. 

Господи, неужели она настолько ослепла, что не видит его похотливый взгляд? Зачем мне целовать чужого мужика? 

Не хочу! Не буду!  

Даже отступаю на полшага, но остановилась под вопросительным взглядом мамы и Виктора. 

Нет, я его не поцеловала, но он подошел сам. 

— Спокойной ночи, Поли-ина, — рокочет мне на ухо, прежде чем по-отчески чмокнуть в щеку. — Сладких снов. 

С трудом сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть от его прикосновения и опрометью бегу в свою зефирную комнату. 

Последние слова Виктора не выходят из головы. Не хочу, но представляю его в постели с мамой, и уже от этого делается дурно. 

Нет, я не ревную, ни в коем случае.  

Нет, ревную.  

Не ревную, я сказала!  

Ну… разве что чуть-чуть. В конце концов, со мной он тоже спал, и я знаю каково это. Но он же ее будущий муж. Я не должна ревновать. Это противоестественно. Это ненормально. 

Так я убеждаю себя, принимая душ, снимая макияж и зарываясь под одеяло. Сон не идет. Против воли прислушиваюсь к звукам, доносящимся снаружи.  

Зачем? Я же не хочу этого слышать! 

Достаю планшет и включаю фильм. Лучше, какой-нибудь ужастик, чтобы не до сантиментов и кричали погромче. Даже случайно не хочу слышать маму и ее Виктора. 

Наушники в уши, свет приглушен, одеяло до подбородка, и я погружаюсь в фильм. Сюжет не очень увлекает, но спецэффекты бьют по ушам и успешно справляются со своей задачей. 

Прикрываю глаза — может, все-таки получится заснуть — и не замечаю, как медленно приоткрывается дверь. 

Понимаю, что что-то не так, только когда под чьей-то тяжестью проминается матрац. 

Пронзительный визг уже клокочет в горле и готов сорваться с губ, но горячая рука закрывает рот. 

— Тише, это я. Так и знал, что не заснешь, будешь ждать. 

Кто? Я? Ждать? Я еще не сошла с ума! 

Все эти мысли пролетают в голове с быстротой молнии, но сказать я ничего не успеваю, потому что от глубокого поцелуя прерывается дыхание. 

Жаркая волна прокатывается с ног до головы, щеки пылают, воздуха не хватает. 

Стараюсь отвернуться, но сильные пальцы зарылись в волосы и не пускают. Толкаю в грудь —безуспешно, только ладони проскальзывают по мягкой ткани. В голове гудит. Сердце, кажется, стучит во всем теле, разгоняя закипающую кровь. 

— Н-нет, — с трудом бормочу, и пытаюсь высвободиться от загребущих рук. 

— Я тоже по тебе скучал, — горячо шепчет он на ухо, а рука уже стаскивает мои стринги. — Я все еще храню твои трусики. Так и не смог забыть. Думал, это случайная связь, и я тебя больше не встречу. И тут такой случай. Полагаю, это судьба. 

— Нет, я не хочу, — пытаюсь отбиваться от него, но тщетно. Выгибаюсь всем телом и только еще больше распаляю его. Майка задирается, обнажая грудь. Тот час же чувствую, как ее накрывает горячая ладонь. 

— Не волнуйся, нас никто не услышит. Твоя мама решила, что ей надо как следует выспаться и выпили снотворное. Не упрямься, я же чувствую, что ты тоже меня хочешь. 

— От…твали! — воспользовавшись тем, что оставляет в покое мои губы, со всей дури кусаю его за ухо, толкаю в грудь и одновременно резко притягиваю колено так, что оно врезается будущему отчиму в пах. 

Воздух со свистом выбивается из его груди, и я получаю долгожданную свободу. 

Вскакиваю с кровати, планшет летит следом и с треском ударяется об пол. 

Зараза! Если разбился, убью! 

Судорожно осматриваюсь, пока Виктор катается по кровати и хрипит, зажимая руками помятое достоинство. 

На глаза попадается резной табурет у косметического столика. Одним прыжком оказываюсь рядом, хватаю и направляю острые изогнутые ножки на наглого захватчика девичьих спален. 

— Какого черта?! — сдавленно шиплю, чтобы не услышала мама, хотя хочется визжать и рычать. — Ты что о себе возомнил?! Совсем охренел?! Убирайся отсюда! — удерживая одной рукой табурет, второй пытаюсь вернуть на место трусы и задранную выше положенного майку.  

— Это мой дом, и я хожу куда хочу, — скатившись с кровати и приседая, чтобы восстановить кровообращение, сипит Виктор. 

— Тогда я отсюда ухожу! Завтра же! С самого утра и уйду! И не смей ко мне приближаться! Ты на маме женишься! Уже забыл? 

Все еще не разгибаясь, Виктор поднимает на меня сверкающие от злости глаза.  

Как же хочется их выцарапать, вцепиться ногтями в холеное лицо, оставить на смуглой коже багровые полосы, хлестать по щекам — все что угодно, только бы выплеснуть смешавшиеся и клокочущие в крови возбуждение и злость. 

За кого он меня принимает? Думает, может спать с мамой и со мной? 

Перетопчется! 

Грудь разрывается от подавляемого крика. Хочется вопить и крушить все вокруг от невозможности вытолкать Виктора из комнаты. Подходить боюсь — в ближнем противостоянии я ему не соперник. 

— Убирайся, пока я не закричала, — сдавленно сиплю я. — Пока не рассказала все маме. 

— Не расскажешь, — выровняв дыхание, заявляет он. Уже распрямился, но стратегическое место продолжает прикрывать ладонями. Выглядит нелепо. Я бы рассмеялась, если бы не так злилась. — Сразу не рассказала, значит и дальше будешь молчать.  Я знаю таких, как ты. 

Мои глаза опасно сужаются. Все знакомые при виде этого стараются скрыться из зоны видимости, но Виктор непуганый. Ему же хуже. 

— Уверен? — голос больше напоминает шипение гадюки, чем человеческий. — Очень сомневаюсь.  

Размахиваюсь изо всех сил и швыряю табурет в незваного гостя. 

Вот только засранец успевает выскочить в коридор, и табурет с оглушительным треском врезается в стену. Отламываются и дробно стучат по полу изящные ножки, отскакивает обтянутое шелком сиденье и резная спинка. 

 Жаль, красивая была вещица.  

Но горюю я недолго.  

Прихватив одну из ножек с острым расщепленным сколом, подбегаю к упавшему планшету и падаю на колени. 

Осторожно поднимаю, разворачиваю, и из груди рвется стон. Так и есть — все стекло исчерчено паутиной трещин, а ведь купила всего пару месяцев назад. Ремонт обойдется чуть ли не больше половины стоимости всего гаджета. 

 Ну что за гадство! И ведь не потребуешь возмещения ущерба. Завтра надо делать ноги, как и собиралась. 

Словно услышав мои мысли, дверь приоткрывается, и в комнату всовывается взлохмаченная голова Виктора. 

— Сегодня я уйду, — мрачно заявляет он, приглаживая вихры, — Ты что-то не в духе. Наверное, устала с дороги, — у меня вырывается нервный смешок. Неужели можно быть настолько самовлюбленным? — Но никуда не уедешь. Даже не мечтай Если потребуется, то запру тебя в комнате. 

И сразу скрывается за дверью, потому что в его голову летит фарфоровая вазочка и со звоном разлетается на множество осколков. 

Кретин! Запрет он меня! 

Интересно, как тогда с мамой станет объясняться? 

Фыркая, как разъяренная кошка, я бегаю по комнате, но успокоение не наступает. Присаживаюсь у окна, смотрю в темный сад, а пальцы подергивает от желания разбить что-нибудь еще. По спине прокатываются волны тревожных, требующий действия мурашек, и я не придумываю ничего лучшего, чем залезть под ледяной душ. 

Холодные струи обрушиваются на голову, скатываются по покрывшейся пупырышками коже, зубы почти клацают от холода, когда все-таки решаюсь выключить воду. Зато в голове немного проясняется и перед глазами уже не прыгают предметы.  

Непреодолимое желание разбить Виктору физиономию или, как минимум, как следует отпинать, отступает. 

Растираюсь до красноты полотенцем, к двери придвигаю туалетный столик, чтобы обезопасить себя от дальнейших ночных поползновений, и ныряю в кровать — наконец-то я смогу спокойно поспать, а завтра уеду. 

Утро встречаю невыспавшаяся, растрепанная и злая. Кровать больше напоминает поле боя, чем место, где должны спать, — подушки разбросаны, часть из них валяется на полу, простыня сбита с матраца, а одеяло все перекручено и неразделимым комом перекатывается из одного угла пододеяльника в другой.  

Нд-а-а — чтобы все это разобрать понадобится полдня, если не больше. И от устрашающей картины я сбегаю в душ. 

Прохладный, по моим расчетам он должен помочь проснуться, но я только еще больше зверею — из-за беспардонного вторжения, из-за последовавших за ним мыслей и чувств я не сомкнула глаз, а впереди еще длинная утомительная поездка. Ну почему маму угораздило захотеть замуж именно за него? Зачем я повелась на глупые Леркины подначки. Сейчас бы, как все нормальные дочери, планировала мамину свадьбу, а не вот это вот все. 

Волосы приходится практически раздирать, не помогает даже разглаживающий бальзам. Надо ли говорить, что это только еще больше меня злит. Как и вид разбитого стекла планшета. 

Ур-р-рыла бы! 

С грохотом вытаскиваю чемодан и скидываю в него те вещи, что успела достать. 

Мою лихорадочную деятельность прерывает осторожный стук в дверь. Вскидываю голову. Если Виктор настолько глуп, чтобы сейчас соваться ко мне, я не виновата!.. 

— Лялечка, — осторожный голос мамы приводит в чувство и приглушает злость. Она-то совершенно не при чем, а вот ее женишок!.. — Лялечка, ты уже проснулась? Пойдем завтракать. Нам еще надо купить тебе платье. Лялечка, открой. 

Что же, видимо, придется радовать маму прямо сейчас. 

Подскакиваю и распахиваю дверь. 

— О, проснулась! — при виде меня мама расцветает улыбкой, но по мере того, как рассматривает мрачное выражение моего лица, ее сияние гаснет, а когда видит за моей спиной распахнутый чемодан, мрачно хмурится. — Ляля, что случилось? Почему вещи до сих пор не разобраны? И почему ты в таком виде? — взмахом руки указывает на мой скудный наряд. — Живо одевайся и спускайся к завтраку. Мы тебя ждем. 

— Мы? — не понимаю я. Разве Виктор не должен быть на работе? 

— Да, мы, — мама снова тепло улыбается. — Виктор выкроил время, чтобы помочь нам с покупками. Я возражала, но он настаивает, что подбирать женщинам одежду — это мужское дело. Пойдем скорее, не будем его задерживать. 

— Мамуля, — стараюсь, чтобы голос звучал как можно мягче. — Я действительно не буду вас задерживать. И тратить время на платье для меня не придется, потому что я сегодня уезжаю. 

— Как это?! Почему?! — вырывается у мамы. Она прикрывает ладонью рот и опасливо косится в сторону лестницы. 

— Из общежития позвонили, сказали, что надо приехать, у них ремонт, и из-за этого какие-то вопросы с расселением, — вдохновенно рассказываю придуманное ночью вранье. 

— Но как же?.. А свадьба? Ты должна быть на ней. Никак нельзя по телефону решить? 

Я отрицательно мотаю головой. 

— Что у вас тут произошло? Почему не могу дождаться своих девочек? Неужели не хотите ехать за платьями? — рокочет над маминым плечом глубокий голос, а я, вскрикнув, прячусь за дверью, в проеме торчит только наполовину расчесанная голова. 

— Лялечка говорит, что уезжает, — расстроенно лепечет мама. — А я так хотела, чтобы она была на нашей свадьбе. 

Виктор смотрит на меня, и его глаза грозно темнеют, четко очерченные губы сжимаются в узкую полоску, а на челюстях перекатываются желваки. 

Сейчас что-то будет… 

Это «что-то» начинается с того, что Виктор, скрестив руки на груди, опирается плечом о стену, принимая самый невозмутимый вид, на который способен. Словно и не он ворвался ко мне среди ночи, не об его голову я чуть не разбила вазу, и не он рычал, что никуда меня не отпустит. 

— Уезжает? Но почему? — продолжая сверлить меня взглядом, едва склоняет голову к маме. 

Если бы не знание, что все это лишь притворство, посчитала бы его интонации совершенно искренними. 

— Дорогая, ты же говорила, что Ляля будет на нашей свадьбе, я уже и сына предупредил, чтобы никого не привозил — пара у него будет. Было бы так красиво — мать и дочь вместе на свадьбе. Вы же словно сестры, так похожи обе, и так красивы. В конце концов, Полина, это просто неуважение к матери. Она так ждала, так готовилась. Даже свадебное платье выбирала с оглядкой на то, подойдет ли такой цвет и фасон тебе. Конечно, я тебе никто, чтобы стыдить, но мне кажется, это очень некрасиво с твоей стороны.  

Во время его монолога мама кроит на лице самую несчастную из возможных гримас. Даже слезинки поблескивают в уголках глаз. Хотя при упоминании о том, что якобы выбирала платье с оглядкой на меня, на ее лице неуловимо мелькает удивление. 

Врет. Как сивый мерин врет и не краснеет.  

Если у меня еще закрадывалось сомнение, что не стоит огорчать маму, то после такого наглого вранья, оно окончательно развеивается. 

— У меня проблемы с общежитием. Надо быть там, чтобы все решить и не оказаться на улице,  — твердо заявляю я. Пытаюсь закрыть дверь, чтобы одеться и упаковать чемодан, но упершаяся в дерево сильная рука не позволяет осуществит задуманное. 

Вопросительно изгибаю бровь. 

— Какие проблемы? Говори, я все решу. Давай телефон твоего общежития, — непререкаемым тоном хозяина жизни велит Виктор. У меня даже на долю секунды колени подламываются. Черт побери! С такими интонациями только в армии командовать — никто ослушаться не посмеет 

— Это не решить по телефону. Я должна приехать лично, иначе останусь без комнаты, — продолжаю упорствовать. Не думала, что придется называть причину отъезда, и сейчас совершенно ничего не приходит в голову 

— А я не позволю испортить праздник моей самой любимой женщине. В конце концов, мы можем снять тебе квартиру, не придется жить в общежитии, — Виктор напирает, не собирается отступать. Уж определился бы кто здесь его любимая женщина: я или мама. А может быть, обе? Тоже мне, султан нашелся! Но от ехидного замечания меня удерживает плаксивое выражение на лице мамы. Для нее это ведь и в самом деле праздник. 

— Нет, надо ехать, — меня хватает на то, чтобы упрямо тряхнуть головой. — Не хочу никому быть обязанной. 

— О чем ты говоришь?! — всплескивает руками мама. — Какое «обязана»? Мы же одна семья! Виктор, скажи ей! — беспомощно хлопая ресницами, поворачивается к будущему мужу, а он грозно смотрит на меня. 

— Если твоя дочь настолько черствая, не понимает, как глубоко тебя ранит и какую боль причиняет, пусть едет. Не на цепь же ее сажать… 

Вот ведь скотина, на совесть давит. Уверена, будь его воля, посадил бы на цепь. 

— …что с ней делать, если ее совсем не волнует, что испортит тебе праздник. Твой день, который должен быть самым счастливым, — и наблюдает за мной сквозь ресницы. 

— А что твой сын? Когда приедет? Может, Лялечка с ним познакомится и передумает уезжать? — мама молитвенно складывает руки. 

— Тоже, тот еще эгоист, — раздраженно бросает Виктор. — Дела задерживают. Написал, что будет позже, — активирует экран смартфона и с недовольным видом перечитывает сообщение. — Видимо, это свойственно молодому поколению — не считаться с родителями. 

Меня словно простреливает молнией — у Виктора же есть сын! Во всей этой нервотрепке совсем забыла этот немаловажный факт! 

У меня же был запасной план — сделать вид, что заинтересовалась парнем, пусть он будет хоть карлик косоглазый. Надеюсь, Виктор не станет отбивать девушку у сына, а пока… Пока можно и по магазинам прогуляться. Уж при маме-то он не станет приставать. Хочется в это верить. 

— Я придумала, что можно решить с общежитием. Дайте мне минутку, я переговорю, приведу себя в порядок и спущусь. 

Плаксивое выражение на лице мамы мгновенно сменяется счастливой улыбкой — умеет она мной манипулировать и давить на жалость. Надо будет с этим как-то бороться, а пока — стараться не оставаться с Виктором наедине. 

Чмокнув маму во влажную щеку, я спешу захлопнуть дверь, пока Виктор не изъявил желание присутствовать при разговоре, разумеется, для моральной поддержки, в виде ощупывания всех выдающихся частей тела. 

_______________

Хорошие мои, сегодня библионочь, и в честь этого вечером будет выложена внеплановая прода.

Так же, хочу напомнить: подписывайтесь,  чтобы не пропустить новые книги и другие новости.

Всех обнимаю, ваша Андреа.

Одеваюсь быстро. Мысль, что Виктор не утерпит, под каким-нибудь предлогом оставит маму и припрется ко мне, стимулирует как ничто другое. 

Чтобы не наводить на дурные мысли, надеваю светлые облегченные джинсы весьма свободного фасона, а блуза-разлетайка уверенно прячет от посторонних глаз мою «троечку». 

Балетки, рюкзак — я готова. 

Кручусь перед зеркалом и, удовлетворенная своим видом, спускаюсь по лестнице. 

Несмотря на топографический кретинизм и отсутствие путеводителя по особняку, довольно быстро нахожу столовую, где и застаю мрачных маму и ее ненаглядного.  

По-моему, уже успели поцапаться. Кажется, сладкая парочка не такая уж и сладкая.  

Раздумывая, выведать ли у мамы причину ссоры и постараться раздуть ее до неимоверных размеров, чтобы подумала, так ли нужна эта свадьба, или не стоит, я подхожу к столу. 

Хмурый Виктор сразу же поднимается и выдвигает мне стул, но обхожу по широкой дуге и плюхаюсь как можно дальше от него. 

— М-м-м, как пахнет! 

Аромат кофе и впрямь божественный, вот только, чтобы добраться до вожделенного кофейника, надо тянуться через весь стол — чем не пожертвуешь ради сохранения душевного спокойствия. 

— Встань и возьми нормально, — осекает меня мама. В ее тоне не осталось ни намека на прежнее умиление, а глаза подозрительно красные. 

Это, что получается, он ее до слез довел?  

Вот, засранец! Сам же говорил, что свадьба должна стать самым счастливым днем! А сейчас что? 

Не желая еще больше накалять обстановку, встаю и по совету мамы, набираю себе вкусностей. 

Свежайшие круасаны проминаются и крошатся под пальцами, творог аппетитно поблескивает бочками свежей малины, а кофе опьяняет густым ароматом. 

— Что у вас произошло, пока я собиралась? — прихлебывая обжигающий напиток, интересуюсь с самым невинным видом. 

— Ничего серьезного, ешь скорее, — уже бодро отвечает мама, но вместо того, чтобы есть, взбалтывает в своей пиале хлопья с молоком. — Поторопись, у нас много дел. 

Что-то одобрительно промычав, Виктор расправляется с яйцом. 

Несмотря на всеобщее плохое настроение и  давящую атмосферу за столом, я не могу не наслаждаться завтраком. Если в Викторе и есть что-то хорошее, так это Верочка. 

Такого вкусного, нежного, сливочного творога, я не ела… кажется, никогда. А как тонко к нему приплетается кисло-сладкий вкус малины, и похрустывают косточки. Так бы ела и ела. Вот только, чтобы взять добавки, надо снова встать и пройтись под мрачным взглядом, словно придавливающим тебя к полу. Поэтому, обжигаясь, я поспешно принимаюсь за кофе, к которому очень подходит растекающаяся по языку шоколадная начинка круасанов. 

Они настолько мягкие, что сминаются от малейшего давления, и часть шоколада остается на губах. Прохожусь по ним языком, чтобы слизать густую сладость и остатки нежных крошек, и тут  же осекаюсь, смущаюсь, опускаю голову.  

Виктор, замерев с салфеткой в руках, пристально следит за моими губами и движением языка. Кажется, даже глаза у него темнеют, и крылья носа трепещут, как у хищника, почуявшего добычу. Я  почти физически ощущаю его взгляд, и губы начинают пылать, словно после яростных поцелуев. 

Вот что это такое, а? 

Откидываюсь на спинку стула, хватаю салфетку и прячу за ней заалевшее лицо. 

— Поела?  

Только мама ничего не замечает и отставляет свою пиалу.  

—  А ты, Витя? 

Я вздрагиваю из-за необычного обращения, он, кажется, тоже. 

—Да, конечно, — откладывает салфетку. — Пойдемте. Поскольку я с вами, то Игоря отпустил. Сам поведу. 

— Здорово! — не очень убедительно радуется мама. — Сначала к портнихе, а потом за платьем или сразу за платьем? 

— К портнихе, — решает Виктор. — Должна же Ляля увидеть твое платье, чтобы выбрать себе подходящее. Мои девочки должны быть принцессами. 

Снова дергаюсь от уменьшительной формы своего имени. Какая я ему Ляля? 

Ехать далеко не приходится. Оказывается, что мамина портниха живет в этом же поселке, только ближе к центру. Участок у нее немного поменьше и оформлен в лучших европейских традициях. 

Небольшой прудик с декоративными мостками, альпийские горки, беседки и подвесные плетеные кресла — все в наличии.  

Пока проходим в отдельное, видимо, предназначенное для работы крыло, замечаю подсветку вдоль мощеной плиткой дорожки. Наверное, вечером здесь очень красиво, когда темнота скрадывает показную респектабельность, а свет потайных фонариков окутывает все сказочным флером. 

Видимо, неплохо дама зарабатывает, обшивая местных «светских львиц». 

Она встретила нас уже на дорожке. Выбежала из распахнувшейся двери, радушно раскрыла объятия и застыла при виде Виктора. 

Средних лет женщина, с тщательно уложенными крашеными каштановыми волосами и в кроваво-красном брючном костюме. 

— Ох, что же вы не предупредили! Я бы подготовилась! — восклицает с таким страданием в голосе, будто ее лишили самого главного удовольствия на свете. — Здравствуй, дорогая! — мама и хозяйка дома сочно целуются в обе щеки. 

Мама расцветает улыбкой от этой бесхитростной и грубой лести, зато Виктор выглядит непробиваемым словно скала. 

— Да вот, — в тон модистке — назвать ее швеей язык не поворачивается, — щебечет мама. — Дочка приехала. Моя Лялечка, —до боли притискивает меня к себе. — Познакомься, дочка, это самый талантливый дизайнер. Эльвира, — представляет явно южных кровей женщину и поворачивается к ней: — Подумала, что стоит показать ей платье, чтобы знала в каком стиле подбирать для себя, ну и примерка лишней не будет. 

— Как?! — глаза Эльвиры обиженно округляются. — Разве платье для такой красавицы не у меня будете заказывать? Какое личико! Какая фигурка! Просто копия мамы! 

Комплимент, конечно, для мамы, а для меня весьма сомнительный. Как бы хорошо мамуля ни сохранилась, но годы все же оставили на ней след, и сравнивать с двадцатилетней дочерью по меньшей мере странно. Но я натянуто улыбаюсь, ведь не меня здесь облизывают, а того, кто платит деньги — маму. 

— Нельзя на нее надевать покупной ширпотреб! Такая фигурка заслуживает самого лучшего! 

Ну кто бы сомневался! А самое лучшее может предложить только Эльвира. 

— Вы правы, — неожиданно подает голос молчавший до этого Виктор. — Дочь моей будущей жены заслуживает самого лучшего. Но вы успеете? Еще ведь свадебное платье шить. 

— Платье почти готово, — энтузиазм Эльвиры возрастает с каждым словом, когда она понимает, что может обломиться очередной заказ. А я не возражаю. Хотят меня нарядить как куклу — бог в помощь. Это не моя прихоть, а  их. Пусть сами ее и оплачивают, раз деньги девать некуда. — Найму помощниц! Все успеем! Я уже даже примерно представляю фасон. Пойдемте! Пойдемте скорее. 

Словно боясь, что мама уйдет, Эльвира подхватывает ее под руку и почти тащит в гостеприимно распахнутую дверь. 

Надо сказать, что внутри все обустроено грамотно — бело-серые нейтральные тона, чтобы не контрастировали и не забивали цвета туалетов заказчиц. В демонстрационном зале широкие диваны, стеклянные столики, небольшой белый буфет с чашечками тонкого фарфора, кофейный аппарат и, конечно же, огромное ростовое зеркало. Ширма, видимо, для особо стеснительных клиенток, затянута тонкой, расписанной растительным узором бумагой. 

— Кофе?  

Эльвира улыбается во все винировые зубы. 

— Мы уже пили, но… если несложно… — улыбается мама. 

Чувствуется, ей нравится, когда ухаживают как за дорогой клиенткой. 

— Пожалуйста, попейте, пока принесу платье, — елейно сладким голосом нам тянет Эльвира и зычно в приоткрытую с матовым стеклом дверь: — Жанна! 

На зов сразу же выскакивает более молодая копия Эльвиры. У них, похоже, тут семейный подряд.  

— Позаботься о Марине Степановне. Кофе, пирожные — все как полагается. Я сейчас вернусь, — и молниеносно исчезает за той же дверью, а Жанна суетится около кофейного аппарата. 

Хлопает дверцами, позвякивает кружками. 

Действительно, раньше, чем возвращается Эльвира, перед нами на столе появляются крохотные, благоухающие кофе чашечки и миниатюрные пирожные, на которых в облаках взбитого крема утопают аппетитные кусочки ягод. 

Не будучи воспитанницей института благородных девиц, тянусь к первому пирожному, и пальцы утопают в воздушном, чем-то пропитанном бисквите. Пока все не раздавила, поспешно кладу его на блюдце и со вкусом облизываю испачканные в креме пальцы. 

Вкусно… невероятно!  

Легкие, почти несладкие сливки тают на языке, кислинка ягод приятно разбавляет сладко-горькую пропитку — и все вместе создает просто фееричное вкусовое наслаждение. Горечь кофе только оттеняет нежность пирожного. 

Никак не могу остановиться, жаль упустить даже крошечный кусочек кулинарного шедевра, и продолжаю облизывать и облизывать пальцы, пока не настораживает полнейшая тишина. Даже звяканья кружек не слышно. 

 Отвлекаюсь от воздушного чуда и натыкаюсь на остановившийся на моих губах внимательный взгляд Виктора.  

Он такой темный и… голодный, что невольно отшатываюсь. 

Кажется, так же, как я с аппетитом ела и слизывала с пирожного крем, он готов облизывать меня. 

Щеки опять вспыхивают предательским румянцем. Благо, что это можно списать на неловкость из-за моего поведения. 

— Простите, — выдавливаю сипло под снисходительны взглядом Жанны, жадным — Виктора и осуждающим — мамы, — Очень вкусно.  

— Ты не должна себя так вести. Ты не у себя в общежитии, — недовольно качает головой мама. — Страшно представить, что ты творишь у себя, без моего присмотра. Разве я тебя этому учила? Чтобы ты меня перед людьми позорила? 

Ну вот, завелась пластинка. Теперь до вечера не успокоится. 

— Значит, надо преподать Ляле уроки хороших манер. Могу стать ее репетитором, — находчиво предлагает Виктор. 

Судя по лицу, мама не в восторге от этой идеи, да и я тоже. 

— Не стоит, я просто забылась, больше такого не повторится, — отмахиваюсь и чинно беру ложечку. 

— Нет,  я настаиваю, — продолжает Виктор. — Скоро свадьба, и чего я точно не хочу, чтобы твоя мама расстраивалась из-за всяких пустяков. Буду учить тебя хорошим манерам, и это не обсуждается. 

От начавшегося было спора нас отвлекает Эльвира. 

Она вплывает в салон с плечиками, на которых висит длинный плотный чехол для одежды. 

— Мариночка, — улыбается маме так сладко, что даже у меня сводит челюсти и хочется попросить воды. — Пойдемте за ширму, жениху не стоит раньше времени видеть невесту в платье. 

— Пойдем, Ляля, — мама подхватывает меня с дивана и тащит к ширме. Кажется, она рада избежать зарождающегося спора. 

Ширма хоть и высокая, из нескольких секций, но тонкая бумага позволяет беспрепятственно рассматривать силуэты — этакий эротический театр теней.  

Эльвира определенно знала, что делала, обзаводясь этой ширмой. Мужчины, обычно с неохотой сопровождающие дам по магазинам, наверняка с удовольствием наблюдают за их разоблачением, условно прикрытым тонкой просвечивающей перегородкой. 

Неужели Виктор знал об особенности этой детали интерьера и поэтому сам повез нас на примерку свадебного платья? 

— Вот! — не обращая внимания на мой недовольный вид, Эльвира с гордостью расстегивает чехол и вытаскивает платье. 

У меня перехватывает дух. 

Я рассчитывала увидеть что угодно: кринолиновые платья-торты, «русалочьи хвосты», даже с претензией на элегантность строгие костюмы, но не это. 

Тонкое, как паутинка, с легким кремовым оттенком, платье должно облегать фигуру и слегка расширяться от бедер, подчеркивая их сохранившуюся стройность. В этом плане маме точно стыдиться нечего. 

Широкое декольте оставляет открытыми плечи и мягко спускается к ложбинке груди. Тонкие рукава три четверти хоть и прикрывают руки, но подчеркивают их хрупкость. Искусная вышивка стекает от лифа к подолу морозными узорами и придает образу легкость и трогательность. 

— Мама, хочу это увидеть на тебе! — восхищенно шепчу я. 

— Правда, очень красиво! — глаза мамы сияют, когда она рассматривает невесомое чудо. 

— Я старалась, чтобы вам понравилось, польщенно улыбается Эльвира. — Ляля, помоги маме раздеться. Примерим платье, чтобы посмотреть не надо ли еще где-то подогнать. После этого покажу подобранный для тебя фасон. 

Облаченная в платье мама выглядит потрясающе и увлеченно вертится перед зеркалом, только Эльвира недовольно морщит нос. 

— Вы опять похудели? — тоном строгой воспитательницы выговаривает она. Вытаскивает из мягкого браслета булавки и подкалывает роскошную ткань в талии, груди и плечах. — Имейте в виду, больше худеть нельзя, иначе рисунок собьется, и платье будет выглядеть, как рыночный ширпотреб, а я такого допустить не могу. Поправляться тоже нельзя, — сурово грозит пальцем. — После того, как подгоню под фигуру, расшивать будет некуда. 

— И что же мне делать? — сплескивает руками мама и ойкает, наткнувшись на одну из иголок. 

— Следить за собой, держать форму. У вас же свадьба! Ради этого стоит постараться! Правда? 

Не хочу спорить, поэтому киваю, хотя утверждение весьма сомнительное. Зачем такая свадьба, ради которой стоит идти на жертвы? Я думала, что это праздник, который должен приносить радость, а не рабские кандалы.  

Видимо, ошибаюсь — сказывается недостаток жизненного опыта. Маме, столько раз выходившей замуж, виднее, а она не думает спорить и с готовностью соглашается. 

— Вот, у Ляли спросите, как поддерживать себя. Молодежь нынче продвинутая в этом вопросе. 

Ага-ага, нашли, у кого спросить — у человека, который всю сессию питался черным кофе и солеными крекерами, потому что единственное, что завалялось в шкафу, а ходить по магазинам и готовить — тупо было некогда. 

— Ну что? Так хорошо? — оставив меня в покое, Эльвира снова крутится вокруг мамы, преданно заглядывая в глаза. — Какая у вас тонкая талия, и это после родов, а какая грудь! Этот фасон великолепно ее подчеркивает. 

Не смотрю за ширму, поэтому не знаю, наблюдает ли Виктор за мамой. 

— А теперь осторожненько снимем, — Эльвира аккуратно размыкает застежку. — А ты что застыла? — стянув с мамы свой шедевр, вопросительно смотрит на меня. — Раздевайся. 

— Что?! — от изумления у меня даже рот открывается. 

— А как я тебя обмерять? В этом мешке? — двумя пальцами ухватывает и приподнимает мою блузу. — Странная у вас мода — скрывать все, что следует показывать, — недовольно качает головой, а я слышу, как скрипит кожа дивана — Виктор решил пересесть. А, может, все же ему наскучило, и он пошел прогуляться? 

Отклоняюсь, высовывая из-за ширмы голову, — нет, сидит, как привязанный, только сдвинулся, чтобы удобнее было смотреть, и подался вперед, не отводя глаз от ширмы. 

— Давай-давай, скорее, — торопит меня Эльвира. — Еще фасон согласовать и ткани подобрать. Снимай свою хламиду. Да не стесняйся, из зала ничего не видно.  

Уверенными движениями помогает выскользнуть из блузы, расстегнуть и стянуть джинсы и недовольно смотрит на мягкие чашки бюстгалтера. 

— Нда-а-а, — отступая тянет она. — Белье надо будет другое, чтобы форму держало. У тебя отличная грудь. Почему ее не подчеркиваешь? 

Диван за ширмой скрипит активнее. 

— Ладно, сейчас измеряем так, а потом придешь в другом белье на подгонку. 

— Но я всегда такое ношу, — недовольно возражаю. — Не люблю толстые чашки. 

С ума сойти — при чужом мужике обсуждаю свое белье! 

— Придется потерпеть ради свадьбы мамы, — жестко гнет свою линию Эльвира. Да что это за свадьба такая! Она еще не началась, а все уже мучаются из-за нее! — Жанна, пиши! Грудь — девяносто пять. Добавь сантиметра полтора на другое белье и подъем. Талия — пятьдесят восемь. Совсем тростинка, — качает головой, рассматривая мой впалый живот. — Не кормят тебя, что ли? — и тут же заявляет: — Толстеть не смей! Бедра — девяносто два. Спинка… Обхват шеи…  

Я уже пропускаю мимо ужей остальные свои параметры. Эльвира безжалостно крутит меня и вертит, а диван поскрипывает все активнее. Если бы мама не стояла рядом, решила бы, что они с Виктором решили не терять зря времени. А может, он там вручную напряжение сбрасывает? 

При мысли об этом едва не прыскаю. 

— Ничего смешного, — обиженно заявляет Эльвира. — Шея — очень привлекательная часть тела, а красивую шею вообще грех скрывать! Одевайся, — припечатывает она. 

Спешу закончить невольный стриптиз и набрасываю блузу, пряча под ней свое достоинство, уже под ней натягиваю и застегиваю джинсы. 

Выхожу в зал, где Эльвира уже устроилась на диване и разложила на коленях внушительных размеров каталог. 

— Иди скорее, садись, — хлопает по подушке рядом с собой. 

Мама успевает присесть у одного подлокотника, когда я подхожу. К ней и инстинктивно придвинулась Эльвира освобождая мне место, я сажусь с другого бока от модистки, чтобы видеть эскизы, и рядом со мной (внезапно!) остается еще немного места, которое и спешитл занять Виктор, каким-то чудом втиснувшись между моим бедром и подлокотником. 

Ему-то что здесь надо?! 

— Мне кажется, четверым здесь тесновато, — намекаю я. 

— Ничего страшного, — безмятежно отмахивается Виктор. — Я тоже хочу посмотреть на твое будущее платье. Если не могу полюбоваться на невесту, хоть посмотрю, какое будет у дочери, может, так догадаюсь. 

Перегнувшись через меня и еще теснее прижавшись к бедру, засранец подмигивает маме, отвлекая ее от своего весьма странного поведения. 

Ведь логичнее было бы, если бы он присел на подлокотник около будущей жены, а не рядом со мной, верно? 

Но его, кажется, такие тонкости совсем не колышат. Скорее бы прикатил его сынок. С ним бы спасалась от завуалированных приставаний папаши. 

Закатываю глаза, прошу небеса или кто там есть, поскорее прислать мне избавление. 

— Вот смотри, — шелестя страницами, Эльвира чувствительно пихает меня локтем в бок.  

Невольно отшатываюсь и впечатываюсь в грудь Виктора. 

Чтоб его!.. Икота пробрала, что ли! Сидит весь такой довольный, как обождавшийся сметаны кот, за плечики придерживает — заботливый родитель, видите ли. 

— Осторожнее, Ля-а-ля, — вроде бы говорит нормально, но почем мне кажется, что мурчит на ухо и вот-вот поцелует в шею. 

От его дыхания проступают мурашки. Нога, в том месте, где соприкасается с его бедром, практически пылает, и жар поднимается все выше. Низ живота тяжелеет, между ногами усиливается пульсация. Горячая, болезненная.  

Грудь ноет, я чувствую, как твердеют соски, опускаю взгляд… 

Ну что это такое, а?! 

Так и есть, продавив тонкое кружево бюстгалтера, соски дерзко выделяются через струящуюся ткань блузы. 

Хорошо, что мама не видит. 

Короткий возмущенный взгляд на Виктора — он многозначительно приподнимает бровь и довольно ухмыляется, не обращая никакого внимания на мое немое негодование. 

Ну, погоди! 

Сутулю плечи, свожу на коленях руки, и… Черт побери! 

Широкий ворот отходит, открывая просто великолепный обзор, чем Виктор моментально и пользуется. 

Переставляю ноги и со всей дури впечатываю пятку в тонкую кожу его туфель. 

Виктор дергается и немного отстраняется. 

— Ну, что скажешь? Нравится? — голос Эльвиры прерывает мои боевые действия. 

Опускаю взгляд на глянцевую страницу и обмираю.  

Платье просто изумительно. Наконец-то никакого розового или сиреневого. 

Нежный лавандовый цвет будет красиво сочетаться с моими темными волосами, многослойная фатиновая юбка скроет бедра от кое-чьих нескромных взглядов. Расшитый стеклярусом лиф чем-то напоминает вышивку на мамином платье, в том числе и переходом на юбку. Ну и вишенкой на торте — открытые плечи. Как Эльвира и обещала, она выставит напоказ мою шею. 

— Неплохо, — заключаю я. — А можно как-то прикрыть плечи? 

— Неплохо?! Плечи?! — фыркает Эльвира и громко захлопывает каталог. — Первый раз встречаю такую девушку! Платье восхитительно! Ты в нем будешь великолепна! Открытые шея и ключицы — это же так мило, так трогательно! Ни за что не буду закрывать. Вот, хоть режьте меня! Портить такое платье и  тебя я не буду. К тому же ,у твоей мамы тоже открытые плечи, а ты хочешь сломать ансамбль! 

— Я согласен, — встает Виктор. — Платье отличное. Не надо ничего менять. Шейте его именно таким и именно в такой расцветке. На Ляле оно будет сидеть идеально. Ты согласна со мной, милая? — подходит и подает маме руку. Наконец-то, хоть какое-то внимание проявляет! 

— Вот! Слова истинного ценителя! — подхватывает Эльвира, не дав маме даже рот открыть. — А теперь отправляйтесь за бельем, чтобы в следующий раз Лялечка пришла в более подходящем под платье фасоне. 

Виктор понимающе кивает. Еще не хватало, чтобы сопровождал в магазин с бельем! Нет уж! Как-нибудь без него обойдусь! 

И он тут же подтверждает мои опасения: 

— Ну что, девочки, по магазинам? 

— Я предпочитаю выбирать белье с мамой или подругами, — делаю вид, что смущаюсь, как и полагается приличной девушке. — Мне будет неловко. 

Четко очерченная бровь изгибается настолько выразительно, что не надо слов. Если бы в сумке не лежал нежно любимый планшет, который я собиралась по пути занести в ремонт, засветила бы ей по самодовольному лицу. 

Но нельзя же. Нельзя. Как маме объясню подобную выходку? 

— Я хотела попросить завезти меня в мастерскую и помочь при разговоре с ремонтником, — строю умильную гримасу и смотрю на Виктора щенячьими глазами.  Хоть какая-то польза от него будет, использую по прямому назначению. — У планшета стекло разбилось. Хотела отдать отремонтировать, но совсем в них не разбираюсь. Только куда тыкать, — горестно вздыхаю и крою еще более несчастную моську. 

— Где, дай посмотрю, — совсем не вовремя влезает мама, перехватывает планшет и сосредоточенно его рассматривает. — Ляля! — возмущенно поднимает на меня взгляд. — Разве можно так обращаться с дорогой техникой?! Ремонт во столько встанет, что дешевле будет новый купить! 

Откровенно говоря, я надеюсь, что Виктор тоже разбирается в электронике исключительно, как пользователь, и откажется меня сопровождать, чтобы не показывать свое дилетантство, а с мастерами, в случае чего, я и сама могу договориться. Гошка меня натаскал. 

Но Виктор неожиданно встает на сторону мамы. 

— Согласен с тем, что проще купить новый. Немедленно этим и займусь. Сейчас отправимся в город, вы погуляете, попьете кофе, сделаете маникюр, как там еще девочки время проводят, а я все сделаю. Куплю самый лучший и помогу настроить все необходимое.  

На последнем предложении его глаза многообещающе заблестели. Что он еще задумал? На что рассчитывает во время установки необходимых для жизни приложений? 

— Ну что ты?! — зарозовевшая мама всплескивает руками. — Стоит ли так тратиться, тем более, что Ляля столь неаккуратна! — и грозный взгляд на меня, но я-то вижу, что ей приятна щедрость Виктора ко мне. Вроде как он и меня принимает в свою семью. Значит мама важна для него  со всеми аспектами ее жизни. Вот только, знала бы она, в качестве кого Виктор хочет меня...  

Он просто меня хочет и задаривает подарками, как сделал бы с любовницей. 

Стало тошно. Хоть и говорю себе, что он Виктор сам разбил мой планшет и сейчас просто компенсирует причиненный ущерб, но никак не могу отделать от липкого ощущения, что он пытается меня купить. 

— Никаких разговоров. Я все решил. Мне это будет приятно. Ведь Ляля теперь моя семья тоже. 

От этих слов мама розовеет еще сильнее и с притворным возгласом возмущения садится в машину. Я поспешно юркаю следом, пока Виктор не предложил помощь и в этом, чтобы воспользоваться случаем и облапать. 

Слишком уж весело у него блестят глаза. 

Виктор высаживает нас у первой же кафешки, оформленной в ненавистные мне кремово-розовые цвета.  

Что за мода на них такая повальная? Меня чуть не передергивает, и сразу же хочется пить. Желательно чего-нибудь кислого или горького. 

Не спрашивая, вообще не интересуясь моим мнением, мама распахивает дверцу и вытаскивает меня на улицу.  

Впрочем, выбор невелик — не оставаться же с Виктором? 

— Может, зайдем туда? — киваю на другую забегаловку, чуть в стороне с более приятной цветовой гаммой — бело-красной. 

— Нет-нет-нет! Ни в коем случае! — мама так энергично качает головой, что белые волосы разлетаются словно от сильных порывов ветра. — Это же пиццерия. Нам сейчас нельзя калорийную еду, иначе в платья не влезем. Перекусим легкими салатиками! 

И снова этот диктаторский тон. Я-то в отличие от нее не поправляюсь, и сейчас совсем не против загрызть пару тысяч калорий. 

— Ты же знаешь, мне это не грозит, — снова тяну ее к пиццерии. — А я проголодалась. 

Тогда мама меняет тактику и строит плаксивое лицо. 

— Конечно, сама в молодости была такой же. Ела все, что не приколочено, а что приколочено — отдирала и тоже ела. Но ты же не оставишь маму в одиночку страдать на диете? Составишь компанию? 

Интересные дела: ей нельзя поправляться к свадьбе, а на диету сажусь я. 

Вздыхаю и иду за мамой. 

Не так уж часто мы с ней видимся, в чем-то можно и уступить. 

Внутри кафешка такая же приторно-розово-кремовая — свисающие фестонами тюлевые занавески, на пару тонов темнее скатерти и форма официантов. 

Мама выбирает в меню арбузный фреш и заправленный оливковым маслом летний салат.  Тоскливо смотрит на страницу с горячими мясными закусками, но мужественно захлопывает меню. 

У меня таких ограничений нет, но под жалобным взглядом беру только рыбу на пару и двойной кофе, чтобы перебить приторную атмосферу, а по приезде домой, надеюсь предпринять вылазку на кухню и как следует подкрепиться. 

Пока ждем заказ, мама непринужденно болтает о предстоящей свадьбе — понятно, что все ее мысли сосредоточены только на этом, — я же почти не слушаю и думаю о том, как обезопасить себя на сегодняшнюю ночь, если Виктору снова придет фантазия осчастливить меня своим визитом. 

Наконец, приносят блюда. Но мама смотрит на мою рыбу таким несчастными глазами, что чувствую себя хулиганом, отбирающим у ребенка конфету.  

— Будешь? —  отодвигаю тарелку. 

— Ой, ну что ты! Ты ведь тоже голодная, — исключительно на силе воли мама ковыряет салат, но нет-нет, да посматривает на аппетитное розоватое филе лосося. 

— Да не очень. Я только кофе попью, — честно вру и скрываюсь от пытливого взгляда за кромкой кружки. 

— Да? — мама все еще сомневается. — Ну тогда ладно, — наконец ломается и придвигает тарелку. 

Она почти успевает расправиться с ароматным филе, от которого у меня тоже текут слюнки, когда звонит Виктор и уточняет где нас забрать. 

Этого времени как раз хватает, чтобы расплатиться по счету — мама не упускает случая похвастаться платиновой кредиткой. 

— Ну что, домой? — весело оборачивается Виктор, когда мама садиться рядом с ним, а я размещаюсь на заднем сиденье. — Вот, держи, это мой подарок тебе на предстоящую свадьбу, — и передает коробку с эмблемой надкушенного яблока.  

— З-зачем? — только и могу выдавить я, опасаясь уронить челюсть. О стоимости содержимого лучше не думать для сохранения психического здоровья. 

— Все для дочери моей любимой женщины, — и он лихо вливается в городской трафик. 

Мама розовеет от смущения, совершенно не заметив подтекста фразы, что ее дорогой женишок делает все не для нее, а для ее дочери. 

Убила бы! 

Даже коробку раскрывать расхотелось! 

Так, насупленная, я сижу всю дорогу до особняка, забившись в угол и обхватив колени. 

Время от времени мама поворачивается, пытается вовлечь меня в разговор и совершенно не понимает причин моего плохого настроения. Да что причины  — она же не видит, что у нее под носом творится! 

А прямо у нее под носом Виктор регулирует зеркало заднего вида так, чтобы видеть в нем меня, и всю дорогу бессовестно пялится на губы, потому что грудь прикрывают прижатые к ней колени. 

Глаза весело блестят, будто в предвкушении чего-то приятного, и от этого взгляда у меня по спине прокатывается холодок, а внутри наоборот растекается жар, стягивается к низу живота, концентрируется между ног, пульсирует. 

Щеки, кажется, сейчас пойдут пузырями, так сильно горят. Стараясь сделать незаметно, прикладываю к ним ладонь — нет, все нормально, приятно-прохладные. Тогда что его так веселит? Даже уголки губ слегка подрагивают, словно Виктор прекрасно знает в каком я состоянии, и что на джинсах скоро проступит влажное пятно, настолько горячо становится между ног. 

Но нельзя же так реагировать только на взгляд и на слегка приоткрытые губы, хоть и знаю, какими страстными они могут быть, сколько удовольствия дарить, как жадно целовать. 

От воспоминаний о проведенных вместе часах, низ живота скручивает таким тугим спазмом, что я  даже вздрагиваю. Тот же час вижу, как Виктор подмигивает мне через зеркало. 

Совсем стыд потерял! 

Он вообще больше смотрит на меня, чем на дорогу, Не врезался бы. Но ведет уверенно, небрежно держит руль, легко перестраивается, входит в повороты.  

Против воли зачарованно наблюдаю за элегантными движениями холеных рук и не замечаю, как въезжаем во двор особняка. 

Кажется, обратно мы ехали намного быстрее — не иначе, как Виктор торопится. 

Потороплюсь и я. 

Едва автомобиль въезжает в гараж и останавливается, я подхватываю глянцевую коробку и выскакиваю из салона. 

— Лялечка!.. — только и успевает крикнуть мама, но я уже внутри дома.  

Моя цель — кухня. Если в ближайшее время не поем, то прямо здесь и умру. 

На мое счастье, у Верочки к нашему приезду готовятся горячие бутерброды. 

Я хватаю их, только-только из духовки. Обжигая пальцы, бросаю на тарелку, вытаскиваю из холодильника бутылку  воды и, пока никто не успел мне помешать, выбегаю во двор. 

Кажется, в глубине сада я видела беседку.  

Точно. Она и есть. Легкая, ажурная, будто кружевная, она выкрашена в белоснежный цвет и увита цветущими плетистыми розами. 

Неподалеку соблазнительно покачиваются качели, но там я буду на виду у всех, а в беседке есть шанс остаться незамеченной. 

С ногами взбираюсь на широкое удобное сиденье и азартно раскрываю коробку. 

Внутри… У меня перехватывает дыхание.  Весь обложенный пенопластом и завернутый в несколько слоев пупырчатого полиэтилена «антистресс» лежит и металлически поблескивает ОН — мой новый яблочный планшет. 

Едва удерживаюсь, чтобы ногтями не растерзать защитную обертку, и осторожно вынимаю «свою прелесть». Затаив дыхание, давлю на кнопку включения — на мое счастье, зарядка в нем есть, — и экран загорается самым прекрасным светом, какой только можно вообразить! 

Цепляюсь к раскинутому по всей территории особняка вай-фаю и споро загружаю необходимые для жизни приложения и программы. Слава богу, приятели в этом меня тоже натаскали, чтобы не попадалась на удочку слишком ушлых консультантов, которые предлагают установку прог за безумные для студента деньги. Вспоминаю и завожу логины, подтверждаю паролями. Подключаю соцсети. Остается только перетащить со старого планшета необходимые файлы и папки с фотками и водосами. Сразу же пробую качество камеры — фотки получаются отличными. 

Слишком отличными…  

Уже загружая для обработки в прогу, вижу на заднем плане лицо Виктора. Вот чего ему не сидится дома рядом с мамой?  

Уже слышу за спиной его шаги — нашел-таки. По нюху что ли определил, где обосновалась? Может, от духов отказаться? 

Я всерьез задумываюсь над тем, как избежать его внимания, и машинально тянусь к тарелке с бутербродами, но пальцами ощущая только прохладный фарфор.  

А где?! 

Отвлекаюсь от своего чуда и смотрю на пустую тарелку. 

— Проголодалась, маленькая? — Виктор мягко присаживается рядом, одной рукой обхватывает меня за плечи и крепко прижимает к себе. — Я так и знал, заметил, что ты почти ничего не ела. Нельзя так над собой издеваться. — Вот, поешь, — ставит на столик полную тарелку рулетиков, напоминающих крошечную шаурму, только вместо перегнившей курицы и вялых огурцов, залитых дешевым майонезом, в тончайшее, промазанное йогуртом тесто завернуты  прозрачные пластинки красной и белой рыбы, сыровяленого мяса, маринованных огурчиков и грибочков, все это разбавлено нежными листиками салата и терпкостью петрушки. А рядом на подносе белеет и дышит паром кофейник.  

У меня только от одного вида слюнки текут.  

Невозможно устоять перед таким бесцеремонным соблазнением, и я засовываю в рот сразу пару рулетиков, не задумываясь, как выгляжу со стороны. 

— Знал, что тебе понравится, — Виктор наливает в кружку кофе отпивает, а потом подносит к моим губам. 

— Н-не н-надо, — бормочу я, стараясь говорить и жевать одновременно. Получается откровенно плохо. — Уй-ди, — изо всех сил токаю в грудь, едва не пачкая йогуртом сорочку — бесполезно. Виктор только крепче прижимает меня к себе. — Мама же увидит, — прибегаю к последнему аргументу, а его пальцы уже скользят по щеке, касаются губ, очерчивают их контур, гладят шею, посылая по всему телу миллиарды будоражащих импульсов. 

— Она сказала, что устала, и легла отдохнуть, — рокочет он мне на ухо. 

Тревожная волна прокатывается от шеи, вызывает мурашки на плечах и руках, заставляет напрячься и затвердеть соски и стягивается к низу живота, концентрируясь в томительное напряжение. 

— У нас с тобой есть немного времени, чтобы побыть наедине, — шепчет мне в шею. 

Скользит по ней губами, прихватывает кожу, прикусывает. Нежно, возбуждающе. 

Мне бы оттолкнуть, ударить, даже пнуть, но я не могу. 

Сама не понимаю, что со мной происходит. То ли сытость сделала меня такой податливой, то ли взгляды Виктора в машине так подействовали, но я плавлюсь в его руках, растекаюсь безвольной лужицей, позволяю целовать губы и сама целую в ответ. Тяжело дышу, когда крепкая ладонь накрывает мою грудь и сжимает. Катает между пальцами  и сдавливает ставший невероятно чувствительным сосок. 

— Я хочу тебя, — хрипло шепчет мне на ухо, и его голос отзывается внутри согласной нетерпеливой дрожью.  

Я тоже хочу. Вернее, хочет мое тело, а ослепленное желанием сознание бьется в панике на самых задворках. 

Мозги плавятся и отказываются думать. Где-то еще на самом краю сознания во мне ярко и болезненно пульсирует протест. Все, что происходит, неправильно. Так не должно быть. Но тело не слушается, оно плывет в тягучей неге, меня ведет. Просто невероятно. Каждая моя частица отзывается трепетом на малейшее прикосновение. 

— Пойдем, — Виктор с силой поднимает мое лишенное здравомыслия тело и ведет в дом. — Хочу поскорее тебя раздеть. Снова увидеть, насколько ты красива. И свой подарок на тебе. 

Я почти не улавливаю смысл слов. Только возбуждающие модуляции. Только горячее дыхание на своей коже. Только накатывающий на меня жар. 

Не чувствуя ног, я пересекаю парк, вхожу в дом через распахнутое французское окно, насквозь прохожу гостиную. 

По лестнице Виктор тащит меня практически на себе. Если бы не вездесущая прислуга, наверное, нес бы на руках, потому что я постоянно запинаюсь и оступаюсь, а у него от нетерпения подергиваются руки. 

Кровь с ревом несется по венам, в голове шумит так, что перестаю осознавать, где верх, а где низ. Теряюсь в пространстве, и если бы не поддерживающие меня руки, наверняка свалилась бы со ступенек. 

Виктор почти вталкивает меня в бело-розовое безумие. Осматривается, морщится, но уверенно ведет к кровати. 

— Вот, мой подарок, — подхватывает с покрывала и протягивает мне нарядный пакетик с бантиком. — Хочу видеть его на тебе, — его голос срывается, а низкая хрипотца отдается в теле чувственной вибрацией. — Но не сейчас, позже. Сейчас я слишком тебя хочу, —  не успеваю даже взять в руки пакет, как он улетает в угол. — Ты даже не представляешь, как сильно. Когда ты меня выставила ночью,  я не мог не думать о тебе. Пришлось даже уйти в душ. Я никого не хочу так, как тебя. 

— Но ма… — сквозь рваные сладостные вздохи пытаются возразить упрямство и остатки разума, но их тут же затыкает горячий поцелуй. Вторгается в меня. Глубоко. Напористо. На грани грубости. 

Скольжу ногтями по дорогой сорочке, хочу совершенно противоположного: исцарапать до боли, оттолкнуть, ударить, чтобы больше не смел подходить, не пытался так целовать, когда, кажется, отзывается каждая клеточка и взрывается безумным удовольствием; и прижаться крепче, снова расцарапать, разодрать всю спину из-за сжигающей меня страсти. 

Поцелуй прерывается неожиданно, я нетвердо стою на ногах, слегка покачиваюсь и пытаюсь проморгаться из-за застилающей взгляд розоватой дымки. 

Один резким движением Виктор сдергивает с меня блузу и валит на кровать. 

Мое тело словно только и ждало, чтобы ощутить на себе его вес. Я будто превратилась в новогоднюю вечеринку — внутри беспрерывно взрываются фейерверки. Вздрагиваю и поскуливаю от каждого прикосновения. Изнываю от желания, которое Виктор не торопится утолить. 

Прямо через тонкое кружево бюстгалтера, обхватывает губами сосок, дует горячим воздухом, прикусывает, а меня выгибает от удовольствия. 

Оставив в покое уже достаточно измятую сорочку, запускаю пальцы в его густые волосы и с силой притягиваю, но Виктор упирается. Продолжает дразнить меня, сильнее распалять, пока не начинаю нетерпеливо извиваться.  

Только после этого он стягивает с меня джинсы, одновременно оставляя на живое пылающую дорожку поцелуев. 

Вместе с джинсами с меня слетают и стринги.  

Виктор устраивается у меня между ног, подхватывает под бедра и приподнимает. 

Все меняется так резко, что на миг я словно трезвею, или так действует холодящий разгоряченную грудь воздух. 

Приподнимаюсь на локтях, хочу отстраниться, оттолкнуть, запростестовать,  но горячий язык касается клитора. Коротко. Остро. Ярко. 

Голова запрокидывается, спина выгибается, а с губ срывается громкий вскрик. 

На грудь Виктора уже не хватает, все его внимание сосредоточенно у меня между ног. 

Он сдавливает, посасывает, облизывает, и слова протеста перерастают в стон наслаждения. Бедра подбрасывает навстречу его губам, языку, а внутри все пульсирует. 

— Как я скучал по твоему темпераменту, — на миг оторвавшись, шепчет он. 

А потом снова приникает к пылающей плоти, только теперь на помощь языку приходят пальцы. 

Сначала осторожно поглаживают, будто давая привыкнуть, ощутить весь спектр предвкушения, желать почувствовать их внутри. 

Я шумно вздыхаю, запускаю пальцы в подушку и до боли сжимаю кулаки. Внутри все настолько сильно пульсирует, что даже живот подрагивает. 

Виктор довольно урчит и сильнее втягивает до невозможности влажные складки. Посасывает с голодной жадность, а я выгибаюсь и подаюсь ему навстречу. Пальцами он продолжает поглаживать меня и слегка надавливать. Я вздрагиваю в такт его движениям. Спускается чуть ниже. Я замираю от непривычных ощущений, но Виктор снова гладит. Нежно, до безумия приятно. Чуть надавливает, и внутри меня взрываются новые, ослепительно-пронзительные ощущения. 

Он прав. Я хочу его. Хочу так сильно, что забываю обо всем, только бы не останавливался.  

Неужели я такая слабохарактерная и похотливая? 

Но все лишние мысли вылетают вместе с очередным протяжным стоном. 

Виктор продолжает играть с клитором, отчего по телу разлетаются острые искры удовольствия. Меня почти трясет от скопившего напряжения, когда он входит в меня пальцами. Это лишь немного ослабляет туго скрученный узел внизу живота. Пальцы проскальзывают легко, настолько я влажная. Подаюсь им навстречу, чтобы вошли глубже, ощутить восхитительную заполненность, почувствовать наконец прокатывающиеся по телу волны удовольствия. 

— Я еще не закончил, — бормочет Виктор, придерживает меня за подрагивающий живот и снова припадает губами. 

Он не погружается до конца. Дразнит у входа, заставляя изнывать вот желания и умело разжигаемого возбуждения. Не покидая меня, давит чуть ниже. Незнакомо, тревожно, будоражаще. И при этом продолжает дразнить. 

Я же хочу! Как он не понимает?! Подаюсь навстречу, давление усиливается, и пальцы проскальзывают глубже. 

Что?! Где?! Как?! 

Но Виктор не дает мне опомниться. Сейчас он действует решительно и напористо. Губы и язык не оставляют клитор. Втягивают, надавливают, вылизывают, в то время как пальцы ритмично двигаются и погружаются все глубже и глубже. 

Толчок. Второй. Третий… Пя… 

Меня накрывает мощной волной оргазма. Вгибает. Колотит словно в припадке. Пальцы на руках и ногах сводит судорогой. Я не понимаю где и кто я. Мечусь по кровати словно в бреду, а тело едва не разрывает от переполняющих его ярких и острых ощущений. 

— Тише-тише. Всех переполошишь. 

Не успеваю опомниться, как меня накрывает тяжестью тела. Распаленная, ощущаю горячую твердость готового ворваться в меня члена, а хриплый вскрик перехватывают накрывшие мой рот губы. 

Опираюсь ногами на широкие плечи, приподнимаю бедра и сама насаживаюсь на твердый, до предела возбужденный член. 

Чувствую, как он проталкивается во мне, распирает тугие стенки, и головокружительное удовольствие накрывает с головой. 

Мне безумно, восхитительно хорошо, когда резкие глубокие толчки следуют один за другим, выбивая из меня рваные вздохи. 

Виктор берет меня жадно, напористо, вбивается на всю длину, натягивает каждый нерв в моем теле. 

— Хорошая моя, — хрипло шепчет он. — Как же ты красива. 

Я распахиваю крепко зажмуренные глаза, и вижу, что он не сводит с меня напряженного взгляда. Практически чувствую, как желает впиться в приоткрытые от частых вздохов губы, в подрагивающую грудь с налившимися красным, возбужденными до предела сосками. И я тоже этого хочу. 

Мы понимаем друг друга с одного взгляда — Виктор отпускает мои ноги, они соскальзывают с его плеч, а я резко поднимаюсь, и, не выпуская его из себя, скрещиваю ноги за его спиной. 

Шея и губы оказываются в полной его власти. Целует глубоко, так сладко и приятно, будто берет меня одним этим поцелуем, только более нежно и бережно. Но теперь я сверху, и я ведущая — приподнимаюсь и резко насаживаюсь на каменно-твердый член, обхватываю его внутренними мышцами, и чувствую, как поцелуй становится более жестким. 

Виктор кусает мои губы, напористо проникает в рот, словно застолбляет свою территорию, а наши слитые ритмичные движения доводят почти до экстаза. Клитор притирается к закаменевшему паху, соски трутся о напряженную грудь — в этом положении меня возбуждает каждое движение! 

Острая, пронзительная вспышка удовольствия, все мышцы сводит, я на мгновение замираю, останавливается и Виктор. Потом меня отпускает, и жажда удовольствия накатывает с новой силой, словно наша безумная скачка только разожгла сдерживаемый целый день голод. 

— Еще, — срывается с пересохших губ. 

— Сейчас, — утробно смеется Виктор. 

Переворачивает меня на живот и, подхватив под бедра, поднимает и притягивает к себе. 

Он входит одним толчком. До отказа. От нахлынувшего удовольствия прогибаюсь в пояснице, позволяя его члену протолкнуться еще дальше.  

Упираюсь дрожащими руками в мягкий подголовник, немного отстраняюсь, чтобы снова ощутить сильный и глубокий толчок. И он не заставляет себя ждать. Растягивает до сладкой тянущей боли, и я сильнее прогибаюсь, почти касаюсь напряженной грудью простыни — до дрожи острые ощущения заставляют двигаться резче. 

В голове все плывет. Мозги, кажется, давно превратились в омлет, и отказались соображать. Перед глазами звезды водят хоровод. Они вспыхивают, кружатся, а звонкие шлепки отдаются в ушах аплодисментами. 

Виктор проводит рукой по спине — от ягодиц к шее — и я задыхаюсь от проносящейся по телу горячей волны. С силой подаюсь назад — все что угодно, только бы притушить бушующий внутри пожар. 

Широкая ладонь скользит по шее, пальцы зарываются и запутываются в волосах на затылке. 

Виктор дергает меня за волосы, насаживает на себя резко, сильно, и с каждым толчком выбивает из моей груди глухие стоны. Я стараюсь сдерживаться, помню, что под этой же крышей спит мама, но ничего не могу с собой поделать. Снова и снова срываются стоны, прогибаюсь, чувствуя внутри настойчивое скольжение.  

Наше хриплое дыхание срывается в унисон, пока не превращается у Виктора в сдавленный рык, а я до боли закусываю губу, заглушая в груди вскрик освобождения. 

Последний сильный толчок, Виктор задерживается во мне, растягивая до упора, а я дрожу, словно в лихорадке, чувствую, как внутри дергается его член, выплескивая сперму. Судороги накатывают волнами и выкручивают мышцы, нервы звенят от невероятного натяжения, а перед глазами сверкают ослепительные искры. 

— Сладкая, — шепчет Виктор. 

Его дыхание срывается. Он подхватывает меня под живот, поднимает, прижимает к себе спиной. Поворачивает голову и глубоко целует. Будто ему мало, будто хочет снова взять меня, и берет. Языком, глубоко в рот, обдавая волнами жара. 

И я плавлюсь от вновь пробудившегося желания. Изнывая, прижимаюсь к Виктору. Глажу шею, зарываюсь пальцами в волосы, стараюсь пригнуть голову к груди. 

— Знаю, моя хорошая, — рокочет он, оторвавшись от моих губ. — Все знаю. Я тоже тебя очень хочу. Тоже соскучился, но нам надо соблюдать осторожность, а сейчас мне надо проведать твою маму. Я еще загляну к тебе, сладкая моя, — сильно впивается в шею. Наверное, до синяка, но напоминание о маме действует отрезвляюще, и я с силой толкаю в широкую грудь. 

— Убирайся! — с трудом прохрипела.  

Распухшие губы не желают шевелиться. 

— Убирайся, и никогда больше не смей переступить порог… — я запнулась. Строго говоря, комната же не моя, да и дом тоже. Здесь все его. Его! — Комнаты, в которой я сплю! — все-таки, смогла сообразить. Потянула на себя одеяло. Одной рукой прижала его к груди, а вторую вытянула, указывая на дверь. 

— Не ревнуй, девочка, моя. Для меня существуешь только ты. 

В него летит подушка. Жаль только, что ударяется о стену, а не о растрепанную голову. 

Дверь мягко закрывается, а я обессиленно прислоняюсь к стене и сползаю по ней на пол. 

Что. Я. Натворила? 

Пусть мы с мамой в последнее время не очень близки и по разному смотрим на жизнь, но она не заслуживает предательства, а я ее предала. Предала самого близкого человека, переспав с ее будущим мужем! 

Как с утра я посмотрю ей в глаза? Каково будет почувствовать ее нежный утренний поцелуй?  

Несмотря ни на что, в общежитии я скучала по всему этому, а сейчас, собственными руками превратила нежность в пытку. Испортила все светлое и доброе, что оставалось между нами. 

Неужели я пачкаю все, к чему прикасаюсь? Может, Вадим почувствовал во мне эту испорченность, способность к предательству и поэтому не захотел встречаться? 

Сама не замечаю, что по щекам катятся слезы. Понимаю, только когда облизываю губы и чувствую горько-соленый вкус. 

Оказывается, я так и сижу на полу, обхватив колени. Задница замерзла и задеревенела, а плечи содрогаются от беззвучных рыданий 

Не спасает и душ, где под обжигающими струями я изо всех сил, практически раздирая в кровь, тру кожу, в надежде, что смогу отмыться от воспоминаний о прикосновениях Виктора. 

Все без толку. Произошедшее между нами не смыть никакими гелями и не вытравить из памяти. 

Меня мутит, тошнит от собственного безволия в руках Виктора. Наполнявшие комнату похотливые стоны и всхлипы словно навсегда пропитали стены, меня саму, и теперь от них не избавиться. 

Пытаюсь отгородиться наушниками, отвлечься фильмами, но каждый звук, каждая сцена напоминают о моем предательстве. 

Понимая, что все бесполезно, откладываю новехонький планшет — не знаю, куплен ли он в расчёте на эту ночь или нет, и даже думать об этом не хочу. Попытка вернуть его вызовет слишком много вопросов, а вставать на пути маминого счастья я не хочу, — смотрю в потолок, дожидаясь рассвета. 

Он наступает нехотя, словно старается продлить мои мучения, дать совести возможность подольше меня погрызть, но у меня уже нет сил. С первыми же, пробившимися в комнату лучами, я вскакиваю с кровати. Торопливо натягиваю тренировочный костюм, стягиваю волосы в небрежный пучок, подхватываю планшет и сбегаю из тошнотворной комнаты. 

Моя цель — это прозрачный бассейн, выложенный аквамариновой плиткой, и подвесные кресла-капли. 

В одном из них я и устраиваюсь с намерением почитать какой-нибудь авантюрный роман, надеясь, что приключения героини отвлекут меня от неприятных мыслей, а плетеные стенки скроют от лишних взглядов. 

Мне почти удается проникнуться проблемами героини в незнакомом мире, отгородиться от неприглядной реальности, когда она врывается самым наглым и бескомпромиссным образом в виде упавших рядом с креслом тренировочных штанов и мелькнувшей, а затем скрывшейся под водой упругой мужской задницы. 

Вздрагиваю и смаргиваю. 

В том, что это не Виктор, уверена на сто десять процентов. Тогда кто? 

Приподняв планшет на уровень лица, я прячусь за ним, но выглядываю одним глазом и наблюдаю, как сильные руки рассекают прозрачно-голубую воду. Одна-вторая, одна-вторая. 

Затем он переходит на баттерфляй,  и широкую мускулистую спину сменяет великолепная задница, которую я успела заценить ранее. 

Вода серебристыми ручейками обтекает спортивное тело, блестит на коже, подчеркивая каждую вздувающуюся мышцу, скапливается в ложбинке позвоночника и ямочках над ягодицами 

Залипаю, не в силах оторвать взгляд от впечатляющего зрелища. Совсем забываю о книге в планшете и пялюсь на неизвестно откуда появившегося офигенного пловца 

Потоки воды искажают черты лица, и я никак не могу рассмотреть незнакомца в бассейне. 

Переплыв его несколько раз, мужчина выбирает на противоположный от меня бортик. Все еще не поворачиваясь лицом, он поднимает с лежака полотенце и начинает растираться. 

Под блестящей от воды кожей перекатываются даже на вид тугие мышцы, крепкие ноги широко расставлены, и можно рассмотреть каждую выпуклость и впадинку. Утонченный изгиб спины, сильная шея, великолепной лепки руки — все приковывает взгляд. Им просто невозможно не любоваться. 

— Достаточно насмотрелась? — мужчина не оборачивается. Вытирает лицо и короткие взъерошенные волосы. Я понимаю, что мое укрытие обнаружено, но не могу сдвинуться с места. — Ты новая служанка? Пользуешься тем, что пока все спят, и бездельничаешь возле бассейна? Принеси-ка мне свежевыжатый морковный сок со сливками, да поживее. 

Ха! Кажется, он принял меня за прислугу. Ну ничего, я не сноб какой-нибудь, могу и принести ему сок. Зато потом повеселюсь, когда он узнает, что я дочка будущей жены хозяина дома. Прикольно будет посмотреть на его лицо. 

Я откладываю планшет, выскальзываю из кресла и бегу к дому. Тороплюсь, пока неизвестный гость не оделся и не ушел. Мне ведь хочется посмотреть на него не только сзади. 

Ар-р-р. У меня аж руки чешутся, так хочется заглянуть незнакомцу в лицо… ну, и не только в лицо. 

На кухню вбегаю запыхавшись. 

— Ох! — готовящая завтрак Верочка от неожиданности вздрагивает и роняет лопатку для тефлоновой сковороды. — Деточка моя, что случилось?  От кого ты бежишь? 

— Сделайте, пожалуйста, побыстрее морковный сок со сливками. Или, давайте, я сама, только покажите, что и где, — вытягиваю шею и осматриваюсь. 

— Что уже видела нового гостя? — усмехается Вера. — Он хорош, что уж! Морковь возьми в холодильнике, а соковыжималка вот там, — указывает на один из закрытых сверкающих чистотой фасадов. 

— Спасибо! — выпаливаю я и быстро достаю все необходимое. Торопливо чищу морковку и заталкиваю ее в выжималку. — А сливок сколько доливать?  

— Где-то на четверть стакана, — оборачивается через плечо Вера. — Бери прямо из холодильника. Он любит холодные соки. Да куда ты? Перемешать ведь надо? 

Но я уже ставлю стакан на металлический поднос и уношусь во двор. 

Скорее! Скорее! Надеюсь, он еще не успел одеться. 

Уже подбегая к бассейну, вижу сверкающую под солнцем голую задницу — не успел! 

Облегченно выдыхаю и степенно приближаюсь к незнакомцу. 

Услышав мои шаги, он приподнимается. 

— О, так быстро? А ты расторопная, —  разворачивается и протягивает руку. 

В тот же миг поднос и стакан со звоном ударяются о плитку. Разлетаются блестящие под солнцем брызги битого стекла, мои ноги почти до колена оказываются облитыми соком со сливками, а сама я замираю с открытым ртом. 

— Э-э-э… привет, — тянет… Вадим! И смотрит на меня с не меньшим удивлением, чем я  на него. 

— Привет, — отвечаю я. Хочется выглядеть отстраненной и независимой, а у самой трясутся колени, и едва не клацают зубы. 

Вадим стягивает с кресла полотенце и оборачивает вокруг узких бедер, скрывая от моего взглда обнаженное великолепие. 

Сейчас бы рвануть в дом, закрыться в комнате, чтобы не стоять перед ним оглушенной и потерянной и не краснеть, как школьница. Я же взрослая! Студентка! Так почему щеки пылают, словно, как в детстве во время болезни мама заставляет дышать над вареной картошкой? Но ноги словно примерзают к каменной плитке, хоть солнце, поднявшись достаточно высоко, уже начинает припекать. 

Что он здесь делает, кем приходится Виктору? 

Мечутся в голове мысли, а потом… Потом вспоминаю отчество Вадима, и  холодеют ладони. 

Не может этого быть? В какой жизни я так накосячила? 

— Ты как сюда попала? Что делаешь? Как ты?  

Торопливые хаотичные вопросы тоже выдают его смятение.  

— Книжку читаю, — ощущая себя полной дурой, мямлю я и киваю на оставленный в кресле-капле планшет. 

— Садись, рассказывай, — берет меня за обе руки и тянет к креслу. 

Вовремя. Ноги почти не держат. 

— У тебя руки ледяные. Тебе нехорошо? Посиди, я сейчас вернусь. 

Он все-таки усаживает меня на кресло и, не обременяя себя халатом, все так же в полотенце, направляется к дому. 

Утопаю в мягких подушках, откидываюсь на плетеную спинку и обессиленно прикрываю рукой глаза, представляя эпичную встречу отца с сыном и мое представление последнему. 

Это мама, ослепленная счастьем и предстоящей свадьбой, может витать в облаках и ничего не замечать, с Вадимом этот номер не пройдет. Я не льщу себе и не считаю, что мы с Виктором отлично скрываемся. Любой, обладающий мало-мальской наблюдательностью быстро во всем разберется. Но я ведь не хочу терять Вадима! И отношений с его отцом тоже не хочу. А что, если в отместку за мой отказ Виктор все расскажет? Насколько он хочет свадьбы с мамой? Рискнет ли, ради того, чтобы удержать меня? Или слишком много о себе думаю и я для него не больше, чем приятное, но мимолетное развлечение, которое вскоре надоест? 

Возвращение Вадима кладет конец моим мысленным терзаниям. 

Он присаживается на корточки у моих ног, сует в руки чашку обжигающего кофе и снизу вверх заглядывает мне в глаза. 

— Так ты и есть та сама дочь будущей жены моего отца? 

Он произносит то, до чего я сама недавно додумалась. 

— Вот так встреча, — не отпуская мои руки, он присаживается прямо на плитки. — Вот уж чего не ожидал, того не ожидал, — растрепывает мокрые полосы. Он действительно выглядит растерянным, но еще не знает, насколько я не ожидала. — Ты, наверное, на меня обижена? 

И задает именно тот вопрос, который я совсем не хочу слышать. 

Конечно же, я  обижена. Я ждала обещанной встречи. Ждала долго, каждый день, потом недоумевала, потом обижалась, а когда все-таки отпустила и постаралась забыть, по несчастливой случайности с его же отцом, он, словно в насмешку, снова появляется в моей жизни. 

— Нет, конечно, — бессовестно вру. Стараюсь, чтобы это прозвучало бесстрастно, но дрожащий голос выдает с головой. — У тебя, наверное, таких как я целый мешок. Ты и забыл обо мне раньше, чем закрыл дверь. 

— Значит, обижаешься, — произносит он с легким вздохом. — Нет, все совсем не так. Ты не поверишь, но… 

Я невольно вслушиваюсь в его слова, развешиваю уши, чтобы удобнее было вешать на них лапшу. Хочу, очень хочу ему верить. Ради себя, ради счастья мамы. Впитываю каждое слово, но нас прерывают. 

— Привет молодежь! — раздается громкий и слегка напряженный голос Виктора. — Сын, когда успел приехать? И ведь даже с отцом не соизволил поздороваться, сразу девушку охмурять. 

— Привет, па, — оборачивается, но не встает Вадим. 

Я смотрю поверх его макушки на Виктора, а он, не обращая внимания на повернувшегося сына, сверлит меня потемневшим взглядом.  

— Познакомься, эта прелестная девушка — дочь моей будущей супруги, Ляля, — приветливая улыбка Виктора в сочетании со злым сверканием глаз производит жутковатое впечатление, но Вадим уже отворачивается и не замечает странного выражения на лице отца. 

— Полина, — передернувшись, поправляю я. 

— А мы уже знакомы, — жизнерадостно отвечает Вадим. Взгляд Виктора становится еще мрачнее и в нем повисает незаданный вопрос. — Вот только не знал, что станем сводными братом и сестрой. Жизнь порой преподносит неожиданные сюрпризы. 

— Это точно, — цедит Виктор. — И где же вы успели познакомиться? 

— Не поверишь, я читал лекции у нее в университете. 

— Не знал, что мой сын заделался преподавателем. Думаю, не стоит долго сидеть у бассейна. По утрам воздух еще прохладный. Можно простыть. Завтракать лучше в доме. Пойдемте. 

Вадим тут же поднимается и протягивает мне руку, помогая встать из покачивающегося кресла. Виктор еле сдерживает недовольную гримасу, когда мои пальцы касаются крепкой ладони. 

— Мне предложили, а я не видел причин отказываться. К тому же представилась возможность познакомиться с новыми кадрами. 

— Весьма дальновидно. 

Интересно, Виктор всегда общается с сыном подобным тоном? У меня даже мурашки по спине бегут от озноба, а Вадим говорит легко, словно в воздухе не висит и не потрескивает напряжение. Даже дышать трудно, как перед приближающейся грозой. 

— Я тоже так подумал. 

— И как тебе показалась моя будущая падчерица? 

Кажется, что Виктор интонациями выделяет слово «моя», словно клеймо на скотине ставит. 

На языке вертится едкое замечание, но я изо всех сил сдерживаюсь. Кажется, Вадим не против продолжить знакомство, а если еще и найдет убедительные объяснения тому, что так и не встретился со мной тогда, то план по отдалению от Виктора вполне может сработать. И больше не будет сумасшедшего, животного желания, а после него жуткого, выжигающего душу стыда. Снова смогу смотреть маме в глаза и при этом мучительно не краснеть. 

— Очень любознательная и… подающая большие надежды студентка, — Вадим мне даже подмигивает под испепеляющим взглядом отца, а я, еще больше разжигая ревность Виктора, тепло улыбаюсь. 

— Спасибо. Надеюсь, что вы не откажетесь от повторения, если вам поступит подобное предложение. 

— Ты. Полина. Ты. Здесь я не преподаватель, а почти что родственник, — Вадим слегка пожимает мою руку, давая понять, что считал вложенный мной второй смысл и действительно не против продолжения знакомства. 

— Смотрю, вы хорошо ладите. Очень рад, — замечает Виктор, при этом его голос и выражение лица противоречат словам. Не рад он. Совсем не рад, что мы с его сыном успели поладить. И, кажется, тоже понимает, о чем именно мы с Вадимом говорим. 

В сопровождении Виктора, как под конвоем, мы направляемся к дому. Окутавшая нас давящая атмосфера тянется следом и потрескивает почти слышимыми электрическими разрядами. 

Думаю, не ошибусь, если предположу, что грядет буря. Лишь бы она не разрушила все на своем пути. 

Только мама ничего не замечает и продолжает витать в любимых ею розовых облаках. Восхищается Вадимом, расспрашивает о его работе, планах на будущее и… выражает уверенность, что мы подружимся. 

— Думаю, Полине лучше сначала окончить обучение, и только потом думать о романах. 

— Но она сейчас на каникулах, — наивно отвечает мама. — К тому же, мы оба надеялись, что наши дети найдут общий язык. Посмотри на них, они хорошо смотрятся вместе. 

Вот ведь, сводники! Только, боюсь, что после моего приезда мнение одно из них кардинально поменялось. Осуждающе смотрю на  маму, но с нее все как с гуся вода. 

— Спасибо, — улыбается Вадим. — У вас очень умная и красивая дочь. 

— Да, мне всегда говорили, что Лялечка моя копия, — довольно улыбается мама, а Вадим тактично молчит. 

— Если Полина согласится, я хотел бы показать ей окрестности. Здесь очень много прекрасных уголков. 

— Дорогая, разве тебе не нужна помощь Ляли в подготовке к свадьбе? Еще столько необходимо сделать, — не давая мне ответить, присоединяется к беседе Виктор и подбрасывает маме повод оставить меня при себе, за что получает уничтожающий взгляд. 

— Дорогой, я думала, что ты мне поможешь, а молодежь пусть погуляет, — улыбаясь, мама протягивает руку и сжимает ладонь Виктора. 

Ну, что на это скажет?  

Я, как флюгер перевожу заинтересованный взгляд с мамы на него. 

Виктор не говорит ничего, только сжимает приборы так, что белеют костяшки пальцев. 

Верочка, словно чувствуя недовольство хозяина, старается обходить его по широкой дуге. 

— Почему сахар поставили так, что надо тянуться через весь стол? Все должно быть под рукой! — гаркает он так, что все вздрагиваем, а у бедной Верочки из рук падает тарелка со свежими тостами. Прикрывая лицо трясущимися пальцами, она скрывается на кухне, а следом за ней уходит и мама, предварительно осуждающе посмотрев на будущего мужа. 

— Нервы. Все из-за предстоящей свадьбы, — виновато улыбается нам. 

— Пожалуй, нам тоже пора, — промокая губы салфеткой, Вадим поднимается из-за стола. — Переоденемся и пойдем прогуляемся? — вопросительно смотрит на меня, и я с готовностью подскакиваю. 

Все, что угодно лучше, чем оставаться наедине со злющим Виктором. 

Не дожидаясь, скорее всего, последующих за предложением возражений, я вскакиваю из-за стола. 

Ох, и отчитает меня мама за плохое поведение, но все это не так важно, как поскорее сбежать из-под пристального надзора. 

С громким топотом вбегаю в приторно-розовую комнату,  мгновенно скидываю домашний наряд и впрыгиваю в короткие джинсовые шорты. Облегающая майка из тонкого белого трикотажа, красно-фиолетовая клетчатая рубашка завязана за животе узлом, удобные кроссовки — я готова к прогулке. 

Опрометью, пока не решил заглянуть Виктор, вылетаю из комнаты и нос к носу сталкиваюсь с Вадимом. Оказывается, у нас комнаты по соседству — приятный сюрприз. Теперь его папочка не сможет так открыто ко мне шастать. 

Вадим тоже одет для отдыха — шорты едва ниже колена открывают  крепкие мускулистые икры атлета, ярко-желтая футболка натягивается на широченных плечах, а неглубокий V-образный вырез открывает красивую шею и трогательную ямочку между ключицами. 

Так бы и лизнула! 

— Побежали? — мы переглядываемся. 

В глазах обоих пляшут смешинки, а губы подергиваются в сдерживаемой ухмылке. 

Мы словно два школьника, решивших прогулять уроки и сбегающих из школы под взглядами строгих учителей. 

В груди теснится такое же буйное веселье, азарт, и оттого на душе как-то особенно беззаботно, словно нет никаких проблем. 

Мы беремся за руки, переплетаем пальцы и пускаемся бежать. 

Торопливые шаги дробно стучат по солидной лестнице. 

Вихрем пролетаем по первому этажу. 

— Только недолго!.. 

Несется вслед восклицание мамы, но я не оборачиваюсь. Не хочу видеть, наверняка, недовольное выражение лица Виктора и портить предстоящую прогулку. 

Вадим на бегу распахивает ведущие в сад стеклянные двери, и мыс хохотом вываливаемся на улицу. 

Я поворачиваю к воротам, рассчитывая как можно скорее оказаться за переделами ограждения. Будто здесь мне тяжелее дышать. Будто сами стены давят и не позволяют вдохнуть полной грудью. 

Вадим тянет в другую сторону — к дальней части сада. 

— Не хочу, — вцепляюсь в его ладонь и второй рукой. — Давай, уйдем отсюда. 

— Именно это я и хочу, — тихий голос многообещающе вибрирует, и у меня по спине прокатывается дрожь. 

Мы добегаем до высокой кирпичной стены. В ней оказывается увитая лозами хмеля узкая калитка. Если о ней не знать, то ни за что не найдешь. 

Подмигнув мне, Вадим открывает замок и толкает крепкую деревянную дверь. 

Делаем шаг и… как в сказке, словно попадаем в другой мир: вместо аккуратных, вымощенных фигурной плиткой дорожек, едва заметная заросшая тропинка. Сразу видно, что по ней долго никто не ходил. Тщательно подстриженные кусты сменяют буйные заросли и бурелом.  

— Доверься мне, — шепчет Вадим и крепче сжимает мою руку. 

Будто у меня есть выбор. 

Хочу сказать, но благоразумно молчу, а Вадим уже бежит, утягивая меня в сумрачную чащу. 

Я запинаюсь о выступающие корни, едва не падаю, но каждый раз крепкая рука оказывается наготове и поддерживает меня. 

С каждым шагом дышится легче. Влажный запах земли, зелени, прелого прошлогоднего опада — ароматы пьянят и кружат голову. 

Это безумный, безрассудный и хулиганский побег. От него закипает и ударяет в голову кровь. Хочется совершить что-то невероятное, такое же безумное. 

Я без предупреждения торможу, упираюсь кроссовками в пружинящую от опавших иголок тропу. 

От неожиданности Вадим тоже останавливается и оборачивается. 

Одним шагом преодолеваю разделяющее нас расстояние, приподнимаюсь на цыпочки, обхватываю ладонями его лицо и… целую! 
 

Вадим вздрагивает, замирает, а потом обхватывает меня, прижимает к себе, разворачивается, и я чувствую спиной шершавый ствол.  

Откликается, целует в ответ так горячо и страстно, что у меня кружится голова и перехватывает дыхание. Вадим подхватывает каждое мое движение и продолжает его, а от скольжения его языка по моему рту, хочется выгнуться, вдавиться, впечататься в сильное тело. 

Поцелуй длиться и длиться. Пряно-сладкий, с легкой горчинкой расставания, но от этого все происходящее только пикантнее. Дыхания не хватает, но ни один из нас не в силах прерваться даже для того, чтобы вздохнуть. 

Возбуждение прокатывается по телу сладкими спазмами, ноги слабеют, и я цепляюсь за широкие плечи, а Вадим зарывается пальцами в мои волосы, обхватывает затылок, направляет мою голову, углубляя и усиливая поцелуй. 

Он словно берет меня языком, губами. Между ног становится горячо и очень влажно. 

Я приподнимаюсь, отталкиваюсь от земли и обхватываю ногами бедра Вадима. Прижимаюсь к его паху и чувствую, как твердеет член. 

Меня словно молнией простреливает с ног до головы. Спина выгибается сама собой, голова откидывается, ударяется о ствол. Но я почти ничего не замечаю, только ощущаю, как набухая, пульсирует член, и от этого перед глазами вспыхивают ослепительные звездочки. 

Вадим подхватывает меня под ягодицы и вжимает в себя, я  невольно охаю и крепче цепляюсь за широкие плечи. Но мне этого мало, прижимаюсь, трусь о твердокаменный пах, чтобы снова ощутить пронзительное, до боли, удовольствие. 

Рубашка и майка задираются, кора царапает кожу, но так хорошо мне не было даже на удобной кровати. 

Все-таки, главное, не где, а с кем. 

— Полина, — все-таки оторвавшись от моих губ, между рваными вдохами шепчет Вадим. — Как я ждал этой встречи, как хотел тебя увидеть, — он покрывает мою шею торопливыми поцелуями, а я снова поддаю бедрами, и слепну от искр, глохну от звона в пустой голове. 

Говори-говори. Я глупая девушка и согласна на любую лапшу, только не останавливайся, продолжай меня целовать. Возьми меня наконец! Я тоже этого хочу. Вот уже несколько месяцев! 

Вадим обнимает меня, отходит от дерева и ставит на ноги. 

Рывком снимает с меня рубашку, следом свою футболку и мою майку. Все это расстилает поверх травы. 

— Я подумал, что дерево слишком жесткое, — улыбается он, неторопливо расстегивая шорты. 

Как завороженная слежу за каждым движением сильных пальцев. Вжик молнии пробегает по нервам острыми разрядами тока, у меня даже пальцы подергиваются и никак не нащупают собачку на моих шортах. 

Его шорты летят к уже сброшенной одежде, Вадим помогает избавиться от моей и валит на землю. Дрожащими пальцами вскользь проходится между ног, и на них остается влажный след. 

Да, я уже готова. Хочу его до крика, до мучительного стона, и мне не стыдно! 

Хруст фольги, секундная задержка, натягивающая все нервы, отчего хочется жалобно скулить, и Вадим врывается в меня стремительно, неудержимо, напористо и выбивает из меня вскрик наслаждения — как же долго я этого ждала. 

Его нетерпение намного приятнее искусных ласк Виктора. Хочется верить, что после меня у Вадима никого не было, и он настолько сильно соскучился. 

Рваное дыхание в унисон, торопливый стук сердец и слаженные движения двух тел. Вадим вбивается в меня сильно, резко, растягивает тугие стенки. Целует грудь, прикусывает соски, слушая мои хриплые стоны. 

— Полина, как я скучал по тебе, — хрипит мне на ухо, и уже сами эти слова, как оргазм. 

 Я двигаюсь ему навстречу, позволяя протолкнуться глубже, еще глубже, до резких спазмов, сотрясающих все тело, и Вадим дрожит вместе со мной. Я чувствую, как его член пульсирует во мне, и по телу бродят сладкие отголоски недавнего оргазма, отдаются в напрягшихся сосках, вызывают волну мурашек на коже.  

Как же хорошо-о-о… 

Вадим скатывается с меня, тяжело дышит, но не отпускает. Обхватывает за плечи, прижимает к груди, целует в висок. 

— Это просто подарок судьбы, — шепчет он. Мне же совсем не хочется говорить. Подарок, так подарок. Пусть принимает и радуется. 

Бездумно вожу рукой по плоскому твердому животу с проступающими дорожками вен. Сейчас они вздувшиеся после не до конца схлынувшего возбуждения, красивые. Очерчиваю их ногтем, поглаживаю пальцем вперед-назад, и ощущаю, как в ладонь упирается что-то горячее. 

Опять? Поднимаю на Вадима удивленный взгляд. 

— Он тоже соскучился, —  по его губам скользит чертовски сексуальная усмешка.  

Легкий спазм в животе намекает, что я тоже не отказалась бы от продолжения. 

— Значит, поможем, — коварно улыбаюсь я и сползаю ниже, к особенно соскучившемуся, обхватываю напряженный ствол, бархатистая кожа ласкает ладонь. 

Под гортанные стоны Вадима касаюсь языком каждой поступившей венки. 

Слизываю прозрачную чуть солоноватую каплю, обвожу языком шелковистую головку, обхватываю губами и соскальзываю вниз. 

Вадим утробно стонет, выгибается, стараясь, поникнуть глубже, но я кладу ладонь на низ его живот и удерживаю. Слегка царапаю ногтями, с удовольствием чувствуя ответную дрожь.  

— Черт! Как же я хочу тебя, — хрипло шепчет он, зарываясь пальцами в мои волосы и надавливая на затылок. 

Мысленно ухмыльнувшись, расслабляю горло и пропускаю его глубже. Чувствую, как пульсирующая плоть наполняет рот. Мягко скользит по небу, упирается в гортань. Выдыхаю, и позволяю продвинуться дальше. 

Вадим утробно стонет, его колотит мелкой дрожью под моими руками и губами. 

— Только не… останавливайся… Ща кончу. 

Несмотря на давление моей руки, он все-таки выгибается, рывком проталкиваясь еще глубже и выбивая у меня слезы.  

Вадим так сильно прижимает меня к себе, что не могу даже пошевелиться, но ему этого и не надо, он сам продолжает двигаться, скользя у меня во рту, и я снова чувствую жар, скапливающийся внизу живота и то, насколько становлюсь влажной. 

Между ног разгорается настоящий пожар, пытаюсь отстраниться, чтобы Вадим наконец вошел в меня,  избавил от тянущих спазмов, но он не позволяет. Продолжая удерживать за волосы, рывками вколачивается в меня, дрожит, хрипло дышит.  

Конечно, приятно, что мои ласки так на него действуют, но я тоже хочу! 

Ладно, позволю ему закончить, но потом придется отрабатывать!  

Позволяю беспрепятственно двигаться у меня во рту, подключаю язык, скользя по напряженному стволу, сжимаю горло, слегка сдавливая, будто массируя головку. 

Один отчаянный рывок, второй, мелкая дрожь и горячая струя ударяет в горло, стекает густыми ручейками. 

Пальцы на моем затылке расслабляются, рука бессильно падает на землю, и тело подо мной и во мне обмякает. 

— Охрененно! — блаженно выдыхает Вадим. 

— Тебе, — пристраиваясь под его боком, обиженно бурчу и тыкаю под ребра. — А вот мне ничего не перепало. 

— Исправим! — Вадим приподнимается, обнимает меня и перекатывается, оказавшись сверху. — Мне надо немного восстановиться, но, думаю, можем что-то придумать, — гибко извиваясь, он сползает вниз и устраивается между моих ног. 

Острое обжигающее прикосновение языка, и я расслаблюсь, растекаясь по разбросанным на земле футболкам и отдаваясь во власть рук, губ и языка. 

Короткие и такие пронизывающие прикосновения словно пропускают по позвоночнику ток. Я выгибаюсь от сладкого спазма. По груди пробегают мурашки, соски напрягаются и вызывающе торчат, напоминая, что тоже любят ласку, но Вадим слишком занят. 

Мягкие губы накрывают клитор влажным жаром, и я снова расслабляюсь, стискиваю, мну нашу одежду. 

Осторожные посасывания, мягкие надавливания языком, и чувствую, как внутрь меня проскальзывают пальцы. Двигаются и надавливают в унисон с игривыми поглаживаниями языка.  

Вадим, словно на грифе скрипки, натягивает мои нервы как струны, вызывая чувственную, вибрирующую мелодию, окатывающую меня с ног до головы, до поджимающихся пальцев на ногах, до сметающего все на своем пути оргазма. 

Меня перетряхивает. Раз. Другой. Третий!  

Да сколько же можно? 

Даже живот дрожит от следующих один за другим сладко-тягучих спазмов.  

У меня уже нет сил, могу только всхлипывать. Пытаюсь ускользнуть от остро-чувственных прикосновений, но новое поглаживание, надавливание — и я подаюсь навстречу искусительной пытке, жажду ее продолжения. Хочу больше. Еще больше.  

Я когда-нибудь почувствую насыщение? Скажу «хватит»? 

Вадим освобождается из тисков моих бедер, подтягивается выше и накрывает горячим ртом мою грудь. 

Видимо, он отдохнул, восстановился, и снова хочет меня, как в первый раз. 

Разгоряченной кожей чувствую его напор. Я уже настолько расслаблена и увлажнена, что легко пропускаю его внутрь. 

Какое же это блаженство — наконец-то ощутить себя наполненной, цельной, словно Вадим — это все, чего мне не доставало. 

Приподнимаю бедра, позволяя проникнуть глубже, еще глубже, с губ срывается низкий и томный стон. 

— Какая же ты… Ох… охрененная! — прерывисто шепчет Вадим мне на ухо.  

Мы движемся в одном ритме, будто единый организм. Волосы и дыхание смешиваются. Влага его кожи оставляют поблескивающие следы на моей.  

Мой вскрик и его хриплый стон сливаются и теряются в верхушках притихших деревьев, словно сама природа затаилась, чтобы не мешать нам. 

Вадим утыкается мне в плечо и хрипло дышит. Я тоже никак не могу восстановить дыхание после марафона оргазмов. 

Это было что-то невероятное. Такого просто не бывает. 

— А вот сейчас, точно надо освежиться. Пойдем. 

— Н-не-ет, — лениво тяну я. Утомленная и расслабленная, я совсем не хочу ничего делать. Лежать бы так и лежать, смотреть, как в небе пролетают белоснежные шапки облаков. 

— Да-да! Мигом взбодришься! 

Вадим хватает меня за руку и рывком поднимает. Другой рукой сгребает измятую, влажную одежду и куда-то меня тащит. 

Ноги дрожат и подкашиваются, но усилием воли я переставлю их. Вскоре уже бегу следом за Вадимом. 

Куда? Зачем? Разве это важно, когда смех теснится в груди и ветер со свистом овевает голое тело? 

— Приготовься! Прыгай! — кричит Вадим. 

Что?! Нет! 

Но он уже отрывается от земли и тянет меня за собой. Я проваливаюсь в пустоту. 

С пронзительным визгом и оглушительным всплеском шлепаюсь в воду.  

Ледяной холод охватывает со всех сторон. Испугавшись, отрываю в крике рот, и в него затекает вода. 

Цепляюсь за спасительную руку, за плечи, обхватываю ногами крепкие бедра. 

Вадим стискивает мои плечи и выталкивает из воды. 

Отплевываясь и отфыркиваясь жадно ловлю ртом воздух, пытаюсь проморгаться и осмотреться — мы бултыхаемся в воде недалеко от обрывистого берега, а с другой стороны расстилается пустынный и пологий пляж. 

— Вылезай скорее, а то простынешь, — Вадим тянет меня за собой. — Это озеро питают родники, поэтому оно такое холодное. Долго в нем находиться не стоит. 

Не сразу замечаю, что у меня стучат зубы. 

— Н-не удив-вительно, что здесь никого нет, — сквозь бодрую дробь выдавливаю я и изо всех сил гребу к привлекательному желтому песочку. 

_________________

Не забывайте подписываться на авторскую страничку, чтобы не пропустить новинки)

Разбрызгивая воду, мы почти бежим к берегу и валимся на прокаленный песок — красота! 

Вжимаюсь всем телом, впитываю тепло.  

Вадим дурачится — прижимается ко мне, шлепает по ягодицам, и я взвизгиваю от ледяных прикосновений. Закапываюсь от него в сыпучий песок, а он стекает по коже шелковистой вуалью. 

— Красиво, — склонив голову к плечу, Вадим наблюдает за скольжением песка. — У тебя такая гладкая и нежная кожа. 

Ну да, есть такое дело, люблю ухаживать за собой. 

— Какой же я был дурак, что, несмотря на занятость, не выкроил время и не нашел тебя. 

— А сейчас резко поумнел? 

Прищурившись, чтобы песок не попал в глаза, я смотрю на него, на то, как солнце подсвечивает и переливается на кончиках его ресниц, ярким контуром очерчивает точеный профиль. 

Пожалуй, ради такого стоило и подождать. Вот только… зачем я поперлась в тот клятый клуб? Зачем поддалась на подначки Лерки? Зачем пошла с Виктором? 
Если бы не та встреча, сейчас все было бы просто идеально: он с моей мамой, а я с Вадимом… 

— Надеюсь, что так, — тянет Вадим. — О чем задумалась? — повернувшись на бок и подперев кулаком щеку, он внимательно рассматривает меня. 

— Так, ни о чем особенном, — улыбаюсь я и сладко потягиваюсь. В мышцах чувствуется небольшая и приятная усталость, а в теле, от купания в ледяном озере, — непривычная легкость. — Здесь очень красиво и укромно. Вокруг высокие деревья, а вода такая спокойная-спокойная, что все отражается, как в зеркале. Наверное, это место мало кто знает, его сложно найти. 

— Ты права, — Вадим тоже откидывается на спину и подкладывает ладони под голову. — Оно далеко от протоптанных тропинок. Я сам узнал о нем случайно, во время очередной пробежки. После нее здесь здорово охладиться. 

— Но берег такой ровный и песок… Кто-то ведь это сделал, привез, ухаживает. 

— А, — Вадим небрежно взмахивает рукой. — Это отец. Он тоже любит здесь искупаться. 

При упоминании о Викторе пропадает все очарование уединенного озера, словно его тень заслоняет солнечный день, омрачает мое безмятежное счастье.  

Он точно так же валялся на этом самом песке, охлаждался в воде. 

Мне стало неприятно и захотелось уйти. 

— Куда? — Вадим ловит меня за руку. 

— Хочу одеться. Замерзла. 

— Я сейчас тебя согрею, — он подсекает мне ноги, роняет  и наваливается, вдавливая в сыпучий песок. 

Я пытаюсь вырваться, Он не пускает. Так мы барахтаемся, пока не оказываемся все в песке, а мои волосы не напоминают воронье гнездо. 

— Посмотри, что ты натворил! — возмущенно восклицаю я. — Я похожа на чучело! 

— Очень привлекательное и соблазнительное чучело, — довольно ухмыляется Вадим. — Пойдем мыться! — и тащит меня к воде. 

Как малые дети, мы плещемся в обжигающей холодом воде, а потом падаем на песчаный пляж и… целуемся. Жадно. Ненасытно. 

Совсем не замечаем, что солнце успевает скрыться за верхушками деревьев. Вода в озере подергивается рябью и темнеет, а на пляж наползают длинные тени. К тому же желудок напоминает о том, что давно не получал еды. 

— Как же не хочется отсюда уходить, — вздыхает Вадим. Встает и тянет меня с остывающего песка. 

— Да, надо идти, — отряхиваю приставшие песчинки, прежде чем снова влезть в одежду. После целого дня нагишом, снова надевать шорты и футболку кажется странным. 

Взявшись за руки, мы устало плетемся в направлении дома, и на порог ступаем «на последнем бензине», чтобы… встретиться с темными и сверкающими от гнева глазами Виктора. 

— Вы где были? — громыхает он на весь холл и придирчиво осматривает нашу грязноватую и мятую одежду. 

— О, вернулись, наконец-то, — выглядывает в холл мама. — А грязные-то какие! — восклицает она, но не задает лишних вопросов, только улыбается, а в глазах блестит хитринка. — Голодные, наверное. Скажу Верочке, чтобы согрела для вас. Мы-то уже поужинали, — жизнерадостно заканчивает и получает свирепый взгляд Виктора. — Что?! — недоуменно смотрит на него. 

— Марина! — едва сдерживая злость, цедит он сквозь зубы. — Их не было целый день!  

— Тем более, надо накормить, — пожимает мама плечами. 

— Они неизвестно где шатались! Ты только посмотри, на что они похожи! — обвиняюще указывает на нас пальцем. 

— Ах, да! — восклицает мама. — Помойтесь сначала, потом поедите. 

— И это все, что ты можешь им сказать?! — уже не сдержаваясь, рычит Виктор.  

— А что мне их в угол поставить и сладкого не давать? — мама смотрит на него удивленно, не понимая причин злости. 

— Полина здесь первый раз! — рявкает Виктор. — Она могла заблудиться! Могла потеряться. Упасть с обрыва и переломать ноги! Утонуть! — он все больше распаляется, но  мне думается, что больше всего он бесится из-за того, что провела день наедине с Вадимом, а чем мы занимались не так уж и сложно угадать. — Что, я своего обалдуя не знаю?! Он мог завести ее куда угодно! 

— Папа! — возмущенно восклицает Вадим. — Я взрослый человек, и в состоянии позаботиться о Полине. 

— Молоко еще на губах не обсохло! — прерывает его Виктор. 

«Это не молоко», — так и подмывает вставить свои «пять копеек», но  держусь, иначе, боюсь, что у Виктора сорвет крышку, как у передержанной скороварки, или из ушей пойдет пар. 

— Но ведь ничего не случилось! — восклицает выведенная из терпения мама. 

— Но могло! Неужели тебя это не заботит?! Какая ты после этого мать?! — и тут же осекается под обиженно-возмущенным взглядом мамы. 

Оп-па, кажется, кто-то хватанул лишку. 

— Знаешь, что?! — мама шмыгает носом и обиженно надувает губы. — Полина — моя дочь, и… 

— Знаете, что?! — мне надоедает слушать их препирательство, и помыться не мешает, да и поесть тоже. — Я уже достаточно взрослая, чтобы самой решить, утонуть мне или ноги переломать! 

— Как вижу, мать недостаточно тебя воспитывала. Придется взяться за это самому! — заявляет вконец охреневший Виктор. 

— Обойдусь, — резко осекаю его и разворачиваюсь спиной. — А сейчас я пойду мыться! 

— Я провожу! 

Под злым взглядом кусающего губы Виктора, Вадим подхватывает меня под руку и ведет к широкой лестнице. 

Очень хочется обернуться и показать Виктору язык, но я сдерживаюсь, только довольная улыбка все предательски растягивает губы. 

Пританцовывая, я вместе с Вадимом легко взлетаю по ступенькам. 

— Хорошее настроение? — усмехается он. 

— Отличное! И я даже знаю благодаря кому! 

Радость бурлит в крови пузырьками шампанского. Каждый толкается, старается вырваться на свободу, и я смеюсь от внутренней щекотки.  

— До встречи за ужином, — легко чмокаю Вадима в щеку, шлепаю по крепкому заду и скрываюсь за дверью своей комнаты. 

— Эй! — догоняет меня оклик. — Это должен был сделать я! 

И я снова не сдерживаю хохот. Как же хорошо! Но запираю комнату на случай явления незваных гостей. Знаю я их — оставь только дверь не запертой, тут же нарисуются и станут склонять к чему-нибудь нехорошему.  

Хулигански ухмыляясь, сбрасываю на ходу измятую и замурзанную одежду, бегу в ванную — холодная вода и секс на песке это конечно хорошо, но горячая ванна после этого просто необходима. 

Болтая ногами, сижу на бортике и жду, пока наберется вода, перебираю разнообразные флакончики, время от времени открывая крышечки и принюхиваясь к запахам.  

Смесь горьковатого ландыша и цитрусовой кислинки привлекает мое внимание, и густая желтоватая струя льется в воду, взбиваясь в тугую пену. 

Грудь все еще ноет после требовательных ласк Вадима, соски напряжены, а между ног слегка саднит и пощипывает — такого секс-марафона у меня еще ни разу не было.  

В процессе, конечно, классно, но вот отходняк… 

В ванну, скорее в ванну! 

Пощипывание становится сильнее, и я невольно морщусь. Да, придется сделать небольшой перерыв, пока все успокоится, а жаль. Вадим, он… он такой классный! 

При воспоминании о проведенном у озера времени живот скручивает спазмом, от него поднимается жаркая волна, и соски встают торчком. 

Эх! Сейчас сюда бы Вадима! Но ему, наверное, тоже необходим отдых, после всего-то, что мы вытворяли! 

Я довольно жмурюсь и стараюсь расслабиться, с головой погружаюсь в воду, потом снова выныриваю. Ароматное облако немного отвлекает от пошлых мыслей, так же как и бурчание в животе. Вымываю из волос веточки и песок, споласкиваю пену и, завернувшись в лохматое полотенце, выплываю из ванной, что твоя императрица. Даже корона имеется в виде свернутого из полотенца тюрбана, прячущего мокрые волосы. 

С размаху плюхаюсь на кровать, только матрац прогибается и жалобно стонет. Раскидываю руки и ноги, но до краев еще остается место. Действительно,  king size. Поглаживаю плотное покрывало, подталкиваю под голову упругую подушку в хрусткой наволочке — кажется, кто-то успел сменить белье. Ну и пусть. Чистая до скрипа, на свежем хрустящем белье — что может быть приятнее? 

Память тут же услужливо подкидывает это «что» — воспоминание о том, как прошлой ночью ко мне заявился Виктор. 

Щеки сразу же заливает жаром, а низ живота наполняется тягучей тяжестью. 

Господи! Неужели мне мало? Я что, превращаюсь в нимфоманку?  

К черту его! Как бы ни было классно с Виктором, он будущий муж моей мамы, к тому же у меня сейчас есть Вадим — ведь я столько о нем мечтала! Неужели сейчас променяю его, мою мечту, на несвободного мужчину? Дудки! 

Живот снова скручивает, но на этот раз не от желания, а от голода. Наверное, пора бы спуститься, но для начала одеться. 

Резво спрыгиваю с кровати, выпутываюсь из полотенец и подбегаю к шкафу. Одежды не так, чтобы очень много, но что-нибудь же найдется. Сейчас можно даже не осторожничать — вряд ли Виктор будет что-нибудь предпринимать на глазах у моей мамы и своего сына, поэтому сдергиваю с вешалки батистовое платье на тонких бретельках. Батист настолько тонкий, что сарафан просвечивал бы совершенно бессовестным образом, если бы не фигурные воланы, расположившиеся в стратегически важных местах. Верхний волан делает мою отнюдь не маленькую грудь еще пышнее, а расположившийся внизу — зрительно заужает талию, а попу выставляет более круглой и аппетитной. 

Довольная собственным образом и предвкушая выражение глаз Вадима, когда спущусь к столу, я мурлыкая расчесываю еще влажные волосы, и слышу голоса за дверью. 

Определенно, мужские. Рокочут, гудят. Похоже, собеседники чем-то недовольны. 

Задерживаю дыхание. От любопытства сердце сбивается с ритма: то замирает, то несется галопом. На цыпочках подкрадываюсь к двери и прижимаюсь ухом. 

Грохочущий в висках пульс мешает слушать, но все-таки понимаю, что спорят Вадим и Виктор. 

Под моей дверью! 

Просто сюр какой-то! 

— Мне не нравится, что ты отираешься около этой двери, — гудит Виктор. — Зря тебя поселили на этом этаже. Марина поступила очень опрометчиво. Я с ней еще поговорю. 

— И чем же тебе это не нравится? — голос Вадима тоже не кажется очень довольным. 

— Потому что она моя будущая падчерица. Нехорошо, когда мужчина живет рядом с молодой девушкой. Она слишком юна и неопытна, а ты ни к кому серьезно не относишься. Я не хочу, чтобы ты обидел дочь моей будущей жены, — отрывисто бросает Вадим. 

— Вот именно папа, — в голосе Вадима слышен сарказм. — Ты правильно сказал — будущей жены и будущей падчерицы. Полина совершеннолетняя девушка, учится в другом городе, живет в общежитии. Думаю, если захочет, она сама сможет дать отпор, а вот твоя настойчивая опека, в свете предстоящей свадьбы смотрится очень странно. Будь осторожнее, а то невеста может что-нибудь заподозрить и отказаться от свадьбы, тогда и падчериц не будет. Кстати, сам-то ты, что желаешь около ее дверей? 

— Я?.. — Виктор на миг теряется, сбивается, а потом уверенно продолжает: — Пришел позвать вас к ужину, и увидел тебя около это двери. Чтобы это было в последний раз. 

— Если хочешь, чтобы видел это в последний раз, то больше не смотри, — хмыкает Вадим. — Но мы оба взрослые, и можем делать все, что захотим. Ты ведь не думаешь, что во время прогулки мы бабочек ловили, верно? 

Стена содрогается от удара, по-видимому, кулаком. Вздрагиваю и я. Почти отскакиваю от двери, но тотчас же снова прилипаю ухом. Это они сейчас меня что ли делят, как переходящий приз? Ну, деловые. Сил нет. А у меня спросить слабо? 

— Не заставляй меня жалеть о том, что пригласил тебя на наше торжество, — глухо рычит Виктор. 

— Даже так, — удивляется Вадим. — Но теперь не надейся, я не уеду, и с Полиной буду видеться столько, сколько захотим я и она. 

Ну слава богу, хоть один сообразил. А ничего, Вадим молодец, держит удар, не прогибается под отца. Хотелось бы сейчас посмотреть на лицо Виктора. 

Зажимаю рот рукой и сдавленно хихикаю. 

Наверное, пора выходить. 

Распахиваю дверь и выплываю из комнаты.  

Виктор и Вадим стоят друг напротив друга слегка наклонив головы, как бодливые быки, и сверлят друг друга пристальными взглядами, но при виде меня слегка вздрагивают и отступают на шаг. 

— Ой, а что вы здесь делаете? — притворно удивляюсь я, пока они вдвоем изучают мой сарафан. Вернее, меня в нем. 

Вадим — с заметным одобрением, а Виктор едва не облизывается, как кот на сметану. 

— Пришел пригласить вас на ужин. Смотрю, ты уже готова. Тогда пойдем, — натянуто улыбается Виктор и предлагает руку. 

— С удовольствием, — прямо под его смурным взглядом, Вадим подхватывает меня под локоть и  ведет к лестнице.  

Уел папочку. И я с его помощью тоже. Надеюсь, что Виктор все понял и больше не будет меня преследовать. 

Едва не пританцовывая от радости, я сбегаю по лестнице. 

— Хорошее настроение? — задумчиво интересуется Вадим. 

— Отличное! — счастливо улыбаюсь я. 

Мамуля уже суетится вокруг накрытого стола: что-то подправляет, что-то переставляет, разглаживает — в общем, всем видом демонстрирует, что она здесь хозяйка,  и при этом озабоченно посматривает на арочный проход. Мама вся расцветает, едва там появляюсь я под руку с Вадимом, а следом за нами и Виктор. 

— Наконец-то! — всплескивает руками. — Я уж думала, что все остынет, пока вы собираетесь! Целый день дома не было, неужели не проголодались? Или любовью сыты? — и лукаво подмигивает, будто наша длительная и весьма горячая прогулка именно ее рук дело. 

— Не говори глупостей! — резко обрывает ее Виктор, и мама удивленно распахивает глаза. — Какая любовь в их возрасте? Ляле еще учиться надо, да и Вадиму не мешает основательней встать на ноги. 

— Я Полина, — цежу сквозь зубы под неодобрительным взглядом мамы, а Виктор даже бровью не ведет, будто не слышит. 

От него распространяется буквально осязаемое недовольство. Он хмуро садиться за стол, раскладывает на коленях салфетку и вопросительно смотрит на маму. 

— Что у нас на ужин? 

Мы с Вадимом, стараясь не шуметь и не обращать на себя внимание грозного хозяина дома, садимся на дальнем конце стола. 

—  У нас сегодня греческий ужин, — улыбается мама, — на закуску греческий салат, горячая фасолада, мусака с соусом хтипити и на десерт к кофе шоколадные пирожные с миндалем. Верочка, можешь подавать! 

Мы с Вадимом довольно переглядываемся — молодым растущим организмам, которые к тому же весьма активно провели день, все озвученные яства на один зуб. Возможно, еще и добавки попросим, потому что, по крайней мере у меня, аппетит просто зверский. По блестящим глазам Вадима можно предположить то же самое.  

Верочка расставляет тарелки с горками салата, и мы, не сговариваясь, хватаемся за вилки. Гренков в салате нам не хватает, и мы дружно хрустим вытащенными из сухарницы и намазанными незнакомым, но невероятно вкусным соусом, и все это под тяжелым взглядом Виктора. 

— А я думал, что на десерт будет гастрит, — желчно заявляет он. 

Мама расстроенно хлопает ресницами, а я давлюсь гренком и мучительно кашляю. Вадим тут же хлопает меня по спине и подает стакан воды. 

— Вот, видишь, к чему приводит невоздержанность в еде. Выбрала бы легкие закуски, и ничего бы не произошло, — не менее едко продолжает Виктор. Я вообще удивляюсь, как его слова не прожигают скатерть, а заодно и столешницу — столько в  них яда. 

— Я… я о детях переживала, — начинает мама, а ее голос все больше истончается. Я знаю, что это предвестник водопада слез. — Они же целый день ничего не ели. Голодные. 

Вот, уже и всхлипывает, промокает глаза салфеткой. Виктора при взгляде на нее перекашивает. Мой взгляд цепляется за каменную, судя по всему, весьма увесистую мельницу для специй — вот схватить бы ее и долбануть изо всех сил по наглой физиономии. Зачем им эта свадьба? Маму он ни во что не ставит, унижает перед ее дочерью и собственным сыном — зачем ему все это? А маме? Почему она терпит такое отношение? 

— Никто их из дома не гнал. Могли бы нормально пообедать, а сейчас все поужинали бы легкими блюдами и спокойно легли спать. Если  живут в этом доме, то должны считаться и с порядками. Я не желаю видеть за ужином такое обилие тяжелых блюд. Только от одного их вида может открыться язва. 

Сам ты язва! Но я вовремя прикусываю язык. 

— Дорогой, можешь съесть только салатик или мусаку… 

— О, да! — саркастично восклицает Виктор. — Сыр с хлебом и оливками или мясо с хлебом и сыром — очень легкая еда перед сном. Чувствую, тебе надо посетить курсы по диетологии. 

— Отец, не хочешь есть — не ешь, но не порти другим настроение и аппетит, — заявляет Вадим, методично уминая вторую порцию мусаки. Его тарелка из-под салата уже блестит так, что даже мыть не надо. 

— Да ты!.. — начинает было Виктор, но потом видит покрасневшие глаза и нос мамы, то, как я недовольно соплю над почти нетронутым салатом, и машет рукой. — Ешьте что хотите, но чтобы я потом не слышал о тяжести или рези в желудках. Я не голоден. Верочка, принесите мне в библиотеку кофе и тосты. 

Он резко встает из-за стола, но прежде, чем выйти, бросает на меня многозначительный взгляд: «Я с тобой еще не закончил», — так и читается в нем.  Благо, что мама как раз в это время промокает глаза и ничего не видит, зато странное поведение отца не ускользает от Вадима, и он демонстративно накрывает ладонью мои пальцы. 

Мне же хочется провалиться сквозь землю — как я умудрилась так вляпаться? 

Вот что он за человек такой! Даже уходя, оставляет после себя такую тяжелую атмосферу, что кусок в горло не лезет. Никому, кроме Вадима. Он ест с завидным аппетитом, а вот мама нехотя ковыряется в тарелке с муской, да и мне тоже что-то все встает поперек горла. Могу пить только воду и тихо ненавидеть Виктора. 

Ну, потому что желудок же сосет, а вот в горле словно комок какой-то встал. 

Козлина криворогий! 

— Зря не ешь, очень вкусно, — с набитым ртом заявляет Вадим, а мне и его хочется пристукнуть чем-нибудь тяжелым. 

Голодная Полина — испытание не для слабонервных. 

— Лялечка, — мама тоже замечает мое состояние. — Если ты наелась, пойдем, поможешь мне просмотреть варианты декора свадьбы. Попросим Верочку подать кофе в салон. 

Кофе, так кофе, я встаю и с тоской смотрю на густой соус, аппетитно пахнущую запеканку, и внутри все протестующе сжимается, но горло по-прежнему не желает пропускать ничего, кроме жидкости. 

Мы приходим в тот самый эркер с притопленными в пол диваном и круглым столиком. 

 Мама притягивает к себе планшет, открывает почту и разворачивает присланные макеты. 

Нежно-голубые, мятно-белые, бело-розовые, с множеством цветов и ленточек — все это так напоминает торты с огромными шапками масляного крема, что у меня тошнота подкатывает к горлу. 

— Тебе-то самой это нравится? — спрашиваю я. 

Мама только пожимает плечами. 

— Так все делают, — задумчиво отвечает она. — Виктор решил, что банкет будет проходить у нас  в саду, на природе. 

— А сама ты что хочешь?  

Кругом один Виктор. Бесит! 

— Я хочу за него замуж, — улыбается мама. — Мне и росписи в загсе хватило бы. 

Едва не хватаюсь за голову — чем же он так ее околдовал? Мама всегда хотела красивую и пышную церемонию, а не скромненько в загсе. 

— Ушам своим не верю! — выдыхаю я. — Мам, а чем он тебя так зацепил, что ты стремишься за него замуж, несмотря ни на что? 

Не говорю, как он отвратительно сегодня обошелся с ней за столом. Вижу, что ей неприятно об этом говорить, но все же не могу не поинтересоваться. 

— Ну… — мама откладывает планшет и теребит край блузки. — Он привлекателен, как ты, наверное, заметила. Богат, что тоже немаловажно. 

Это да. Мама всегда хотела удачно выйти замуж и больше не думать о бытовых проблемах. 

— Он заботится обо мне. Когда повзрослеешь, то поймешь, как это важно. И… — мама опускает глаза, а на ее щеках выступает румянец. — Он прекрасный любовник… 

Я распахиваю глаза и закрываю ладонями уши. 

Вот совсем не уверена… Вернее, точно уверена, что совершенно не хочу это слышать. Это не мое дело. Не мое! 

Но как назло память подкидывает картинки меня и Виктора в гостиничном номере, и чувствую, как начинают полыхать не только щеки, но и уши. 

— Это тебе сейчас кажется, что все это неважно. Возраст такой — гормоны, переизбыток эмоций, и кажется, что плохого секса просто быть не может. Но когда перерастешь этот период, то поймешь, что очень важно, каков мужчина в постели. Выбирай с умом, не разменивайся на случайные связи, — поучительно продолжает мама, а мне хочется визжать, чтобы ее не слышать и крепко зажмуриться, чтобы не видеть себя и Виктора. 

Вот зачем? Зачем она мне все это говорит? 

— Знаешь, — я встряхиваю головой, чтобы волосы прикрыли полыхающие щеки. — Давай лучше займемся декором? 

— Глупая ты у меня еще какая, — качает головой мама. 

Зато собственный жених мне рога не наставляет! 

Но я прикусываю язык и возвращаюсь к рассматриванию проектов. 

Напряженный обед, общение с мамой и выбор декора оставляют меня выжатой как лимон. Едва хватает сил, чтобы вскарабкаться по лестнице, принять ванну и завалиться в кровать на хрустящие чистотой ароматные простыни.  

Как же хорошоо-о-о! 

Вытягиваюсь всем телом, потом сворачиваюсь в клубочек и мгновенно засыпаю — сказывается активный отдых на свежем воздухе. 

Сны приходят путанные, тревожные: будто Виктор снова заявился в мою комнату, повалил на кровать, потом ворвался Вадим, начался спор, драка, на шум пришла мама и… И тут я проснулась. 

Скомканное одеяло валяется на полу, подушки разбросаны по кровати, простыня сбита, волосы накручены вокруг шеи и едва не душат. Еще и сердце колотится в горле мешая дышать, а кожа вся влажная от пота. 

И безумно хочется пить. А еще — есть. Ведь, благодаря маминому мужу я так толком и не поужинала. 

Быстрый взгляд на дверь — она плотно закрыта. Прислушиваюсь, хоть в ушах и грохочет пульс, — а коридоре тоже тишина. Весь дом спит, только меня мучают кошмары. 

Прохладный душ немного приводит в чувство. Ровно настолько, что руки и ноги перестают мелко дрожать, а рваный ритм сердца немного выравнивается. Дышать тоже становится чуточку легче.  

Прямо на голое тело натягиваю короткую сорочку. Шелк приятно скользит по разгоряченной коже, а кружево щекочет, будто дразнит осторожными ласками. 

Полина, держи себя в руках. Ты же поесть хотела. 

Точно! 

Осторожно, чтобы не скрипнула, открываю дверь, выглядываю — пусто. 

На цыпочках крадусь к лестнице и, стараясь не шлепать босыми ступнями, спускаюсь в холл. Одним духом пересекаю гостиную, столовую и оказываюсь на кухне. 

Сердце снова пытается проломить ребра и выскочить из груди. Хватаюсь за разделочный стол, чтобы дрожащие ноги не подкосились, прислушиваюсь — тишина. 

Слава богу, получилось. 

Теперь к холодильнику — надеюсь, там хоть что-то осталось, чем можно до утра заглушить голод. 

Распахиваю дверцу и почти ныряю в освещенное прохладное нутро.  

Первое, что хватаю — это бутылку с водой. С хрустом срываю крышку и припадаю к горлышку. Глотаю так жадно, что не успеваю почувствовать сковывающий язык холод и ломоту в зубах, только ощущаю, как по телу разливаются ледяные ручейки. Только после того, как сводит челюсти, отставляю бутылку и принимаюсь за поиски  съестного. 

— Выглядит как приглашение. Чертовски соблазнительное приглашение, — слышу позади себя мурчащий голос, и на бедра опускаются чьи-то руки. Не сразу понимаю кому они принадлежат: отцу или сыну. Сердце делает встревоженное сальто и падает в желудок, где и сжимается, а в едва прикрытые ягодицы уже упирается напряженный член, трется частично о ткань, частично о кожу. — Ты сегодня так часто от меня бегала, что я уже начал сомневаться, действительно ли нравлюсь тебе. У меня ведь нет причин сомневаться в тебе, Ляля? 

Виктор! Вот кому принадлежит глухой голос и наглый член. Меня окатывает жаром. Нет! Только не это. Не повторение моего сна в реальности! 

Не убирая рук с моих бедер, Виктор немного отстраняется только для того, чтобы притиснуться сильнее. 

— У меня ведь нет причин в тебе сомневаться, верно, Ляля? 

— Отпусти немедленно! — сиплю я, потому что голос куда-то пропадает. Выпрямляюсь и стремительно разворачиваюсь. Злая, как сто чертей и одна ведьма, смотрю в сверкающие и тоже не самые добрые глаза Виктора. — Ты женишься на моей маме, а я встречаюсь с твоим сыном. У нас не может быть ничего общего. Опусти, пока я не закричала! 

— Тогда твоя мама обо всем узнает. Думаешь, это сделает ее счастливой? Да и Вадима таким образом не удержишь. Впрочем, я не против. Кричи, и станешь только моей, — шипит он, обхватывает сзади мою шею и затыкает грубым поцелуем. 

 Болят прикушенные губы, стиснутая шея, не хватает дыхания, пальцы скользят по груди и плечам Виктора, оставляя красные полосы, но он словно этого даже не замечает. 

Перед глазами прыгают черные точки. Еще минута, и я потеряю сознание от недостатка воздуха. 

Надо что-то делать! 

Собираюсь с силами и резко поднимаю колено.  

Удар должен был прийтись на пах, но дезориентированная, я попадаю в бедро, а Виктор все понимает. 

— С-сука! — шипит он. — Не стоит со мной играть, если не готова к ответке. Сейчас узнаешь, что такое настоящий мужик, а не такой сопляк, как мой сынок. 

Продолжая удерживать за шею, другой рукой он скручивает мне руки и толкает к широкому разделочному столу, распластывает по столешнице. 

— Пусти! — хриплю я, потому что горло тоже пережато. — Отпусти немедленно! 

Пытаюсь лягаться, но он просто втискивается между моих ног. Отпускает руки. Я сразу упираюсь в холодный камень, пытаюсь распрямиться, но жесткая рука на шее фиксирует крепко — не извернуться, не сбежать. 

Тонкий подол взлетает на поясницу, и ягодицы полностью обнажены, а в меня врываются жесткие пальцы. 

— Уже мокрая, — удовлетворенно констатирует Виктор. — Хорошая девочка. 

— Не надо! — всхлипываю я, и от собственного бессилия текут слезы. 

— Ты просто не знаешь, от чего отказываешься. Еще и продолжения просить будешь. 

После грубого проникновения между ног саднит. Я умоляю Виктора остановиться, но он одним движением сдергивает брюки и входит одним сильным толчком. 

Шлепки его бедер о мои ягодицы отдаются в ушах, Виктор дергает меня на себя, с каждым разом проникая все глубже и растягивая до упора, до болезненного напряжения. Бретельки сорочки сползают с плеч, обнаженная грудь елозит по холодной столешнице, тоже причиняя боль, слезы стекают и размазываются по равнодушному камню, а я не в состоянии пошевелиться, придавленная твердой рукой. 

Горячий член двигается во мне жестко, сильно, разгоняя смешанное с болью удовольствие. Тело отказывается подчиняться разуму, отзывается не грубые ласки, и вот уже с губ срываются прерывистые вздохи, томные стоны, тихие вскрики. 

Мне противно от самой себя, от собственного бессилия, слабости. Я не хочу этого, но действительно готова молить о продолжении, уже сама подаюсь назад, насаживаюсь на Виктора — веду себя, как последняя шлюха — и рыдаю. 

Потянув меня на себя, Виктор свободной рукой обхватывает бедра, проникает между ног и массирует клитор. 

Удовольствие нарастает с каждым глубоким толчком, каждым надавливанием пальцев, пощипыванием, сдавливанием. Оно накапливается в теле, распирает, натягивает каждый нерв до пронзительного звона, по позвоночнику разливается жар. 

— Давай же, девочка, — хриплый низкий шепот словно отпускает спусковой крючок. 

Виктор почти выходит из меня и с утробным рыком буквально пронзает насквозь, врываясь одним толчком на всю длину. Если бы смогла выгнуться, я бы это сделала, но вместо этого только извиваюсь на столешнице и жалобно скулю. 

Внутри словно что-то разрывается, освобождая натянутые нервы, и они разлетаются по всему телу обжигающей щекоткой. Меня всю перетряхивает, тело безвольно обмякает, ноги свисают словно тряпичные, и внутри словно не остается ни костей, ни мышц. Кажется, меня сейчас легко можно завязать морским узлом. 

Лениво думаю, что если Виктор сейчас отпустит шею, то я просто сползу на пол  и так там и останусь — после поступка Виктора не осталось ни сил, ни воли. Я и чувствую себя безвольной тряпкой.  

Больно, стыдно, но уже ничего не изменить. 

Вот только Виктор не торопится меня отпускать. Через голову тянется к бутылочке с оливковым маслом. 

Это еще зачем? 

Невольно напрягаюсь, но тут же получаю чувствительный шлепок по заду. 

— Думаю, ты еще не усвоила, кто здесь главный. Хочу еще раз объяснить и закрепить. 

Теплый ручеек медленно стекает между ягодиц. 

Нет-нет! Это не то, что я думаю! Пожалуйста! 

Но это оказывается то самое. 

_______________

Хорошие мои, не забывайте подписаться на страницу автора, чтобы не пропустит новинки, и добавить в библиотеку, чтобы сразу видеть пополнение проды))

Подписаться можно .

Всех обнимаю, ваша Андреа

Я дергаюсь, пытаюсь вырваться, но Виктор только крепче прижимается ко мне, и его снова напряженный член скользит по коже, упирается между ягодицами. 

— Расслабься, маленькая, — наклоняясь надо мной, шепчет Виктор и прикусывает за мочку уха. 

По всему телу рассыпаются мурашки, сбегают по позвоночнику, вызывая мелкую дрожь, прокрадываются по бокам и обхватывают напряженные соски. Давление  столешницы на них и больно и сладко. Будто зная это, Виктор отпускает мою шею и надавливает на спину между лопатками, буквально вдавливая меня в успевший нагреться камень и вырывая сдавленный стон. 

— Да, детка, да-а-а, — Виктор сам хрипло дышит. — Стони подо мной, как ни под кем не стонала. Вот увидишь, нам будет очень хорошо. У меня все время на тебя стоит. Я тебя так затрахаю, что больше ни о ком не сможешь думать. Давай же, впусти меня. 

Свободной рукой он направляет в меня член и толкается. 

Я сопротивляюсь, пытаюсь высвободиться, но масло не дает ни малейшего шанса — горячая головка растягивает кольцо мышц. От боли из глаз сыплются искры, я взвизгиваю сквозь зубы, и давление сразу же ослабевает, оставляю пульсирующее жжение. 

— Детка, да ты еще не тронутая, — жарко шепчет на ухо Виктор. — Я буду первым. 

Он снова находит уже набухший от возбуждения клитор, гладит, надавливает, пока не начинаю извиваться от разгорающегося желания. Я буквально растекаюсь по столу, изнываю от разрывающего тело возбуждения — что угодно, только бы прекратить эту пытку, но едва Виктор пытается снова войти в меня, все мышцы напрягаются, каменеют, и ему остается только гладить меня, рисовать головкой обжигающие узоры, дразнить. Я чувствую, как она напряжена, горяча, как пульсирует неудовлетворенным желанием, тем самым, что терзает сейчас и меня. 

Подстраиваюсь, ловлю до невозможности твердый член и насаживаюсь на него, но не так, как хотел бы Виктор. 

С его губ срывается хриплый рык. Он с такой силой вбивается в меня, что, кажется, мозги безвозвратно вылетают через уши. Я только и могу чувствовать, как одна за другой на меня накатывают жаркие волны наслаждения. Вот уже и уши полыхают, мышцы внутри меня сокращаются короткими и острыми спазмами, обхватывают с силой проталкивающийся член, сдавливают. И чувствую все еще четче, острее. Всю длину, твердость, силу. Как вздрагивает, когда Виктор стонет, как пульсирует, выплескивая в меня семя, как не хочет покидать, и меня накрывает мощной волной оргазма. 

Обламывая ногти, царапаю столешницу, дрожу, извиваюсь от неконтролируемых спазмов, придушенно стону и при этом похныкиваю сквозь рваное дыхание. 

— Теперь ты точно никого не захочешь, — тяжело навалившись на спину, жарко шепчет Виктор, и сейчас, когда я начинаю приходить в себя, то готова его убить. 

Кто?! Кто ему позволит так со мной обращаться!  

Я не хотела! Я сопротивлялась! 

Козел! Скотина! Жертва аборта! 

Короткие всхлипы перерастают в рыдания, а она в свою очередь в настоящую истерику. 

— Не расстраивайся так. Мы еще раз попробуем, и все обязательно получится, — заявляет тупиковая ветвь эволюции. 

Он подхватывает меня на руки, осторожно укладывает на небольшой двухместный диванчик с непромокаемой обивкой и заботливо гладит по голове. 

Благодетель, блин! 

Потом точно так же поглаживает по заду. 

Руки бы оторвать! 

— Ты, наверное, голодная, — доходит наконец до него. 

Нет, блин! Я от нечего делать полуголая по дому шастаю, а холодильник открыла, потому что жарко вдруг стало. 

Он поднимается, тоже распахивает холодильник, достает мясную и сырную нарезку, тоненько режет хлеб и ловко сооружает многоярусные бутерброды, а в довершение украшает их листиками петрушки и половинками оливок. 

От запаха у меня едва слюна не течет, а желудок громко урчит, настойчиво требуя еды. 

— Вот, молодежь, никакого режима, —  удерживая одной рукой поднос с едой, а второй приподнимая мои плечи, Виктор усаживается на диванчик и кладет меня себе на грудь. — Ешь, пока не померла с голодухи. Днем-то ведь некогда поесть, бегаешь неизвестно где. 

— На ожере, — запихнув в рот сразу половину бутерброда, возражаю я. 

— Что? — не понимает Виктор, тоже откусывая приличный кусок, но жует неторопливо, не заглатывает, как я, будто удав. 

— На… озере, а не неизвестно где. На озере я была с вашим сыном, и мы были слишком заняты, чтобы думать о еде, — мстительно заявляю я. 

Грудь под моими плечами каменеет.  

Пора валить! 

Несмотря на отдающуюся во всем теле боль, подскакиваю с дивана, подхватываю поднос и едва не бегом направляюсь к лестнице. 

— Ля-ля! — несется мне вслед рев Виктора. 

Да он же всех перебудит! 

Краем глаза замечаю метнувшуюся за штору тень, но сейчас не до этого — надо закрыться в комнате до того, как туда вломится Виктор. Надеюсь, не желая разбудить весь дом, колотить он в нее не будет. 

Как кузнечик, скачу через несколько ступенек, с трудом удерживая бутерброды — с ними я тоже не готова расстаться, но едва оказываюсь в укрытии собственной комнаты, становится не до еды. 

Меня накрывает. 

Пока не уронила, ставлю поднос на кровать, колени подгибаются, и я падаю на толстый ковер. Грудь разрывает от подавленных рыданий, и сейчас они выплескиваются неудержимой истерикой. 

Не знаю, сколько я так лежу, но истерика иссякает, а я замерзаю. Сил почти нет, глаза горят от слез, болит тело, болит душа, болит совесть. 

Я с трудом поднимаюсь и ползу в душ. Выкручиваю  краны на полную мощность, прислонясь к стене и позволяю горячим потокам омывать себя. 

Вздрагиваю, словно кто-то толкнул, хватаю губку и выливаю на нее чуть не пол бутылька геля, отчаянно тру кожу, пытаясь избавиться от ощущения прикосновений Виктора и его запаха, вытравить чувство омерзения к себе, только оно никак не уходит. Остервенело тру между ног, пока там не начинает все пылать. И все равно гадко, мерзко. Хочется начисто содрать всю кожу. 

Обессиленно сползаю на дно ванны. След больше нет. Не могу плакать, но внутри все рвется от отчаяния, безысходности — как спастись от Виктора, если он не постеснялся поиметь меня прямо на кухне? И обещал, продолжить. Как удержать его на расстоянии? 

А то, что намерена больше не подпускать его к себе, не допустить повторения сегодняшней ночи — в этом я уверена твердо. 

Пена сползает с плеч тяжелыми хлопьями, скапливается под ногами, растет ноздреватыми сугробами. 

Наконец, решение принято. 

Я резко поднимаюсь, едва не оскальзываясь на мыльной поверхности, окончательно смываю пену, вытираюсь, возвращаюсь и натягиваю пижаму — больше никаких сорочек. 

Тихо, стараясь никого не разбудить, выскальзываю из комнаты. Задерживая дыхание, крадусь по коридору к Вадиму. Только он сможет защитить меня от своего отца, а значит, я не должна отходить от него ни на шаг. 

Толкаю дверь. К счастью, она оказывается незапертой. Просачиваюсь в едва заметную щелку, ныряю под одеяло и крепко-крепко прижимаюсь к широкой надежной спине. 

— Полина? — сипло со сна бормочет Вадим, поворачивается ко мне лицом и обхватывает за дрожащие плечи. — Что случилось? Тебя трясет? Кошмар приснился? 

Я только киваю, утыкаясь в теплую грудь, вжимаюсь в нее изо всех сил. 

Никогда и ни за что я не позволю повториться этому кошмару. 

Не будет он первым! Никогда и ни за что! Лучше, пусть Вадим будет первым. Первым и единственным (надеюсь), потому что с настырностью Витора ничего нельзя загадывать.  Но даже если он осуществи свою угрозу и трахнет меня так, как хотел, то он будет не первым. И это меня точно согреет мстительным удовольствием. Нихрена ему не обломится. Ни-хре-на! 

Горячие ладони Вадима скользят по моему телу — вот он, удобный момент, но я не могу. Не сейчас. Я пока не готова. Ни к чему не готова. Слишком опустошена натиском Виктора. Слишком несчастна из-за собственной слабости, слишком себе отвратительна. 

Широкая ладонь накрывает мою грудь, обжигает даже сквозь ткань пижамы, пальцы сжимают сосок, пощипывают, играют. 

Не чувствую ничего, кроме раздражения. Ничего! Это пугает. 

— А зачем столько одежды, — мурчит Вадим. 

Я ощущаю между ног его твердый член, и слезы наворачиваются сами собой, едва представляю, как это могло бы быть с ним — прекрасно, а не мерзко, и сейчас не чувствовала бы себя такой отвратительной, не хотела бы содрать начисто кожу. Вывернуть себя наизнанку и прополоскать в хлорке. 

— Пожалуйста, не надо, — накрываю ладонью его пальцы. 

— Почему? Тебе со мной было плохо? Не понравилось? 

Слезы уже катятся по щекам. Ну как с ним может не понравится, когда он такой… такой внимательный, чуткий, не то, что некоторые! 

— Ну что ты, Полин? — Вадим немного отстраняется и утирает мне слезы. — Что случилось? Что-то болит? 

— Нет, просто ты такой хороший, — снова прижимаюсь к нему. — Не отпускай меня. Можно я буду спать у тебя? 

— Конечно, не отпущу. Ты моя. Спи спокойно. Со мной к тебе ни один кошмар не подкрадется. 

Я очень на это надеюсь! 

Вадим опрокидывается на спину, укладывает меня к себе на груд и обхватывает за плечи. 

— Спи спокойно, — осторожно целует в лоб.  

Просыпаюсь я в отличном настроении, будто и не было пережитого на кухне ужаса.  

Сдавленно смеясь и пробираясь на цыпочках, чтобы не перебудить весь дом, мы перетаскиваем мои вещи к Вадиму, приводим себя в порядок и спускаемся в  столовую, где за завтраком нас поджидает не кто иной, как дракон огнедышащий и оголодавший саблезубый тигр вместе взятые. 

— Какого черта происходит в моем доме?! — увидев нас, Виктор так шарахает кулаком по столу, что приборы жалобно позвякивают, а с супницы сваливается крышка. 

От неожиданности мама подпрыгивает на стуле, мы с Вадимом вздрагиваем, и я на всякий случай прячусь за его спину. 

— Дорогой, что случилось? — мама протягивает руку, хочет погладить Виктора по ладони, успокоить, но до него сейчас дотрагиваться так же разумно, как до кипящего чайника — того и гляди ошпарит. 

— А то, что вот она! — напряженный палец указывает на меня. — Не ночевала в своей комнате! 

У мамы сам собой приоткрывается рот. Она переводит недоуменный взгляд с меня на Виктора. Хочет что-то сказать, но, видимо, не находит слов. 

— Отец, позволь узнать, — Вадим приходит ей на выручку. — Тебе это откуда известно? Насколько я понимаю, тебе нечего делать в комнате дочери будущей жены, не так ли? 

Я вся сжимаюсь под горящим злостью взглядом Виктора. Хочу стать совсем маленькой, как песчинка, чтобы на меня никто не обращал внимания. Воспоминания накатывают, ошпаривают стыдом, отвращением и… непримиримой ненавистью к Виктору. 

— Естественно, мне там нечего делать. Меня там и не было. Прислуга беспокоилась и спросила, где ночевала Полина. Это мой дом! — он снова грохает по столу, отчего крышка супницы падает-таки на пол и со звоном разбивается. — Я в курсе всего, что происходит здесь! Все должны соблюдать установленные мной правила, и я не допущу блядства под своей крышей! Это всем понятно? 

Охнув, мама прикрывает рот, на ее глазах наворачиваются слезы обиды, и мне за нее становится больно.  

— Милый, ну  что ты такое говоришь, — она встает, подступает к нему, протягивает руки, но Виктор отходит с самым неприступным видом оскорбленной добродетели и продолжает сверлить нас Вадимом сверкающим взглядом. — Они молодые, красивые, горячие, их можно понять. Я уверена, что они не хотели ничего дурного. Зачем ты так? 

— Как? — саркастично усмехается Виктор. — Всего лишь назвал вещи своими именами. — Они кто друг другу? Муж и жена? Жених и невеста? Так я не помню ни свадьбы, ни помолвки, а вот такие тайные ночевки в чужой постели именно так и называются, и я не намерен этого терпеть! 

— Отлично! — выскакиваю из-за спины Вадима. — Мне тоже это все надоело! Еще не хватало жить в доме, где тебя оскорбляют. Завтра же!... Да нет, почему завтра? Прямо сейчас вернусь домой! Мама, надеюсь, что наша квартира еще не продана? 

— Лялечка, ну зачем ты так. Пожалуйста, успокойся, — мама подается ко мне. 

— В принципе, я тоже могу съехать. 

Посреди всего этого гвалта и криков спокойный голос Вадима действует как ушат холодной воды. 

— Полина, в вашей квартире найдется угол для меня? 

Виктор пыхтит так, что вот-вот начнет плеваться кипятком, а мама плачет и хватает за руки то меня, то Вадима. 

— Да не вопрос! — задиристо отвечаю я, с вызовом глядя на Виктора. 

Что съел? Думал, что я молча буду терпеть все домогательства? А вот выкуси! 

Беру Вадима за руку и разворачиваюсь к лестнице. Сейчас соберем вещи, и только нас здесь и видели. 

— Не думаю, что это хорошая идея, — холодно цедит Виктор. 

— Это еще почему? — резко разворачиваюсь я. — Я совершеннолетняя. Могу жить, где захочу. И если мой образ жизни вас не устраивает, то не вопрос, я перееду. 

— Чтобы мать беспокоилась как ты там? — так же холодно продолжает Виктор. — Чтобы потом о твоем сомнительном прошлом говорили все, кому не лень? 

О каком еще сомнительном?  

С возмущением смотрю на Виктора, но он многозначительно приподнимает бровь и едва заметно кивает на Вадима. 

Не понял. Это что, он сейчас меня шантажирует и угрожает рассказать Вдиму о ночи в отеле? 

Вот, мерзавец! Ради своих хотелок готов сломать жизнь не только мне, но собственному сыну! Неужели не понимает, что после всего этого Вадим постоянно будет сомневаться: а не спит ли его девушка, и с отцом тоже. 

Господи! Какой ужас! И Как я оказалась во все это втянута?! 

Неверяще смотрю на Виктора. Нет, он не может поступить так с собственным сыном, Виктор только кивает. 

— О чем ты говоришь? Какое прошлое? — восклицает мама. 

— О том, что она будет жить с малознакомым мужчиной. Город у нас небольшой. Все соседи будут в курсе, и не думаю, что это понравится ее будущему мужу, — зло отвечает Виктор. 

Он меня не отпустит. По горлу поднимается горечь, начинает тошнить. Кажется, что сейчас вывернутся все внутренности, настолько мерзко и противно от его угроз. Низко, пошло. Мы будто играем роли в дешевом сериале. Ощущение нереальности сбивает с толку. Хочется ущипнуть себя и проснуться в родном общежитии, с облегчением понять, что это все только приснилось, а потом рассказать о дурацком сне Лерке, и вместе посмеяться. 

Пол и потолок стремительно меняются местами. 

Я покачиваюсь, Вадим подхватывает меня под руку и не дает приземлиться на пол. 

— Лялечка! — кидается ко мне мама. — Что с тобой? Ты не заболела? — прикладывает ладонь ко лбу. — Доченька, да ты вся горишь! Пойдем скорее в постель, — и с помощью Вадима тащит меня к лестнице. — А еще одна собралась жить. Даже не вздумай! Я с ужасом думаю, как ты там в общежитии живешь, а тут  захотела совсем одна остаться, — тараторит она, таща меня за собой по ступенькам. — А обо мне ты подумала? Как я? Я так хотела красивую традиционную свадьбу, когда вся семья вместе. И ты, и Вадим, а вы… — она тихо всхлипывает. 

— Мама, — сиплю я и сама удивляюсь собственному голосу. В горле будто застрял тугой комок и не может сдвинуться ни в одну сторону, ни в другую, отчего во рту стоит неприятная горечь, а желудок сжимается в тугой комок. — На традиционной свадьбе детей от обоих браков обычно не бывает. 

— А у нас будет традиционная с детьми! — упрямо заявляет мама и поворачивается к Вадиму. — Вадик… — потом ко мне: — Лялечка, помиритесь с Виктором, не злите больше его и оставайтесь дома. Ночуйте каждый у себя, а встречайтесь днем, раз уж вам так невтерпеж. А я постараюсь отвлечь Виктора. Пожалуйста, — она попеременно смотри на меня и Вадима, и от умоляющего взгляда сжимается сердце. Кажется, скоро у меня все внутренности превратятся в единый комок. — Я всегда мечтала о красивой свадьбе. Не отбирайте ее у меня. 

Мы с  Вадимом переглядываемся. Он поджимает губы и кивает. 

— Хорошо, — обреченно выдыхаю я. — Мы останемся. 

Но придется обходить Виктора десятой дорогой. Мама, за что же ты меня так не любишь? 

Пока поднимаемся в мою спальню, мама продолжает всхлипывать и дрожащей рукой гладить меня по локтю, будто до сих пор не верит, что остаюсь. 

За спиной раздается топот. И даже в самом звуке шагов я слышу рык разъяренного Виктора. 

Таким злым я его никогда еще не видела. Всегда внешне невозмутимый и немного отстраненный, я раньше думала, что не он способен злиться, да и кричать не умеет. Об этом же говорил и его внешний вид холеного английского денди. И вот сейчас он предстал в своем настоящем облике — далекого от цивилизации дикаря, готового пойти на мамонта с одной дубиной и победить, а потом этой же дубиной огреть свою женщину, если вздумает ослушаться, схватить за волосы и уволочь в пещеру. 

 И зачем мама за него выходит? Неужели не видит, что под внешним глянцем скрывается неотесанный варвар? Или за все это время ей ни разу не ужалось вывести его из себя? Впрочем, зная мою маму и то, как она старается подо всех подстроиться, я не удивлена. Что же, надеюсь, эта вспышка ярости заставит ее задуматься о том, с кем она собирается прожить оставшуюся жизнь. Я очень надеюсь, что она одумается и, говоря откровенно, боюсь. Боюсь, что в своем неконтролируемом гневе Виктор станет поднимать на маму руку, а на что способен, он уже показал  этой ночью. Но ведь маме ничего не докажешь, а рассказывать о том, что ее будущий муж меня практически изнасиловал, конечно, не буду.  

Пока Виктор сопит за спиной — уверена, что у него и дым из носа или ушей валит — мама и Вадим заводят меня в спальню и укладывают в кровать. Мама снова трогает лоб и расстроенно качает головой. 

— Как же ты заболеть-то умудрилась? — вздыхает она. 

Я пожимаю плечами и, пока никто не видит, злобно кошусь на Виктора. Есть у меня предположение, почему подскочила температура, но не сейчас об этом говорить и не здесь. 

— Сейчас, Лялечка,  принесу тебе теплого молочка, — воркует мама, натягивая мне одеяло до самого носа. 

— Но сначала перенесем вещи Ляли обратно в ее комнату. Да, сын? — чеканит Виктор и исподлобья смотрит на Вадима. Как бык-производитель, честное слово, у которого из-под носа увели телку. 

Что-то у меня ассоциации с ним все будто из «Мира животных», но уж какие заслужил. Цивилизованным человеком сейчас точно не выглядит. 

— Марина, собери вещи Ляли и принеси сюда, — он ледяным взглядом останавливает дернувшегося было Вадима. Да у них тут настоящая дедовщина! С этим надо что-то делать! — Неправильно, когда мужчина роется в вещах девушки, — продолжает он. 

А сам мои трусы спер! 

— Вот до чего доводят прогулки по лесу и купание в лесном озере. Оно, между прочим, наполняется родниками, — припечатывает он и складывает руки на груди. После чего прислоняется к дверному косяку, всем видом демонстрируя, что уходить даже не собирается.  

Ну и черт с тобой!  

Я отворачиваю от него и с головой накрываюсь одеялом. 

Виктор еще какое-то время стоит, пыхтит, как боров с гайморитом, и наконец выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. 

Только после этого я замечаю, что не дышала все то время, пока Виктор был в комнате. 

Откидываю одеяло, переворачиваюсь на спину и бездумно смотрю в потолок. 

Вернее, не совсем бездумно. 

Очень хочется устроить Виктору какую-нибудь гадость, чтобы неповадно было лапать меня и подкарауливать в пустых комнатах. 

Дверь бесшумно открывается, я замечаю это только периферийным зрением и готова уже снова отвернуться, но в комнату входит мама. 

— Девочка моя, ну как ты? — она приближается легкой походкой, присаживается на край кровати и опускает руку мне на голову. — Я хочу, чтобы ты поела. 

Взмахом руки она приглашает кого-то, кто стоит в коридоре. Я снова напрягаюсь, ожидая самого худшего — да уж, в таком напряге я долго не протяну. Скоро буду вздрагивать от каждого шороха и передвигаться по дому короткими перебежками, — но в комнату входит всего лишь Вера с тяжелым подносом, нагруженным пиалой, от которой распространяется ароматный пар, румяными тостами, блюдцем с маслом, баночками с джемами, горкой из порезанного лимона, а также кувшином с фиолетовым морсом и стаканом.  

Как же она это все удерживает? 

— Тебе надо подкрепиться, — мама помогает мне сесть на кровати, устраивает удобнее подушки под спиной и надежнее устанавливает поверх одеяла превратившийся в столик поднос. — Покушай бульончик, дорогая, — она подвигает ко мне ближе пиалу с золотистым бульоном, и пока я опускаю ложку, разгребаю густой наполнитель, проворно намазывает хрустящий тост маслом. — Держи, Лялечка, кушай. 

Меня передергивает от привычного обращения так, что едва не проливаю бульон. Мама сразу же начинает суетиться, подхватывает пиалу, пытается отнять ложку. Думаю, если ей позволить, то она и кормить меня сама будет, как младенца. От такое гиперзаботы у меня начинает болеть голова.  

— Ма-ам, — тяну я, все-таки умудрившись самостоятельно проглотить первую ложку бульона и даже откусить тост. — можно я сама поем? Я справлюсь. Правда.  Вот уже лет семнадцать у  меня это отлично получается. Ты меня смущаешь. Я могу подавиться, — довольно прозрачно намекаю, что хочу остаться одна, и мама, как это ни удивительно, понимает. 

— Хорошо, кушай, — и треплет меня по макушке. — Ты всегда была слишком самостоятельной. Не давала мне насладиться счастьем материнства. 

От неожиданности я икаю. О каком таком «счастье материнства» она говорит, если я ее практически не видела, а самостоятельной стала, потому что выхода другого не было? Если бы не смогла позаботиться о себе сама: как могла, постирать, погладить, приготовить или разогреть еду, причесаться, то ходила бы лохматая, неумытая и голодная. Дневники-то мои мама видела только тогда, когда я их подсовывала перед проверкой. 

— Скушай все, моя дорогая. И поспи. Тебе будет полезно.  

Мама поднимается, смотрит на меня с невыразимой тоской — может, и нее вина была, что детство я практически провела одна, — и покидает комнату. 

Бульон я успеваю ополовинить и съесть почти все тосты, когда дверь снова открывается, только на этот раз входит Вадим. 

— Что, придется задержаться в отчем доме? — не слишком весело улыбаюсь я. 

— Ну да, — скептически усмехнувшись, отвечает он. — Из-за чего отец так на тебя разозлился? Что ты ему сделала? 

Вадим ступает на опасную почву, и у меня ложка застывает не успев соприкоснуться с остатками бульона. 

Опять не дают поесть, ну что за люди! 

Еще и сердце разбухает, будто упавшая в воду губка, и настолько перекрывает горло, что не могу вдохнуть. 

Что?! Откуда он знает?! Неужели, Виктор опустился до того, что все рассказал? 

Я замираю, чувствуя, как холодеют руки и ноги. Сдерживать дрожь становится невозможно, на глаза накатываются слезы.  

Уверена, если Виктор осуществит свою угрозу, то Вадима мне не видать, как собственных ушей. Одновременной связи с ним и его отцом, он мне точно не простит, несмотря на то, что моей вины здесь нет.  

Кроме того первого раза после клуба, я с Виктором не хотела иметь ничего общего, а тем более, после того, как узнала, что он жених моей матери. Это он преследует меня, не дает прохода.  

Да, в конце концов, он же проявил насилие! 

В чем здесь моя вина? В том, что не хватило сил вырубить его? 

Хочется свернуться клубочком, забиться под одеяло, спрятаться от всего, но я только подтягиваю колени к груди и закутываюсь плотнее.  

— Н-не знаю, — губ я почти не чувствую, и они едва шевелятся, зато торопливые удары сердца, как мне кажется, разносятся по всей комнате. — А что ты сам думаешь? 

Мне страшно. Безумно страшно услышать мнение Вадима. Глаза сами собой готовы зажмуриться, но я их распахиваю настолько, что они начинают сохнуть, и неотрывно смотрю на Вадима. Что он сейчас скажет?  

Я не хочу! Не хочу его терять! Тем более, из-за такого мудака, как его отец! 

— Мне кажется… — начинает Вадим и косится на меня, а я сжимаю кулаки, пряча их под одеялом, и чувствую, как сердце сбивается с и без того рваного ритма. — Мне кажется, что он воспринимает тебя, как свою дочь. Даже не знаю, возможно, он хотел девочку, чтобы баловать ее, а родился я. А сейчас он нашел себе дочь и поэтому так ревниво относится к тому, с кем и как ты проводишь время. Поэтому так тебя опекает, покупает одежду, следит за питанием. Почему-то думаю, что он не позволит нам встречаться. Отец никого не посчитает достаточно хорошим для своей дочери, даже если это его родной сын, а дочь приемная. 

 — Но я не его дочь! — выпаливаю я, чувствуя, как все сильнее натягиваются нервы. Они уже итак на пределе или вот-вот порвутся. Что станет последней каплей? Какая соломинка переломит спину верблюда? От чего натянутые до пердела нервы порвутся, и меня накроет истерикой? 

Соломинка оказывается весьма неожиданной. Я думала, что Вадим предложит расстаться, что ему такие проблемы с отцом не нужны, тем более, из-за мало знакомой девушки, или же начнется ревность из-за потерянного отцовского внимания, но он меня удивляет. 

— Боюсь, что отца это мало волнует. Он привык к тому, что его слово и желание — закон. Но нас же это не остановит? 

Вот тогда плотину моего самообладания и прорывает. Сердце, теперь уже от радости, заполняет всю грудь и душит, из глаз потоком льются слезы, дыхание срывается, а я утыкаюсь в плечо Вадима и рыдаю в голос. 

— Ну ты что? — воркует он, поглаживая меня по содрогающимся плечам. — Что такое? Неужели ты подумала, что заскоки отца заставят меня отказаться от тебя?  Я уже большой мальчик, и могу самостоятельно принимать решения. 

Он продолжает гладить меня по спине, а я не могу остановиться, и комкаю его мокрую от моих слез футболку.  

Как-то слишком много на меня свалилось. 

Наплакавшись как следует, я незаметно для себя засыпаю и просыпаюсь все так же в объятиях Вадима. 

Подозреваю, что на меня сейчас лучше не смотреть. С утра, да еще после слез, мое лицо больше всего напоминает утро в китайской деревне. 

— Не смотри на меня, — сквозь щелки глаз замечаю движение рядом и зарываюсь лицом в подушку. 

— Почему же? — чувствую, как Вадим склоняется надо мной, а в следующий миг он приподнимает мои волосы, чтобы заглянуть в лицо. 

— Я выгляжу просто ужасно. Мне необходимо в душ. 

— Так в чем же дело, давай примем его вместе. 

Я успеваю только пискнуть, когда Вадим подхватывает меня на руки и уносит в ванную. Там же он меня и раздевает: стягивает футболку, чувственно скользя ладонями по бокам, задерживается на груди, приподнимая ее, сжимая, катая между пальцами напрягшиеся соски. 

Бо-оже!..  

Я таю в его руках, растекаюсь лужицей, как растаявшее мороженое. Даже не представляла, что утром мое тело настолько чувствительно, отзывается на малейшее прикосновение.  

Дрожь прокатывается по позвоночнику, грудь в руках Вадима наливается, тяжелеет, а между ног становится жарко и влажно. 

Я откидываю голову, постанываю и приникаю к Вадима, сжимаюсь в него, трусь всем телом.  

Он все понимает. 

Одним движением сдергивает с меня брюки и трусы, подхватывает и сажает на тумбу умывальника, а сам опускается на колени и разводит мои бедра. 

Ощущения невероятные — податливое, еще расслабленное после сна тело открыто для ощущений и отзывается на все ласки Вадима. 

Я вскрикиваю, когда горячий язык касается клитора, кружит вокруг него, надавливает. Потом Вадим придвигается ближе, прихватывает его губами, сжимает, в то время как пальцы скользят по влажной и горячей плоти. Погружаются в меня, вытягивая из меня стоны и вскрики. 

Зарываюсь пальцами в густые волосы, притягиваю его к себе ближе, и Вадим сжимает губами клитор, подергивая внутри меня неизвестные струны.  

Спину простреливает, даже пальцы на ногах поджимаются, мышцы живота то сокращаются, то расслабляются, а пальцы внутри меня творят что-то невероятное, массируя, надавливая, поглаживая одно определенное место. Губы и язык то мягко гладят, то сдавливают клитор, отчего я вскрикиваю и выгибаюсь. То и дело пытаюсь коленями сжать голову Вадима, но он не позволяет, еще сильнее обостряя все ощущения. 

Очередной толчок, сдавливание, мой вскрик, и меня накрывает. 

— Давай, девочка, кончай. Кричи. Кончай, — урчит Вадим у меня между ног. 

Все тело скручиваете, простреливает, внутри будто что-то взрывается, и из тела исчезает все кости. 

Вадим только успевает меня поддержать, прежде чем я сползаю с тумбы. 

Влажной тумбы. 

Руки Вадима тоже влажные, как и мои ноги. 

Упс. 

Это что я настолько расслабилась, что описалась? 

— Ом... — прячу взгляд от довольного Вадима. — Прости, я не знала, что так получится. 

— За что  ты извиняешься?  — он ослепительно улыбается. — Я рад, что тебе было со мной так хорошо. 

—- Так? — я киваю на влажную тумбу. 

— Конечно! — он крепко-крепко меня обнимает, потом заглядывает в лицо. — Ты что, не знаешь об этом? 

— О чем? — не понимаю я. 

— Ты кончила, детка! 

Ну... как бы я в курсе, конечно. Но вот это... 

— Это сквирт.  

— Скви... что? 

— Сквирт, детка. Сквирт. Потом, погуглишь, а сейчас... и правда пора мыться. Тем более что у меня еще есть одно предложение. 

— Даже боюсь спросить какое, — едва выговариваю я. 

Нега и расслабленность накатывают волнами. Хочется обратно в кроватку, под одеялко или на ручки, но Вадим быстро раздевается, вталкивает меня в душевую кабину и врубает воду. 

Уф! 

Действительно врубает. 

Тонкие сильные струи секут кожу, впиваются в живот, шею, соски, ягодицы 

— Хватит! Не надо! — верещу я и сжимаюсь в комочек, пытаясь прикрыть живот и грудь. 

— Зато как бодрит! — Вадим наоборот весь вытягивается, но прикрывает стратегически важное место. 

— Если не выключишь, я... Я... Я схвачу тебя за руки, чтобы прочувствовал все на своей шкуре. 

А действительно, бодрит. Вот уже и спать не хочется, а хочется Вадима немного... придушить. 

Видимо, угроза действует, потому что секущие струи смягчаются и превращаются в ласковые поглаживания, будто сотни ладоней ласкают меня. 

— Все для тебя, моя принцесса. 

Вадим берет бутылочку геля для душа, выдавливает на ладонь фиолетовую жидкость, и нас окутывает возбуждающий запах гибискуса. Гель превращается в плотную упругую пену, и Вадим подступает ближе.  Его руки нежно и невесомо скользят по мой коже, дразня, заигрывая и возбуждая. Я не отстаю, тоже присоединяюсь к предложенной игре. 

Очерчиваю грудные мышцы, не забывая о затвердевших от моих прикосновений сосках. Поглаживаю пресс, каждый кубик, спускаясь все ниже, до провокационно проработанных косых мышц, и, когда вот-вот должна коснуться напряженно подрагивающего блестящего от воды члена, а Вадим замирает и задерживает дыхание, я меняю направление и впиваюсь пальцами в крепкие ягодицы. 

С губ Вадима срывается глухой стон разочарования. 

Да-да, я тоже умею “в поиграть”. 

Но не успеваю довольно усмехнуться и предпринять новые шаги к раздракониваю Вадима, как меня рывком разворачивают лицом к стенке кабины.  

Вадим прикусывает ухо, целует шею. 

Позвоночник снова простреливает разрядом электричества. С тихим стоном я прогибаюсь в пояснице, трусь ягодицами о горячий пульсирующий член. 

Вода стекает с нас потоками и движения получаются мягкими, скользящими... 

А что если?.. 

От страха и возбуждения внутри скручивается тугой узел. 

Нет, я не забыла угрозу-обещание Виктора и свое твердое намерение не предоставлять ему такой возможности. 

Пальцы водима уже скользят по мне... во мне, а я почти перестаю дышать. 

Завожу руку за спину, пробегаюсь пальцами по напряженному члену. Чувствую, его нетерпеливое подрагивание, каждую пульсирующую венку.  Затылком чувствую прерывистое дыхание Вадима и... направляю его в себя. 

Он замирает. 

— Полина? — в осипшем голосе вопрос и недоверие. 

— Давай, попробуем, — едва слышно шемчу я и тоже замираю, как закаменевший за спиной Вадим. 

Он против? Подумал, что такая распущенность ему не нужна? 

От досады кусаю губы, почти разворачиваюсь спросить что не так. 

— Наверное, надо масло или что-то подобное... — слышу за спиной слегка охрипший взволнованный голос. — Ты уверена, что хочешь этого? 

Киваю. У меня все равно нет другого выхода. 

— Подожди секунду. Кажется, было что-то похожее. 

Я жду. 

Боюсь передумать и жду. 

Вадим действительно возвращается довольно быстро с бутылочкой детского масла. Я тоже использую такое после душа для смягчения кожи, но чтобы и он... 

У меня вырывается нервный смешок. 

—Не передумала? — уточняет Вадим. я отрицательно трясу головой и тянусь губами к его губам. 

Не знаю почему, думала, что Вадим ответит осторожно, но он буквально набрасывается на меня, впивается в губы, закручивает в своем желании. 

Глубокий поцелуй. Поцелуй овладения. Поцелуй утверждения. 

В тоже время оп спине и пояснице стекает теплая маслянистая струйка, подготавливая меня к предстоящему и добавляя острую нотку настороженности закрутившему нас вихрю возбуждения. 

Снова рывок. Снова лицом к стеклу, а сзади горячее тело. 

Я готова. Боюсь, но готова. 

Прогибаюсь, приглашая Вадима. 

Он шумно дышит — слышно даже сквозь шум воды — но не торопится. 

Проводит пальцами по позвоночнику — мое тело отзывается дрожью — кладет ладонь на поясницу и продавливает меня еще сильнее 

Скольжу грудью по стеклу, пока пальцы Вадима погружаются в меня, ласкают, надавливают на ту самую точку, от которой звенят все нервы. Касается горячей и гладкой головой члена. Дразня и обещая. 

Возбуждение достигает предела. Терпеть уже нет сил, и я подаюсь назад. 

Ближе. Еще ближе к нему. Внутри все скручивается и дрожит от нетерпения. 

Наконец, ощущаю, как твердый до каменности член упирается в меня.  

Я подаюсь к нему, чувствуя усилившееся давление и то, как я раскрываюсь, пропуская глубже. 

От страха замираю, сжимаюсь. 

Вадим тоже не торопится, только пальцы внутри меня снова надавливают на только им известную точку, и я , полностью расслабившись, со стоном подаюсь назад. 

Сдвоенное движение внутри меня сводит с ума.  

Медленно. Вадим двигается слишком медленно, боясь сделать больно, но не замечая, что я сгораю, меня выкручивают спазму. 

Я даже не замечаю, как исчезают пальцы и обе руки оказываются у меня на бедрах, сдавливая, притягивая. 

Давление усиливается. 

Наслаждение острое, граничащее с болью. 

Все глубже, глубже. До упора. 

Толчок. 

Меня выгибает. 

Толчок. 

Мой вскрик. 

Глубже. 

Громче. 

Сильнее. 

Вскрик переходит в рыдания. 

Такую степень удовольствия невозможно терпеть. Ее надо запретить законом. 

Я бьюсь в руках Вадима, то ли желая ускользнуть и прекратить все это, то ли насадиться еще сильнее, позволить ему войти еще глубже, прогнуться. Слышу за спиной его хриплое прерывистое дыхание и глухие стоны. 

Я же кричу. Кричу не в сила сдержаться. 

Спазмы один за другим прокатываются по телу, из глаз сыплются искры. 

Еще несколько глубоких толчков, когда я едва не процарапываю стекло, и Вадим тоже замирает, а мои всхлипывания перекрываются его громким стоном. 

Обессиленные, мы оба сползаем на пол душевой.  

Вода продолжает поливать нас теплыми ласковыми потоками, а я не могу даже пошевелиться, только через силу откидываю руку Вадима, пытающую продолжать ласкать меня. Сейчас любое прикосновение ощущается слишком острым, слишком болезненным. 

— Тебе неприятно, я сделал что-то не так? — Вадим обеспокоенно приподнимается на локте. 

— Нет, — качаю я головой. — Все прекрасно. Даже лучше, чем прекрасно. Мне просто надо остыть. 

И слышу его вздох облегчения. Меня обхватывают за плечи и прижимают к вздымающейся рывками груди. 

Мы продолжаем полулежать обессиленные и расслабленные. Вода барабанит по коже, но я предпочитаю наблюдать, как упругие струи ударяются о плоский рельефный живот и рассыпаются на множество сверкающих брызг, как прозрачные капли стекают по не утратившему твердость члену, подчеркивая глянец кожи. 

Так бы и лежала... лежала... Мне невероятно, просто непозволительно хорошо. Так не бывает. 

Капри продолжают стекать, образовывают ручейки, и я понимаю, что безумно хочу пить. Прямо сейчас. Вот именно эти капельки с терпким вкусом возбуждения. 

Приподнимаюсь на локтях, уже предвкушаю, как лизну гладкую кожу, вберу в рот... 

— Вадим! — раздается за дверью. — Вадим, ты где? 

— Отец, — одними губами шепчет Вадим и стискивает челюсти так, что на них проступают желваки. 

— Не вломится же он сюда... — не очень уверенно начинаю я, но Вадим подхватывает меня под мышки, приподнимает, чтобы встать самому. Затем помогает подняться мне, чтобы не поскользнулась на покрытом водой полу и задвигает себе за спину. 

И вовремя, потому что в следующую секунду от сильного толчка дверь распахивается и ударяется о стену. 

_______________

И что у нас сделает Виктор?

— Сын ты решил жабры отрастить? Сколько тебя ждать? Имей уважение к... — увидев нас за запотевшим стеклом в потоках воды, Виктор застывает, как статуя. Только ладони в карманах домашних брюк сжимаются в кулаки. 

Удивительно, как под его взглядом не расплавилось стекло душевой и не закипела вода. 

— Жду вас внизу — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Обоих, — припечатывает и, круто развернувшись так, что скрип подошвы о пол бьет по нервам, вылетает из ванной. 

Мы с Вадимом переглядываемся. Вроде бы, взрослые люди, не сделали ничего предосудительного — не котиков же здесь мучаем, в самом деле, — а чувствуем себя нашкодившими школьниками. Особенно я. Прощальный взгляд Виктора не обещал мне ничего хорошего. 

— Ну что, пойдем на заклание? Будем стоять до победного, — невесело усмехается Вадим, выходит из душевой, берет полотенце и тщательно меня вытирает.  

В другое время я млела бы под уверенными руками, от мягкого прикосновения лохматого полотенца, от окутавшего меня цветочного аромата, но сейчас ожидание разговора дергает нервы. Я даже стоять спокойно не могу, переминаюсь с ноги на ногу, а от недавней расслабленности и неги не остается и следа. 

— Он нас живьем сжует, — шепчу я. 

— Не трусь, — подбадривает меня Вадим. — Отец его никого не покусал. Так, побил только немного. Но тебя ведь он бить не будет. 

Вообще-то, слабое утешение, если вспомнить то, каким невменяемым Виктор был на кухне. Но, конечно же, Вадиму об этом не говорю, только криво улыбаюсь. 

— Тебя покараулить, пока будешь одеваться? — Вадим щурится, пытается меня рассмешить, но в голосе веселья нет. Он тоже переживает. 

— Справлюсь, — вздыхаю я. — Надеюсь, маме не сильно испортит настроение. До свадьбы остались считанные дни. 

Замотанная в полотенце и с пижамой в обнимку, я шагаю к своей комнате. В коридоре никого не видно, но едва переступаю порог комнаты и закрываю дверь, как слышу металлический щелчок. 

Что?! 

Порывисто оборачиваюсь, роняю пижаму и бросаюсь к двери. 

Опасения оправдываются — меня заперли. 

Заперли! Меня заперли, как не сделавшую уроки школьницу! 

Изо всех сил пинаю дверь, но добиваюсь только того, что отбиваю пальцы на ногах. Больно!  

Бросаюсь к окну. 

Нда... У высоких потолков определенно есть свой минус — до земли, наверное, метров... В общем, высоко.  

Разорвать простыню и связать из нее веревку, как в кино? Так я сама первая же и свалюсь с этой веревки. 

Надо, надо было ходит на физру, а не строить преподу глазки за освобождение и заочные зачеты. 

И что теперь делать? 

Я решаю успокоиться. В конце концов, не могут же меня держать здесь вечно. Рано или поздно выпустят, а там мы с Вадимом придумаем, что делать дальше. Может, и правда дождемся свадьбы в другом месте, подальше от бдительного внимания Виктора и его чувствительной нравственности. 

Сажусь на кровать и сжимаю коленями ладони, чтобы унять нервную дрожь и немного успокоиться. Возмущение стучит в висках крохотными молоточками пульса. Джае кажется, что это внизу, в столовой что-то громыхает. 

Прислушиваюсь. 

Надеюсь, что отец и сын там не дерутся, как говорит Вадим. Если бы рушили мебель или швыряли друг друга в стены, я, наверное, услышала бы, или нет?.. 

Так, кто- то определенно пересмотрел американских боевиков. 

Надо успокоиться, Полина, -- уговариваю себя, продолжая чутко прислушиваться, но кроме грохота пульса в ушах ничего не слышу. 

Что они там? Как?  

Из ванной Виктор вылетел просто в ярости, не наговорил бы чего лишнего при маме. Я не хочу, чтобы из-за меня расстроилась ее свадьба!.. 

...Или хочу? 

В самом деле. Зачем ей такой муж, как Виктор? Разве он сможет сделать ее счастливой? Несмотря на всю свою легомысленность, порой, ветреность, мама очень чувствительная. Она будет очень страдать.  

Правда, страдать она будет в любом случае. 

Впрочем, вопрос риторический.  

Попадать в неловкие ситуации -- это моя суперсила. Будь она неладна! 

Чего только стоят приставания Гошки в то время, когда он плотно встречался с Леркой. И ведь, нашел поганец, где это сделать -- прямо в нашей с ней комнате, когда сделал вид, что зашел за ней и не застал! 

Лерка пришла буквально следом и просто взбеленилась от увиденной картины. 

Тогда я чуть не потеряла подругу, а балбес отбрехался тем, что просто хотел вызвать ее ревность. Так сказать, для укрепления чувств. 

Конечно же, отношения с Леркой у нас стали намного прохладнее, и она предупредила, чтобы я и на пушечный выстрел не подходила к ее драгоценному Гошке (будто он мне зачем-то сдался). На мое счастье, Гошка на этом не успокоился и подогревал таким образом чувства Лерки чуть не со всеми нашими однокурсницами.  Только тогда она поняла, что он из себя представляет и сейчас поддерживает отношения чисто потусить и “для здоровья”, как она это объясняет. 

Слышится стук двери. 

Я вздрагиваю. Вскакиваю и бросаюсь к окну. 

Облом. 

Мои окна выходят не на ворота, а в сад позади дома. Вид, конечно, красивый, но неинформативный. 

Кто ушел? Вадим? Мама? Или мне все почудилось из-за нервного перенапряжения? 

Уже более отчетливо слышу шаги в коридоре и бросаюсь к двери, но, когда она с тихим скрипом открывается, отшатываюсь. 

На пороге с самым суровым лицом стоит Виктор. 

Лихорадочно выискиваю возможность для побега, взгляд мечется от массивной, загораживающей проход фигуры к узком просвету межу ней и дверным косяком -- удастся ли проскользнуть? 

Но, без вещей, без денег -- куда я пойду? 

Отступаю, прижимаюсь спиной к стене, обеспечивая безопасность тыла, складываю руки на груди, будто это поможет защититься от Виктора, и дерзко вздергиваю подбородок. 

-- Что надо? - демонстрировать любезность и притворятся нет никакого желания. 

-- Вадим уехал, -- жестко, по-садистки холодно сообщает Виктор.  -- Он решил, что не стоит переходить дорогу отцу и оставаться со мной под одной крышей. 

Внутри у меня в буквальном смысле все падает, холодеет. Я даже не могу дышать, настолько сильно спазм стянул горло. До этого момента я и не подозревала, насколько сильно надеялась на помощь Вадима. Что он придет, вытащит меня отсюда, поможет избежать домогательств, но... нет. Виктор избавился от него и теперь между ним и мной нет ничего и никого, кроме... моей мамы, что само по себе слабая преграда. Неужели он так решил организовать свою жизнь: мама в одной комнате, а я в другой? 

Неужели так все и будет? 

На секунду мне кажется, что это и есть мое будущее, и волоски на коже встают дыбом. 

Нет! Ни за что! 

Потом вспоминаю, что у меня ведь учеба, мама об этом знает, и проживание в этом доме, когда начнется семестр, будет выглядеть очень странно... Если Виктор не придумает что-то еще. 

Медленно сквозь зубы выдыхаю, что не ответить какую-нибудь гадкую колкость, но замечаю тень за спиной Виктора и замолкаю. 

— Вовремя, — оборачивается он и отступает, припуская в комнату Веру с большим подносом. Снова смотрит на меня, пока повариха неторопливо опускает поднос на небольшой кофейный столик и сгружает с него множество тарелочек, кофейник и кружку. Отступает и, бросив на меня короткий косой взгляд, выходит из комнаты. — Это твой завтрак, — Виктор поясняет очевидное. — Позже принесут обед. Вечером ужин. Отсюда ты больше не выйдешь, — он не сводит с меня пристального и гневного взгляда. А мне становится все хуже, внутренняя дрожь охватывает меня всю: от рук до кончиков пальцев на ногах. Меня трясет, и я не в силах этого сдержать, поскольку подтверждаются самые худшие предположения — мне от него не избавиться. — Я предупреждал, что не позволю делать из себя дурака, — сквозь зубы шипит Виктор. 

Я не успеваю опомниться, как он оказывается рядом. Зарывается пальцами в волосы, стискивает затылок и грубо впивается мне в губы. Сдавливает мне челюсти и с болезненной жесткостью врывается в рот. 

Напористый, подавляющий поцелуй оставляет меня опустошенной и обессиленной.  До слез, до отчаяния от собственной беспомощности. 

Все еще поддерживая Виктором, я медленно опускаюсь коленями на пол.  

Больше всего хочу, чтобы он сейчас ушел, растворился и никогда больше не появлялся. Мне плохо, тошно от самой себя за то, что допустила все это.  

Слезы сами собой катятся по щекам, и я опускаю голову, чтобы Виктор их не увидел. Н хочу, чтобы он знал, насколько я раздавлена и безвольна сейчас. 

— Запомни, ты моя. И я не намерен ни с кем делиться, — припечатывает он, и я словно слышу, как клацает запирающий меня замок. 

Еще немного посверлив меня взглядом, Виктор круто разворачивается и выходит из комнаты. Почти сразу же слышу скрежет ключа. 

Попала. 

 В буквальном смысле, я пленница в доме собственной матери. Вернее, ее жениха, но это уже детали. 

По комнате я уже пометалась и ощутимого результат это не принесло. Поэтому сейчас плюхаюсь на кровать, зарываюсь пальцами в волосы и стискиваю до боли. 

Успокоиться не получается. Взгляд скачет с предмета на предмет и останавливается на тарелках с едой. После недолгого размышления я решаю подкрепиться — мало ли, что еще приготовит мне этот начавшийся с безумства день. 

Еду в себя практически вталкиваю. Меня трясет от злости на собственное бессилие и за то, что сама позволила загнать себя в эту ловушку.  

Чуть больше бы благоразумия во время окончания сессии, чуть меньше жалости и сочувствия к маме, желания ее уберечь, и всего этого можно было бы избежать, а сейчас только и остается, что расплачиваться за свои ошибки. 

На душе тошно, гадко, хочется выйти в сад, проветрить голову, вдохнуть свежего воздуха, избавиться от ощущения загнанности, но вместо этого я сворачиваюсь клубочком в кровати. 

Ощущение безвыходности захлестывает с головой. Я погружаюсь в него все глубже, тону в нем без всякого желания выбраться из засасывающего отчаяния. 

Слезы капают сами собой. 

Понимаю, что это глупость, слабость, но сейчас ничего не могу с собой поделать. Мне это надо. 

В таком состоянии и застает меня мама, осторожно постучавшись и приоткрыв дверь. 

— Лялечка? Ты не спишь? 

Торопливо сажусь и вытираю пододеяльником мокрые щеки. 

— Можно войти? Виктор сказал, что ты приболела? Что-то серьезное? Вызвать врача? 

Мама присаживается на край кровати и знакомым с детства жестом опускает руку на мой лоб. 

— Да ты горячая! Неужели простыла? 

Вот сейчас бы рассказать ей все. Открыть глаза на будущего мужа и на ее непутевую дочку. Как хирургу, сделать больно один раз ради последующего полного исцеления. Но будет ли это исцеление? Сможет ли мама оправиться от двойного предательства? 

Понимая, что опять увиливаю от ответственности и трушу, я поднимаю на маму взгляд с намерением все рассказать и... язык словно примерзает к небу — столько в ее глазах любви и беспокойства, а еще странный блеск. 

— Девочка моя, выздоравливай поскорее, тебе нельзя пропустить нашу свадьбу. Хотя бы ты должна присутствовать. 

Хотя бы?.. 

Мама правильно понимает мой вопросительный взгляд.

— Вадим уехал. 

Мама горестно вздыхает, а у меня сердце обрывается.  

Неужели это чмо болотное ему все рассказало? Да я!.. Да я его кастрирую! Да я сама его в зад отымею! Как он мог?! Как посмел?! 

Слезы душат и жгут глаза. Сердце будто разрослось, заняло всю грудь и вытеснило легкие. Не могу вздохнуть. Даже пошевелится не могу. Кажется, что вот-вот треснут ребра. 

— Виктор сказал, — продолжает мама, — что появились какие-то сложности на работе, и Вадим вынужден был уехать, чтобы их решить. Он хороший парень. Взвалил на себя все трудности, чтобы не создавать проблем для нашей свадьбы. Мне очень жаль, что так получилось. Я ведь видела, что вы симпатичны друг другу, и была бы рада такому зятю. Может, еще найдете друг друга. Наверняка, ты ему сказала свой телефон. 

Если бы! В угаре последних дней мы даже не подумали об этом. Все это время я словно была не на земле. Если бы не Виктор, время от времени возвращающий меня обратно своими закидонами, подумала бы, что попала в сказку. 

В общем-то и закончилось все, как в сказке — осталась у разбитого корыта, да еще и с кощеем бессмертным. 

Замечаю, что плач, только когда мама вытирает слезы со щек. 

— Лялечка, ну не стоит так убиваться, — она притягивает меня к себе, обнимает за плечи и кладет мою голову себе на груди — все, как в детстве. — Если Вадим не успеет все уладить до нашей свадьбы, то я прошу у Виктора его координаты. Найдетесь. Встретитесь. Вы такая красивая пара. 

Ага, а Виктор так с радость и даст телефон сына. Скорее, ушлет его куда-нибудь в Антарктиду, пингвинам спутниковый интернет продавать. 

— Все в порядке? — шмыгаю я и утираю мокрые щеки. — Просто слабость. Плохо себя чувствую. Можно побуду одна? 

Как бы ни хотелось сейчас свернуться клубочком на маминых коленях, ее присутствен просто невыносимо. Каждый ласковый жест, каждое поглаживание напоминает о Викторе, о том, какая я плохая дочь, и жжет каленым железом. 

Невыносимо. 

Мне хочется залезть под обжигающе горячий душ и тереть-тереть себя мочалкой, пока не сдеру всю кожу. Хочется очистится от той грязи, которая здесь на меня налипла, и стать прежней жизнерадостной и немного сумасбродной Полинкой, мечтающей о молодом лекторе. 

— Конечно-конечно, — спохватывается мама. Чмокает меня в лоб и поднимается. — Отдыхай. Набирайся сил. И поешь обязательно. 

Едва она закрывает дверь, чмокает закрывшийся замок, я сворачиваюсь на кровати и натягиваю на голову одеяло. 

Хочется исчезнуть. Раствориться.  

А еще сильнее — двинуть в нос Виктору! Еще лучше — в пах. 

День тянется невыносимо долго. Ослепляющая злость на Виктора схлынула, как приливная волна, уступив место апатии и депрессии. 

Понимаю, что это неправильно, нельзя позволять себе растекаться, распускать нюни и упиваться жалостью. Сейчас, когда рядом нет Вадима, мне понадобится все решительность, чтобы послать Виктора. 

Я не хочу его! И никогда особо не хотела. Это была глупая девчоночья выходка!  

А то, что стонала под ним и просила еще... 

Это не я была! Я запуталась! Я вообще ничего не понимаю! 

Вода отлично прочищает мозги. 

С этой мыслью я направляюсь в ванную. Конечно, лучшей альтернативой стал бы бассейн или лесное озеро, несмотря на то. Что с ними связаны слишком яркие и горячие воспоминания, но я заперта. 

Прям, принцесса в башне и ее жестокий угнетатель. 

Вода набирается быстро. Аромат соли и густая пена хоть немного примиряют меня с неприятной действительностью, и почти ныряю в ванну. 

Ну, да. Размеры позволяют. 

С головой уходу под воду, стараюсь удержаться как можно дольше, на сколько хватает сил и кислорода в легких. И только когда горло перехватывает спазмом от желания вдохнуть, я выныриваю на поверхность, смахивая хлопья пены с лица и волос. 

— Я рад, что ты меня ждала. 

От неожиданности я откидываюсь на спинку ванный, нога скользит по гладкому дну, и я снова ухожу головой под воду. 

— Ну нет, мы так не договаривались, — голос гулко отдается в воде, но я мечтала бы никогда его не слышать. 

Крепки руки опускаются в воду, подхватывают меня по мышки и вытаскивают на поверхность. 

— Даже не надейся уплыть от меня, русалка, — улыбается Виктор. 

— Уходи! — рявкаю я и подгребаю пену ближе к себе, чтобы укрыться от жадного взгляда. 

— С чего бы? — ухмыляется Виктор. — Я у себя дома, а ты такая ароматная. Меня ждала? 

— Еще чего! Ты на маме женишься! Никогда больше не смей подходить ко мне! 

Виктор хмурится, но не долго. 

Раньше, чем я успеваю среагировать, наклоняется, подхватывает меня на руки и прижимает к себе. 

Я извиваюсь всем телом, стараюсь вырваться из крепких объятий, но все бесполезно. Кажется, даже мыло на мне никак не помогает выскользнуть из загребущих рук Виктора. 

— Я же говорил, что тебе от меня не избавиться. Если тебя огорчает моя предстоящая свадьба, то я могу все прекратить. Хочешь, женюсь на тебе. Уедем в свадебное путешествие на все лето. Куда только пожелаешь. Можешь продолжать учиться, а не хочешь, устрою тебя к себе замам. Сразу начнешь постигать тонкости профессии. Если не хочешь, то можешь не работать, — жарко шепчет он мне в шею, пока я пребываю в сильнейшем ступоре. 

Откажется от свадьбы? Бросит маму? 

То есть, я, наверное, этого и хочу, но, чтобы мама не страдала. Намного лучше, если она поймет его козлинскую натуру. 

— Отпусти, не смей меня трогать! Я все равно с тобой не буду! 

Виктор уже входит в комнату со мной на руках. На миг замирает и неожиданно отпускает меня на пол. Пользуясь временным замешательством снова прижимает меня к себе, зарывается пальцами в волосы и впивается в губы. 

— Вот так да... — слышу знакомый голос и внутри все леденеет. — Я и не знал, что ты настолько разносторонняя... 

Изо всех сил пихаю Виктора в грудь, и мне даже удается его оттолкнуть ровно настолько, чтобы увидеть прислонившегося к окну Вадима. 

— Видимо, я должен был это увидеть, чтобы осознать собственную глупость. Надеюсь, Полина, ты хорошо повеселилась, крутя с нами обоими. Поздравляю, папа, ты сделал хороший выбор. Только следи за ней хорошенько, иначе рискуешь довольно быстро обнаружить подружку в чужой постели. 

Он смотрит на меня, как на червяка в супе или садового клопа в сочной малине — с сожалением, презрением и отвращением. 

— Не ожидал от тебя такого. Даже о матери не подумала. 

Вадим круто разворачивается и выходит из комнаты, видимо, так же, как и вошел — через окно. 

Думаю! Только о ней и думаю! Все не так, как ты подумал! 

А как? — ехидно интересуется совесть. 

Хочется кричать, ударить Виктора, броситься за Вадимом, но он уже испарился, а Виктор слишком крепко прижимает меня к себе. 

— Я же говорил, что ты будешь только моя, — удовлетворенно заявляет он. 

— Ты знал! Ты все знал и специально это подстроил!  

Я все-таки его ударяю. Кулаком, изо всей силы, в грудь, но Виктор легко перехватывает мою руку и заламывает ща спину, после чего силой вырывает у меня болезненный поцелуй и уходит, оставив меня рыдающей на полу. 

Оставшееся до свадьбы время я прожила будто в бесконечном кошмарном сне. Мне все еще не выпускали из комнаты, заходила мама, чтобы проведать и попричитать из-за моей так невовремя случившейся болезни, заглядывал Виктор, чтобы сразу же увернуться от летящей в него банкетки. 

— Вижу, ты еще не готова к конструктивному разговору, — замечал он, перехватывая летящую в лицо настольную лампу. — Когда наконец   поймешь, что тебе от меня никуда не деться? Ты моя, По-ли-на. Но я дам тебе еще не немного времени, чтобы остыть и принять свое положение. 

Да какое положение?! Не будет этого никогда! 

Хочется кричать, но связки не слушается, а горло сковывает непроходящий спазм. Кажется, я потеряла голос. 

И все время в памяти встает картина уходящего Вадима. Его лицо, его глаза... 

От этого хочется выт и лезть на стену, но я не могу ни того, ни друго. 

Раздражает щебет мамы, когда на меня надевают платье. То самое, что совсем недавно заказывали с таким предвкушением.. 

— Потерпи, доченька, — приговаривает она, наряжая меня, как куклу. — Всего один день, и сможешь отдохнуть. Что же с тобой такое случилось? Неужели из-за Вадима так переживаешь? Я спрашивала у Виктора его телефон, он он сказал, что сын сейчас очень занят. Проблема оказалась серьезнее, чем они предполагали, и не стоит его отвлекать. 

Было бы странно, если бы Виктор с радостью дал телефон Вадима, ведь он столько сделал, чтобы нас разлучить. 

И слезы сами собой катятся из пересохших от слез и зудящих глаз. 

— Ну, полно, полно, Лялечка, закончится свадьба, приедем из путешествия и тогда я добьюсь у Виктора контактов твоего Вадима. Встретитесь вы, никуда не денетесь. А ты приходи поскорее в себя, Вадим должен увидеть тебя красивой и сияющей, а не бледной и осунувшейся. Ты ведь у меня сильная девочка, красивая девочка. 

Даже эти мотивашки, появившиеся, когда мне было лет десять и до сих пор не забывшиеся, порядком раздражают. 

— Вот уж не думала, что ты у меня такая впечатлительная. Давай, промокнем глазки, иначе испортим макияж... 

Что? 

Растерянно смотрю в зеркало. 

Оказывается, я уже с прической и праздничным макияжем, осталось только платье, а мама так и вообще в полной боевой готовности. 

Ехать никуда не надо и гротескная в своей торжественности свадебная церемония проходит прямо в саду, но после нее следуют катания по городу. Мама так захотела. 

С раскалывающейся головой я сажусь в одну из машин кортежа, слушаю плоские и бородатые, а иногда и пошлые шутки незнакомых людей, игнорирую попытки приударить. От натянутой улыбки болят скулы и даже зубы. Мне плохо, меня ломает, тянет живот, и остается только одно желание —— лечь, и чтобы меня никто не трогал, но впереди еще фотосессия счастливых новобрачных. 

Не понимаю, почему мама не может обойтись без меня, ведь у нее есть такой прекрасный и замечательный во всех отношениях муж, не сводящий с меня масляного взгляда.  

Меня дергают, как куклу. Ставят, поворачивают, наклоняют, а я чувствую себя куклой. Мертвой, без чувств, без эмоций. Даже радости от того, что Виктор скоро уедет в свадебное путешествие, и той нет. 

На торжественном банкете моя способность к восприятию реальности решила раньше всех отправиться в путешествие, и все прошло, как в тумане. 

Бесконечные тосты, постоянная смена блюд и лиц, от которой в конце концов начинает тошнить. И на закуску —— пьяные танцы. Хорошо, что не на столах. 

— А теперь я хочу потанцевать со своей дочкой! — торжественно объявляет Виктор, и пока мама растроганно промокает платочком увлажнившиеся глаза, хватает меня в охапку. 

Тело не желает слушаться, поэтому я просто позволяю Виктору вести себя и с удовольствием оттаптываю ему ноги. 

— Чего такая кислая, не нравится свадьба? А я так старался. Уж ради мамы могла бы быть и повеселее. Кстати, я заказал еще один билет, а на вилле хватит места нам обоим.  

Заметив мой ошалелый взгляд, Виктор заразительно смеется.  

— Да, ты едешь с нами в путешествие. Мама еще не знает. Думаю, это станет для нее приятным сюрпризом. Вылетаем... — он смотрит на дорогие часы, — через шесть часов, так что скоро уедем. Гости еще будут веселиться, но без нас, а ты можешь идти и подготовиться к отъезду. 

Что?! Он совсем с ума сошел?! В свадебное путешествие вместе дочерью молодой жены? Чтобы и меня там потрахивать на десерт?! 

Черта с два! 

— Спасибо, — сиплю онемевшими губами, все еще не в силах прийти в себя от его наглости и бесстыдства. — Мне, действительно надо собрать вещи. 

Во мне будто что-то щелкает, переключает из режима бесчувственной куклы в разъяренную Полину. 

Едва дожидаюсь окончания танца и старательно топчусь на ботинках из мягкой, ручной выделки кожи. 

Если и бежать от Виктора, то сейчас самое время, другого случая может не представиться, если не хочу делать больно маме. А здесь, среди толп гостей, я могу легко затеряться. Да и распахнутые, из—за постоянно подъезжающих гостей, ворота не всегда будут такими. Да и предстоящее свадебное путешествие, надеюсь, помешает Виктору организовать мои поиски. 

— Я собраться, — голос все еще не желает повиноваться, но, едва заканчивается музыка, мне удается выдавить едва слышное сипение. 

Не дожидаясь, пока Виктор передумает, я бросаюсь к дому. Взлетаю по лестнице (откуда только силы взялись), врываюсь в свою-розовую комнату и прислоняюсь к косяку двери, дожидаясь, пока кружащиеся предметы встанут на свои места. 

Сглатываю комок в горле и, стараясь не смотреть на окно, через которое ушел Вадим, поспешно скидываю в чемодан вещи. 

Вопрос — оставаться ли в платье или сменить его на более удобные джинсы и футболку — решается довольно быстро: в платье я буду меньше бросаться в глаза. 

Из дома выбираюсь через черных ход. Маскируясь за декоративными украшениями и кустами, короткими перебежками добираюсь до все еще распахнутых ворот. 

Внутренне дрожа и обмирая, но со спокойной уверенностью на лице встречаю удивленные взгляды охранников и дефилирую на улицу. В последний момент замечаю приближающегося Виктора и на зависть любой козе, одним прыжком прячусь за довольно высокую тую. 

Уф! Кажется, пронесло. Еще бы охранники не заложили, но они с нескрываемым интересом наблюдают за моими выходками. 

Строю им страшные глаза и неспешно направляюсь вдоль неширокой дороги. 

Неспешно — это только до первого поворота, дальше сбрасываю туфли на шпильках и пускаюсь наутек, таща за собой неподъемный чемодан. 

К счастью, в поселке есть остановки, не все, кто сюда приезжают на работу, имеют личные автор, и вскоре один из автобусов увозит меня от Виктора, свадьбы и рвущих душу воспоминаний. 

К счастью, общежитие не закрылось на лето, меня впустили в мою старую комнату, которую, к счастью, сейчас я занимала одна. 

Есть время как следует подумать о том, во что я вляпалась и как из этого выбираться.  

Ясно, что Вадим мне больше не светит, но ведь и на нем свет клином не сошелся. Надо получать образование, профессию, чтобы не стать такой зависимой от мужчин, как моя мама. 

Вроде бы, я все обдумала, все расставила по полочкам, даже более-менее успокоилась и мысленно попрощалась с Вадимом, как жизнь приготовила мне еще один сюрприз — задержка, которых у меня никогда не было. 

Я долго не хотела верить, пыталась обмануть себя, что это все стресс и переживания, но в конце концов все—таки пошла за тестом. 

Эти две полоски снова перевернули мою жизнь, хоть, куда уж больше 

Теперь передо мной два, вернее, три, вопроса: кто будущий “счастливый” отец, оставлять ли ребенка и как дальше жить? 

____________________

Друзья, закончился первый том истории Полины, завтра начну публикацию второго ().

Ставьте лайки, если история понравилась, делитесь впечатлениями и, конечно же, подписывайтесь на , чтобы не пропустить новинку!