Запретный дар Артемиды

Адский холод проедал внутренности.

Казалось, что он живое существо – вечное, прожорливое, впивающееся клыками льда в каждую клетку. Он грыз мои кости методично, как крыса труп, заползал под кожу игольчатыми лапками, высасывая последние капли тепла. Каменный пол цитадели Аргоса не прощал слабости. Даже когда я вжимался в стену до хруста позвонков, пытаясь слиться с грубым песчаником, ледяное дыхание темницы находило щель – просачивалось сквозь дырявый холст рубахи, лизало обожженное клеймо над ключицей.

Орел вечно ныл. Казалось, что его когтистые лапы впивались в мою плоть и днем, и ночью. Шрам пульсировал фантомной болью, будто раскаленное железо все еще шипело на моей коже.

Иногда мне чудилось, как двуглавая тварь шевелит перьями под рубахой. Это было клеймо собственности Ароса. Такое ставили всем рабам, чьи жизни принадлежали империи.

И единственное, о чем мы могли мечтать, это о свободе.

Это призрачное слово обжигало сильнее коленного металла. Я повторял его шепотом, когда цепи впивались в лодыжки, когда плети надсмотрщиков оставляли на спине новые шрамы. Это слово жило в уголках памяти: я все ещё помнил запах полыни в степном ветре, крик ястреба над ущельем, материнские руки, нежно гладили по голове.

Но каждый раз, когда я пытался вдохнуть полной грудью, я ощущал лишь запах сырости и отчаяния. Она въелась в легкие черной плесенью. Смешивалась с запахом ржавых оков, с мочой из углов, где слабые теряли последнее достоинство. С вонью гниющей соломы, на которой мы спали. Но хуже всего был запах отчаяния – кислый, липкий, пропитавший стены за два века существования цитадели.

Порой мне чудились голоса в скрипе камней. Ночью плиты пола будто сдвигались ближе, храня память о тех, кто навсегда остался в этих стенах. Может, и мой прах однажды станет частью цитадели? Или я уже давно умер, а эта вечная мерзлота — расплата за дерзость мечтать о невозможном?

Как-то раз, один из узников сказал, что Аргос справедлив и честен, и это была откровенная ложь. Пустые звуки, бессмысленные в подземелье. Я собственными глазами видел императора Аргоса, берущего золото взамен на ложь. Видел воинов в сияющих доспехах, вырезающих целые селения. Здесь, в каменной утробе, иллюзии о доброте и чести растворяются. Остается только правда — голая и беспощадная.

Мы стали расходным материалом. Топливом для жерновов империи.

Из тягучих мыслей меня вырвал звук шагов.

Они были тяжелые, мерные, звенящие железом по камню. Это были надсмотрщики. Они совершали обход каждый три часа. Но сейчас, почему-то мне казалось, что их аги стремительно приближались к моей камере. Из-под сальных волос. Которые ниспадали мне на лоб, я заметил грязную бороду мужчина, тупые глаза и вечную ухмылка садиста. Надсмотрщик остановился у решетки, плюнув сквозь прутья. Слюна шлёпнулась в сантиметре от моей ноги.

– Эй, собака! – его голос, хриплый от плохого вина, резал тишину. – Ты еще живой там? Или твоя проклятая кровь наконец застыла?

Я не ответил. Просто поднял голову, уставившись в его свиные глазки. Молчание злило их больше всего. Он пнул решетку.

— Эй, выродок! Глаза-то опусти! — Его пальцы впились в прутья, туловище протиснулось в проем. Дубинка дрожала в потной ладони.

Это была роковая ошибка, как у всех, кто забывал, с кем имеет дело.

Жар начался где-то под рёбрами — волна расплавленного свинца, поднимающаяся к вискам. Знакомый ужас и благословенный кошмар. Гема пробуждалась, как всегда — с тошнотворной нежностью обнимая каждую клетку.

Император называл это даром. Я чувствовал, как кровь превращается в кипящую смолу, как ногти впиваются в ладони от спазмов. И это была цена. Вечная цена за силу, которая нужна только им. За то, чтобы остаться не трупом в канаве, а ценной вещью в каменном ящике.

— Сейчас я тебя... — начал он, но голос сорвался, когда моё сознание упёрлось в его руку. Мне не нужно было воображать, как сделать это, было достаточно желания.

О, как я этого желал.

Его запястье хрустнуло под невидимым прессом ещё до крика. Дубинка грохнула между нас, отскакивая от плит ритмичным эхом. Теперь он визжал — высоко, по-бабьи, вырываясь всей тяжестью тела. Бесполезно.

— Проклятая тварь! — выл он, а я вдыхал его страх. Гема ликовала, выворачивая мои внутренности наизнанку. Каждый хрустящий сустав отзывался огнём в собственных жилах.

Боль. Она всегда начиналась с покалывания в кончиках пальцев, поднималась к горлу металлическим привкусом. Но сегодня — сегодня это стоило его расширенных зрачков, слёз, смешивающихся с потом на щеках.

Он рухнул на колени, и звук его падения отозвался в каменных стенах глухим эхом. Рука, изуродованная невидимой силой, безвольно болталась, пальцы дёргались в такт судорогам, будто пытаясь схватить ускользающую жизнь. Гема бушевала под кожей, требуя продолжения — она всегда жаждала большего. Я чувствовал, как легко было бы сломать плечо, перемолоть кости в порошок, заставить его визжать до хрипоты.

— Пожалуйста… — прошептал чей-то незнакомый дрожащий женский голос в голове, как лист на ветру.

Это слово пронзило меня острее любого клинка. К горлу подступил кислый ком тошноты, а в висках забилось что-то, словно кузнец выковывал там свою медь. Я разжал невидимые тиски. Воздух гудел, пропитанный запахом рвоты и страха.

Гема отступила, оставив после себя пустоту. Она заползла под рёбра, цеплялся за душу когтями. Сегодня вновь меня кто-то остановил. Этот женский голос… Я часто стал слышать его в голове, когда “гема” пробуждалась. Не всегда, но чаще, чем хотелось бы.

Внезапно память ударила с такой силой, что я едва не застонал.

Дым. Его едкий вкус до сих пор жил на языке. Пламя лизало брёвна дома, треск горящего дерева сливался с лязгом мечей. Я видел, как ярко-красный плащ элидского наёмника мелькнул в дверном проёме. Отец заслонил собой мать, крича что-то на языке, который мы больше не услышим. Но ярче всего запомнились глаза сестры. Широкие, тёмные, полные не детского ужаса. Она не плакала. Не успела. Только смотрела на меня, пока элидец не швырнул её маленькое тело в огонь. Я лежал под обломком балки, чувствуя, как жар прожигает кожу, как кровь стекает по виску. Не мог пошевелиться. Не мог закричать.

Они уничтожили всё. Оставили меня живым лишь затем, чтобы Аргос получил послушного пса. Критон подобрал меня тогда — полу мертвого, обгоревшего. Не из жалости, а лишь потому, что узнал о Геме.

Увидел в пепелище инструмент.

— Тварь… — охранник хрипел, прижимая искалеченную руку к груди. Его ненависть витала в воздухе гуще дыма. Он попятился к выходу, спотыкаясь о собственную тень. — Сдохнешь здесь… Сгниешь собака..

Я не ответил. Дрожь в пальцах постепенно стихала, оставляя после себя ледяное безразличие. А следом вновь раздались шаги.

Сначала я не поверил слуху. Но звук нарастал — тяжёлые, размеренные удары сапог по камню. За ними — шорох шёлковых одеяний и лёгкий звон оружия. Знакомый звон.

Я поднял голову, не меняя позы. Пальцы непроизвольно вцепились в колени, будто земля уходила из-под ног. По коридору, освещённому дрожащим светом факелов, шли пятеро. Впереди — он.

Критон.

Его плащ цвета воронова крыла струился по плечам, золотая застёжка в виде орла сверкала тускло, как глаз хищника. За ним — четверо стражников в латах, лица скрыты под шлемами. Но я узнал бы его походку в тысяче толп. Медленную, уверенную, словно лезвие, разрезающее воздух.

— Ну что, пёс, — голос его звучал мягко, как шёлковая удавка, — снова кусаешь руку, которая кормит?

Я молчал. Язык прилип к нёбу, сердце колотилось где-то в горле. Гема зашевелилась под кожей, но слабо — будто испуганный зверёк.

Он остановился в двух шагах от решётки, скрестив руки на груди. Взгляд скользнул по моим оковам, по грязному полу, по луже мочи у порога.

— Жалкое зрелище, — продолжил Критон, — я надеялся, ты научишься благодарить за столько лет того, кто тебя спас.

Спас. Слово обожгло, как тогда, когда он вытащил меня из-под обломков. Когда сунул в лицо кусок хлеба и спросил: «Ты будешь убивать для меня, если хочешь жить?». Я был ребенком, а гема стала неуправляемой. И это был единственный шанс, пропитанный местью, чтобы выжить.

— А тебе так нравится спускаться в преисподнюю,чтобы потешить свое Эго ? — мой голос прозвучал хрипло, будто я годами не говорил.

Он рассмеялся. Низко и хрипло.

— Хладнокровие тебе к лицу, Ксанф, — брови Критона изогнулись в изумлении. — Но не забывай, что твоя новая жизнь началась после того, как я спас тебя. И тебе лучше всего научится благодарить тех, кто до сих пор не дают тебе умереть.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Гема вновь забилась в жилах.

Тишина повисла густым пологом. Даже факелы будто перестали трещать.

— У меня есть для тебя важное поручение, — Критон присел на корточки, но по прежнему держал дистанцию. Он знал, что я опасен. Даже не смотря на то, что являюсь собственностью императора.

— Мне плевать на твои поручения, — выдохнул я и сплюнул рядом с решеткой.

— Плевать? — он произнёс это тихо, почти нежно. — Интересно… А что скажет твоя Гема?

Боль ударила внезапно — будто кто-то вогнал раскалённый гвоздь в основание черепа. Я вскрикнул, согнувшись пополам. Гема взревела, вырываясь на свободу, но Критон лишь щёлкнул пальцами.

— Видишь? — он улыбнулся, наблюдая, как я корчусь на полу. — Ты всё ещё моя собака. И будешь гавкать, когда я прикажу.

Я попытался отдышаться, чтобы заглушить боль.

— На севере, у самой границы с Элидой... — Его голос резал воздух, как лезвие по пергаменту. Пальцы нервно перебирали рукоять кинжала за спиной, но я видел это — всегда видел мельчайшие движения сквозь решётку клетки. — В руинах храма Артемиды... — Он сделал паузу, нарочито медленную, наслаждаясь моментом, когда моё дыхание участилось вопреки воле. — ...находится Артефакт.

Слово прозвучало с придыханием, будто священная реликвия. Я ощутил, как Гема шевельнулась под рёбрами — тревожный толчок, будто предупреждение. Цепи на запястьях зазвенели, когда я невольно дёрнулся.

— Оружие, — продолжил Критон, и теперь его губы искривились в подобии улыбки, — способное переломить ход войны.

Щелчок пальцев. Взрыв боли между лопатками заставил выгнуться дугой. Зубы впились в нижнюю губу до крови, чтобы не закричать. Он ждал этого — всегда ждал, пока я подниму глаза.

— Ты доставишь его мне.

Голос ровный, без намёка на сомнение. Как будто говорил с вещью, а не с человеком. Воздух пахнул ладаном с его одежд и моей рвотой от предыдущих «уроков». Гема заныла глухим гулом, требуя ответа на унижение. Но я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в старые шрамы на ладонях.

— Приказываешь рабу... — начал я, заставляя слова выходить ровно, хотя горло сжимал спазм, — ...принести оружие судьбы? — Слюна с привкусом железа напомнила о разорванной губе. — Раньше ты посылал меня за ядами. За головами. А теперь... — Нарочито медленно облизал рану, наблюдая, как его бровь дёргается. — Сам не справляешься, и просишь собачену?

Тень пробежала по его лицу. Рука дрогнула у кинжала — казалось бы, что это крошечная победа. Он ненавидел, когда я напоминал о своей незаменимости.

— Это сделка, Ксанф. — Он сделал шаг вперёд, и свет факела высветил морщины гнева вокруг рта. — Ты выполнишь задание. А я... — Палец с кольцом императора упёрся в прутья, — ...позволю тебе дышать не спёртым воздухом дерьма, а ветром с гор.

Он предлагал свободу.

Слово обожгло сильнее Гемы. Сердце ударило в рёбра, заставив глубже вдохнуть затхлый воздух.

Вспомнился запах сосен на перевале Хельгара. Холодные струи ручья, где мы с отцом ловили форель. Песня сестры, доносившаяся с кухни...

— Какой гарантии? — Выдавил я, чувствуя, как предательская дрожь идёт по рукам. Цепи заскрипели.

Он рассмеялся. Звук, похожий на скрежет камней.

— Если ты вернёшься, то получишь то, что так давно хотел. — Уверенность в голосе заставила сжаться желудок. — Если нет, то сдохнешь, и сделки не будет. Все просто, Ксанф.

Гема взбунтовалась. Кровь прилила к вискам, окрашивая мир в багровые тона. Я увидел его — не императорского советника в пурпурном хитоне, а мальчишку-палача, который когда-то выволок меня из-под трупа матери.

Ту же жадность в глазах. Ту же уверенность, что я снова стану орудием.

— А если найду способ сбежать? — Шёпот сорвался громче крика.

— Попробуй. — Он наклонился, и теперь наши лица разделяли лишь прутья. — Твоя сила работает только через боль. Чужую или свою. — Палец ткнул мне в грудь, прямо в старый ожог от клейма. — А чтобы сбежать... придётся убить много-много людей.

Тишина повисла тяжёлым пологом. Где-то капала вода, отсчитывая секунды. Я закрыл глаза, вдруг осознав вкус надежды на языке — горький, как полынь.

— Ты думаешь, для меня это помеха?

— О нет, мой дорогой Ксанф. Для тебя помеха — сама свобода, о которой ты так мечтаешь. Если твоя Гема не будет получать подпитку, то она тебя просто сожрет. А у меня есть кое-что, что поможет тебе выжить.

В его руках сверкнул браслет. Гема внутри забилась в конвульсиях, словно увидела что-то страшное. Я вдохнул аромат и почувствовал, что это браслет пропитан темной магией, которая могла бы усмирить внутри Гему. Той же магией, которой орудовал Критон, чтобы сдерживать меня в тисках.

Я уткнулся лбом в колени, пытаясь заглушить вой Гемы, требующей мести. Но под рёбрами уже теплилось иное — крошечное, опасное пламя. Шанс.

– Принеси мне Оружие Элиды, – произнес Критон с ледяной четкостью, – и я сожгу клеймо. Ты будешь свободен. Клянусь Стиксом.

Его слова ударили в виски громче любого колокола. Сожженное клеймо. Никогда больше не быть чьей-то собственностью. Никогда больше не слышать:

"Эй, собака!"

Маленькая, но такая дерзкая возможность уйти далеко. Туда, где не знают ни Аргоса, ни Элиды. Туда, где нет воспоминаний о дыме сожженных домов и глаз, полных ужаса.

Но доверять клятве Критона? Это все равно что доверять скорпиону не жалить. Его клятва Стиксом стоила меньше плевка того охранника. Я видел, как он лгал. Как он предавал. Как он сжигал целые деревни, чтобы "преподать урок".

Но… а если? Если это шанс? Единственный за долгие годы рабства. Даже если это ложь, даже если это путь в петлю – двигаться вперед, к призраку свободы, лучше, чем гнить здесь.

Я поднялся. Медленно, скрипя каждым суставом. Выпрямился во весь рост, глядя Критону в глаза. В его взгляде читалось удовлетворение. Он знал, что поймал меня на крючок. Наживка была слишком сладка, даже если отравлена.

— Когда? — спросил я хрипло.

Щелчок. Боль отступила, оставив послевкусие слабости.

— Завтра на рассвете. — Критон уже отворачивался, его плащ взметнулся, задевая окровавленную солому. — Тебе дадут все, что будет необходимо.Ты выдвинешь не один, а в составе отряда Ликарха.

– Где он? – спросил я хрипло, избегая прямого согласия. Признать, что я верю его лжи, было выше моих сил.

Критон едва заметно улыбнулся уголком губ.

– Будет ждать у ворот с отрядом. Коня и оружие тебе выдадут. – Он повернулся, чтобы уйти, его пурпурный плащ взметнулся. – Не задерживайся, Ксанф. Свобода ждет. Но только если ты принесешь мне то, что я хочу. Помни об этом.

Он удалился, оставив после себя запах дорогих благовоний и тяжелое ощущение ловушки, захлопывающейся у меня за спиной.

Мысль о свободе выглядела призрачной ложью. Красивой сладкой ложью. Но я пойду. Потому что даже призрак надежды сильнее этой каменной пустоты. Потому что я ненавидел Элиду почти так же сильно, как ненавидел Критона. И если этот "артефакт" может хоть как-то навредить тем, кто уничтожил мою жизнь… почему бы и нет?

Тишина здесь была не пустой, а наполненной жизнью. Шелест листьев оливы над головой – это был шепот древних сестер. Жужжание пчелы, запутавшейся в чашечке ириса, как услада для ушей, как неторопливая песня. 

Даже легкий ветерок, ласкавший мои щеки, нес на себе ароматы дикого чабреца, мяты и теплой земли. 

Здесь, в Сердце Рощи, спрятанном за полуразрушенными стенами старого храма Артемиды, время текло по-иному. 

Медленнее. Мягче. Без резких углов и громких голосов.

Я чувствовала их. Всех. Муравья, ползущего по коре сосны в двух лигах отсюда. Росу, дрожащую на паутине меж кустов ежевики. Сок, пульсирующий в прожилках кленового листа — ритмично, как кровь в венах. Мир дышал через меня, а я растворялась в этом гуле жизни, таком хрупком и всесокрушающем одновременно. 

“Это не поток, дитя. Ты — русло.” — говорила Миррина мне, чтобы я заучивала это как мантру. 

Голос Миррины всегда возник внезапно, будто ветер принёс обрывок прошлого. Её прохладные ладони на моих висках в тот день, когда я впервые ощутила Хлорис. Дымчатый аромат шалфея в её волосах, смешанный с запахом глины из целебных масок. 

“Магия жизни не подчиняется — ей позволяют течь через себя. Как реке.” — вновь ее голос бился о виски. 

Но реки иногда выходят из берегов. 

Пальцы непроизвольно сжали горсть мха под собой. 

Тот день в оливковой роще — солнце, жгущее плечи, крик раненой совы в терновнике. Я бежала, спотыкаясь о корни, чувствуя, как боль животного бьётся в моей груди вторым сердцем. А потом... Потом проснулась в постели с компрессом из бузины на лбу, а Миррина гладила мои спутанные волосы, приговаривая: — Ты слишком торопишься, пчёлка моя. Надо учиться сдерживать порывы.

Сдерживать. Всегда сдерживать. 

Хлорис дрожала под кожей сейчас, щекоча кончики пальцев. Я закрыла глаза, вдруг ясно ощутив шрам под левой лопаткой — он остался после "несчастного случая" в восемь лет. После того, как разбойники якобы напали на наш дом. После того, как Миррина "случайно" оказалась рядом, чтобы спасти сироту. 

"Ты особенная, Олимпия. Избранная самой природой", — шептала она, обмазывая мои ожоги мёдовым лекарством. Её голос тогда звучал так нежно, что хотелось плакать. 

Сейчас я медленно выдохнула, представляя, как корни деревьев сплетаются в упряжку вокруг. Метод, которому она научила: — Представь клетку из ивовых прутьев. Прочную, гибкую..."

Но иногда мне чудилось, что клетка была построена ещё до начала обучения. Что узоры на стенах пещеры, где мы проводили ритуалы, — не просто символы. Что её постоянные вопросы о моих снах — не просто забота. 

Ветер внезапно стих. Муравей на сосне замер, ощущая моё внимание. Где-то в глубине сознания шевельнулся страх — тот самый, что заставлял Хлорис вырываться наружу буйным ростком. 

*"Контроль — твоё спасение", — звучал в голове гипнотизирующий голос наставницы. 

Я впилась ногтями в землю, снова и снова повторяя про себя: 

Я — русло. 

Только русло. 

Но даже здесь, среди шепота листьев и тепла солнечных лучей, это воспоминание прорывалось сквозь годы, как корни сквозь камень. 

Пламя. Багровые когти, пожирающие ночь. Материнские пальцы, соскользнувшие с моей ладони. Грохот опрокинутой повозки, придавившей чью-то няню. Лязг клинков, звонче моих всхлипов. Потом — ледяные объятия реки, вырвавшие крик из груди. Вода, ворвавшаяся в глотку вместо воздуха. Пузыри, уносившие обрывки детства к поверхности, где уже плясали отражения чужих факелов.  

Я вдохнула резко, как будто вынырнув из тех чёрных вод. Пальцы впились в мох, вырывая клочья зелени вместе с землёй. Амулет на груди — крошечный лук, единственная нить к тому, кем я была до — жёг кожу, хотя всегда казался прохладным. Миррина говорила, что это дар Артемиды. Но сейчас, сжимая его до боли, я вдруг вспомнила её руки, дрожащие над моим телом в пещере у реки. 

«Ты выжила, потому что богиня избрала тебя», — шептала она тогда, а я, семилетняя, верила каждому слову. Верила, не замечая, как её магия, тёплая и липкая, как смола, обволакивает мою душу. 

 Её голос тогда дрожал, как осиновый лист, но я не спросила, отчего на её платье засохли бурые пятна, кошмар прорывался сквозь годы, как сорняк сквозь каменную кладку.  

Мох под пальцами был влажным, будто речная галька в ту ночь. Где-то в глубине памяти мелькнул силуэт в плаще с капюшоном — наблюдавший с берега, пока я тонула. 

— Олимпия? — Голос Миррины, хриплый от возраста и вечного кашля, донёсся из тени портика. Она сидела там на грубой скамье, укутанная в потёртый шерстяной плащ, несмотря на тепло. Её лицо, изборождённое морщинами глубже, чем трещины на храмовых колоннах, было бледным. Но глаза... глаза оставались острыми и добрыми, как у старой совы. — Все хорошо??

Я кивнула, не в силах говорить. Поднялась и подошла к ней. Воздух вокруг Миррины был другим — тихим, усталым. Я чувствовала её слабость, как увядание осеннего листа. Хлорис внутри меня встрепенулась, робко потянулась к ней, как росток к солнцу. Я сжала кулаки, подавив импульс. 

Нельзя. Миррина запрещала использовать магию на ней. Только в самых экстренных случаях. 

— Сядь, дитя, — Миррина указала на место рядом. Её рука, костлявая и бледная, дрожала. — Сегодня... сегодня мы должны поговорить о важном. О самом важном.

Её тон заставил меня насторожиться. Обычно наши разговоры были о лечебных травах, недосягаемых звёздах, легендах богини, которые я слушала с замиранием сердца. Но не о «важном». 

— Что случилось, Миррина? — спросила я, опускаясь на камень. Мох здесь был особенно мягким. Я машинально провела по нему ладонью, и крошечные нежные ростки мгновенно пробились между пальцев, свернувшись в маленькие зелёные спиральки. Я сдёрнула руку, как от огня.

 Контроль. Нужен контроль.

Старая жрица наблюдала за этим с печальной улыбкой.

— Видишь, дитя? Вот она — причина. Твоя сила и твоя судьба.

В её словах звенела сталь, скрытая под мягкой тканью плаща. Я ощутила, как земля под нами задрожала от напряжения. Магия жизни, которую она называла Хлорис, пульсировала в венах, словно вторая кровь. Я сглотнула, чувствуя, как амулет Артемиды на груди стал тяжелее.

— О чём ты хотела поговорить? — прошептала я, стараясь не выдать тревоги.

Миррина наклонилась ближе, её дыхание пахло полынью и старыми травами. В её глазах мелькнуло что-то, чего я раньше не замечала — тень, похожая на паутину, сплетённую из секретов.

— Ты знаешь, — ответила она тихо, — что твоя сила не случайна. Что она... особенная.

Её слова повисли в воздухе, как дым от благовоний. Я почувствовала, как земля под нами зашевелилась, будто пытаясь скрыть то, что знала.

— Да. Ты говорила мне об этом. — мой голос дрожал, но я старалась говорить ровно. — И что я с гордостью должна нести это бремя, во благо народа.

Миррина закрыла глаза, словно собираясь с силами. Её пальцы, тонкие, как ветки старого дерева, сжали край плаща.

Ветерок принёс запах цветущего шиповника и... чего-то горького. Тревога, холодная и липкая, поползла по моей спине

— Ты помнишь тот ужас, что привёл тебя ко мне? — спросила Миррина тихо. — Помнишь огонь, крики, реку?

Я кивнула, сжав амулет так, что металл впился в ладонь.

— Этот кошмар до сих пор преследует меня. Но в последнее время он стал всё чаще посещать мои мысли.

— Это было не просто нападение разбойников, Олимпия, — голос Миррины стал тверже, но в нём слышалась дрожь. — Это была попытка убийства. Твоя жизнь — это тайна, которую мы хранили здесь все эти годы. Тайна, ставшая слишком тяжёлой для моих старых плеч.

Она сделала паузу, глотнув воздух. Её кашель прорвался наружу, сухой и разрывающий. Я протянула руку, но она отмахнулась. Я на мгновение опешила.

— Я не понимаю тебя, Миррина...

— Ты — не сирота, воспитанная храмом, дитя. Ты — Олимпия. Кровная дочь Леонида, царя Элиды. И наследница Оливкового Трона.

Мир резко замер, шелест листьев стих, а пение птиц оборвалось. Даже гул Хлорис внутри меня затих, подавленный оглушительным грохотом этих слов.

Принцесса? Я? Дочь царя?

Это казалось... немыслимым. Нелепой сказкой, которую рассказывают у костра. Кровь отхлынула от лица, а магия внутри запульсировала, как пойманная птица в клетке. Земля под ногами задрожала, отзываясь на мой шок.

Миррина смотрела на меня, и в её глазах отражалась целая вечность. Её дыхание стало прерывистым, а пальцы, сжимавшие край плаща, побелели.

— Это какая-то проверка?

Мой голос дрожал, как натянутая струна, готовая вот-вот порваться.

— Нет, Олимпия. Сейчас самое время узнать тебе правду.

— Но почему? — я вздрогнула и поднялась на ноги. Пыталась контролировать силу,  она не слушалась. От страха и отчаяния, которые переполнял меня, из земли медленно стали появляться корни, сплетаясь между собой.

— Потому что так было нужно, — прошептала она, и её голос дрогнул. — Потому что твоя жизнь... твоя судьба... слишком важны для Элиды.

– Нет… – вырвалось у меня шепотом. – Это… это невозможно. Почему я здесь? Почему…

— Потому что тебя хотели убить, дитя, — перебила Миррина, её глаза горели мрачным огнём. — Твоя мать, царица, заподозрила заговор. Она успела лишь отправить тебя под защиту верных людей, под видом паломничества к храму. Но их настигли убийцы, посланные врагами Элиды... или, возможно, теми, кто жаждал власти внутри самого дворца. Только чудо — и милость Артемиды — принесло тебя ко мне, полуживую. И мы спрятались. Здесь.

Я смотрела на свои руки — руки, знавшие только землю, травы и глиняные черепки.

Эти руки не были похожи на руки принцессы. Этого не могло быть…

— Но... зачем? — прошептала я. — Почему теперь? Зачем говорить об этом сейчас?

Миррина вздохнула, и этот вздох был полон такой усталости, что мне стало физически больно.

— Потому что время настало, Олимпия. Сейчас наши пути расходятся. Я больше не в силах тебя защищать.  — Миррина сделала паузу, откашлявшись. — И ты должна знать правду. Потому что твоя сила... — она указала на крошечные ростки у моих ног, — это не просто дар. Это ключ. Ключ к миру или к войне. Элида слаба без своего истинного наследника. Враги Аргоса, и его коварный царь Критон — рыщут у границ. Твоя сила, Хлорис, дарованная самой Геей, может исцелить земли, дать жизнь, защитить... или стать оружием страшной силы. Ты должна вернуться, Олимпия. Вернуть своё имя. Спасти свой народ. И предотвратить войну.

Земля под нами вибрировала, словно сама природа откликнулась на её слова. Магия внутри меня запульсировала, как сердце, готовое вырваться из груди. Листья на деревьях зашелестели, будто перешёптываясь о судьбах королевства.

Миррина говорила правду. Я чувствовала это каждой клеточкой своего существа. Чувствовала, как сила пробуждается во мне, как росток, готовый пробиться сквозь камень.

— Но я... я не готова, — мой голос дрожал, как натянутая струна. — Я не знаю, что делать дальше. Миррина…. 

— Ты знаешь, — ответила Миррина, её глаза светились в полумраке. — Ты знаешь больше, чем думаешь. Твоя сила, твоя судьба — они всегда были частью тебя. Теперь пришло время принять их.

— Я не могу! — вырвалось у меня, голос сорвался на крик. Казалось, что мной управляет моя магия. — Я не готова. Я… не не понимаю, о чем ты говоришь! Я боюсь… боюсь ЭТОГО! — Я ткнула пальцем в зелёные ростки, которые уже начали виться вокруг моей лодыжки, реагируя на панику. — И моя магия - не оружие!

— Ты — это жизнь, дитя, — прошептала Миррина, ми на долю секунды мне показалось, что Миррина чем-то встревожена. Не из-за моих слов. Она вглядывалась в густую зелень за портиком, туда, где тропинка спускалась к руинам. — И тебе угрожает опасность.

— Но почему именно сейчас?

Она не договорила. Резкий, чужой звук ворвался в священную тишину рощи. Оглушительный лязг железа эхом отражался от кроны листвы. Разъяренный топот нескольких пар ног, грубо втаптывающих нежные побеги.

Я почувствовала, что опасность здесь.

ОНИ здесь.

Не могла объяснить самой себе, кто эти “они” и что за внутренний страх обволакивает каждую жилку внутри. 

Сердце упало в пятки, замерло, а потом забилось с бешеной силой, гоняя по жилам ледяную кровь. Миррина вскочила с неожиданной для её возраста резвостью, заслонив меня собой. Она крепко сжала мои руки в своих ладонях и твердо, практически приказывая мне сказала:

— Беги, Олимпия! Вглубь рощи! Хлорис тебя защитит, — прошипела она, её голос был полон отчаянной силы.

Магия внутри меня запульсировала, как пойманная птица в клетке. Земля под ногами задрожала, отзываясь на мой страх. Ростки у моих ног зашевелились, сильнее проростая вверх, словно живые существа, готовые защитить хозяйку.

Мир замер, превратившись в картину, где каждый звук был слишком громким, а каждый шорох — слишком близким. Птицы умолкли, будто чувствуя надвигающуюся опасность. Даже ветер затаил дыхание, ожидая развязки.

Я смотрела на Миррину, на её изборождённое морщинами лицо, на дрожащие руки, всё ещё пытающиеся меня защитить. В её глазах читалась решимость, смешанная с болью. Она знала, что это может быть наша последняя встреча.

Но я не могла пошевелиться. Из-за деревьев, словно тени смерти, выступили они. Четверо. В грязных кожаных доспехах, промасленных и потемневших от времени, с короткими мечами у пояса, которые тускло поблёскивали в полумраке. Их лица были жестокими, чужими — лица людей, привыкших к насилию и крови. На них не было знаков Аргоса, не было ни единого обозначения, что это именно те люди,  которых говорила Миррина.  Один, не самый крупный мужчина, с глубоким рубцом через весь глаз, усмехнулся, увидев нас, и его усмешка была страшнее любого проклятия. И внутри меня что-то забилось.

Хлорис тянулась в нему, будто бы он нуждался в исцелении. Но я почувствовала что-то еще: что-то страшное внутри него, темное и жаждущая крови.. 

— Неожиданно привалило счастье, — произнес второй мужчина, такой же громила, как и первый, утирая нос рукой. 

— Беги, Олимпия, — вновь приказала мне старуха. — БЕГИ!

Руины храма Артемиды воняли. Не святостью и древностью, а сыростью, плесенью и чем-то еще… горьким, как полынь. 

Запах разочарования, еще до того, как оно наступило. Длинные тени от обвалившихся колонн тянулись, как черные пальцы, хватая за сапоги. Ликарх, этот гнилой зуб Аргоса, фыркнул, плюнув в кусты чертополоха.

— Вот же собака.

Я проигнорировал его. Мои нервы были натянуты, как тетива. Гема под кожей тихо гудела, словно что-то предчувствовала.

– Уходите, осквернители! – голос жещины, с седыми прядями в темных волосах, прозвучал громко и чисто, разрезая мрак. – Это место Под Покровительством Артемиды! Оно не место для осквернения!

Ликарх захохотал, грубо и гулко.

– Святое? Для кого? Для старых ведьм? 

Я увидел рядом хрупкую девушку, которая с опаской смотрела на нас. Что-то в ней было особенное, но что именно, я не мог понять.

— Я пришел за артефактом, — произне Ликарх, сплевывая на траву. — Ты точно знаешь, старуха, зачем мы пришли. Поэтому, отдай, по хорошему, и дело будя.

Женщина не дрогнула. Ее глаза встретились с моими. И в них не было страха. Только презрение и… знание? Я быстро осознал, что она знала о нашем проявлении. 

Однако мой взгляд все возвращался к девушке, которая как мне казалось, не шевельнулась с места. 

— Беги, ОЛИМПИЯ!!— Вдруг завопила женщина. Какое-то мгновение, за которое я мог понять, что внутри этой девчонки таится нечто огромное и сильное. Моя Гема замурлыкала в венах, словно ее тянуло к девушке. 

Девушка рванула ближе к кустам, но ее вновь что-то остановило. 

В это же мгновение старуха взмахнула посохом. Мир сразу же погряз в багровые оттенки. 

Старуха подбежала к Ликарху, попутно делая копии трех жриц: две из них были явные фальшивые, но теперь узнать, где была настоящая жрица - задачка не из легких.

Моя Гема проснулась от такого зова. Боль заструилась по венам, как расплавленный свинец. 

– Ликарх! К стене! – зарычал я, отступая под градом ударов. Первая жрица была рядом, ее посох метнулся к моему горлу. Я рванулся в сторону, чувствуя, как ветер от удара овевает шею.

Я сконцентрировался не на оружии, а на жрице. А если быть точнее, то на ее руке, сжимающей посох. 

“Сожми!” – пронеслось быстро в мозгу.

Гема рванулась наружу. Острая, рвущая боль в моей собственной руке, будто кости ломают. Но эффект был мгновенным. Я видела, как рука жницы сведенной судорогой, пальцы разжались. Посох с грохотом упал. Ее глаза расширились от ужаса и боли.

Рядом уже подоспела вторая жрица, с искаженным яростью лицом. Ее посох уже летел ко мне. Я не успевал. Гема еще клокотала, а боль оглушала. Я сделал единственное, что пришло в голову. Рванул вперед, навстречу ее удара, подняв левую руку, защищаясь.

Посох с глухим стуком ударило по предплечью. Боль пронзила кости. Но Гема, уже разбуженная, отреагировала. Моя кровь, бурлящая от магии, среагировала на удар инстинктивно. Я не формировал оружие. Оно сформировалось само – короткий, кривой кинжал из запекшейся, темной крови, выросший из моего кулака, как коготь демона. 

Я рванул им вперед, почти не целясь.

Кинжал вошел ей в бок. Неглубоко, но достаточно, чтобы она вскрикнула – не от боли, а от омерзения, глядя на кровяное лезвие, таявшее у меня в руке и капающее на камни. Она отпрянула, хватаясь за рану, кровь просачивалась сквозь серую ткань. А после, копия растворилась

Третья жрица. Кажется, была настоящей. Она бросилась к нам напролом. Ликарх, воспользовавшись моментом, рванулся вперед, его меч блеснул в свете факела. Я увидел, как он целится прямо в него.

— НЕТ! — закричала не своим голосом девушка, и это стало её роковой ошибкой.

Произошло нечто странное. Земля ушла из-под ног в тот момент, когда Ликарх одним ударом уложил старуху. Старые толстые лозы плюща, мирно дремавшие у колонн храма, ожили с невероятной скоростью. Они рванулись вперёд, с хрустом обвивая ноги, руки и тела других наёмников. Мужчины вскрикнули от неожиданности и боли. Я видел, как лозы становятся плотными, впиваются в кожу, тянутся к ртам и ноздрям.

Ликарх попытался подойти к девушке, но она отбросила его другой крепкой лозой так, что он разнёс на мелкие осколки стоявшую рядом колонну, врезавшись в неё.

Я стоял и смотрел на девушку. Было видно, что она делает это впервые. Её магия была другой, словно противоположность Гемы. И от этого чувства тревоги внутри я понимал — дело в ней. 

Нет никакого артефакта, за которым послал нас Критон. Есть девушка с необузданной магией, которая ему нужна. 

В следующий миг на нас обрушился сильный дождь с молниями, будто небеса разгневались. Девушка отпустила пленников, но быстро скрылась за листвой, которая вдруг превратилась в колючий плющ.

Дьявол.

Ликарх поднялся на ноги:

— Она побежала туда! — рявкнул Ликарх, и ноги сами понесли меня сквозь чащу.  

Ветви хлестали по лицу, корни цеплялись за сапоги, но я бежал, пока не уперся взглядом в разрушенный алтарь. И её.  

Она сидела, прижавшись к обломкам камня, — худенькая, словно ребенок. Светлый хитон, испачканный в грязи и крови, сливался с бледностью кожи. Глаза — слишком большие, слишком темные — метались между моим мечом, рукой, источающей дымок Гемы, и лицом Ликарха. Её пальцы впились в колени, будто пытались сдержать дрожь, пробивавшуюся сквозь каждую клеточку.  

Мы погрузились в тишину разрываемую хриплым дыханием Ликарха, да стуком собственного сердца, отдававшийся в висках пустотой. И пустотой, что разъедала изнутри, заглушая боль.  

— От нас не сбежишь, детка, — прохрипел Ликарх. А я все всмыстривался в эту девченку. И что в ней такого? Что за магия таится внутри ее жил?

Постепенно в голове началась собираться картина. Ликарх посмотрел на меня. Его пронзающий до костей жестокостью взгляд был встремлен на меня. 

— Э-это... — Ликарх закашлялся, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели. — И это «Оружие Элиды»? Дрянь тощая?!  

Я молчал. Просто смотрел на её вжатые в камень плечи, на слёзы, оставлявшие тропки на запылённых щеках. 

Где величие древней магии? Где сила, способная сокрушить империю?

 Всё рушилось, как песок сквозь пальцы, оставляя лишь горький осадок.  

— Ты... — Голос сорвался хрипотой, будто ржавая цепь. Я шагнул ближе, и она съёжилась, словно пытаясь провалиться в камень. — Ты и есть артефакт?  

Ответом стала лишь сдавленная икота. Ликарх, не выдержав, взревел:  

— Где спрятано оружие, тварь?!  

— Я не знаю.. — прошептала она, и слова растворились в рыдании. — Что вам нужно? Кто вы такие?  

Ликарх рванулся ко мне, глаза пылали ярости:  

— Отвечай, ведьмино отродье, — Ликарх подошел ближе, поднося острие меча к ее шее. — Где артефакт, который ты охраняла?

Девушка просто расплакалась. А я не мог понять, в чем тут дело. Но магия этой девушки… 

Я видел подобные силы у царицы Дионы. Кажется, это была магия Хлорис, дарующая жизнь или отнимающая ее. А после ее смерти, Хлорис будто бы испарилась. Ликарх уже дотронулся лезвием до шеи девушки, как я машинально его остановил Гемой. Напарник взвыл, как побитый пёс, пятясь назад.

— Ксанф, какого хрена?

Но я промолчал. Меньше разговоров, больше дела. Ликарх не обладал каким-то выдающимся умом, но все-же успел догадаться, что дело в девушке, а не в вещи. Я чувствовал его удивление и злость, которая преоблада в сердце. 

— Сукин ты сын, а! — взвыл Ликарх. — Нам обманули! Нас послали за этой пиглей?

— Заткнись. — Моё ледяное спокойствие в голосе заглушило его крик. — Мне нужно подумать.

— Да чего тут думать, а? — взревел напарник, хотя я не считал его таковым. — Она сдохнет в первую же ночь! Проще перерезать ей глотку, и сказать, что жрицы уничтожили артфекат! 

Я повернулся к ней, игнорируя слова Ликарха. Солнце пробивалось сквозь листву, высвечивая синяки на её руках, практически едва заметную дрожь ресниц. 

Как такой хрупкое создание может стать мощным оружием этого мира?Это же.. смешно! Но Критон не смеялся, отправляя нас сюда. Значит, в этой хрупкости есть что-то...  

— Встань. — Я протянул руку, стараясь не смотреть на то, как она вздрогнула. — Нам пора. 

Она не двинулась.. Даже не шелохнулась. Ликарх цокнул зубами, но я уже видел, в чем дело: дело в её страхе, и том, что внутри нее таилось что-то иное. Что-то, заставившее лозы ожить, а небо разверзнуться громом и молнией. 

Что-то, ради чего Критон рискнул всем.  

И ради чего рискну я.

Я понимал, что он прав. Но знал и другое. Эта девчонка — единственное, что у меня сейчас есть. Последний шанс в игре с Критоном. Пусть этот шанс хрупок и ненадежен, но другого не будет.

— Она идёт с нами, — произнёс я ровно, подавляя ярость и разочарование. Гема ныла, но я старательно заглушал ее шепот.

— Если ты не сможешь, то могу я.

Ликарх дрогнул. Его рука с мечом дернулась в ее сторону. Но я был быстрее. Моя рука схватила его запястье, сжимая так, что кости едва слышно хрустнули. Боль в моей собственной раненой руке вспыхнула ярче, но я не отпустил. Гема заурчала на низких частотах.

– Она. Идет. С нами. Живой, – прорычал я, глядя ему в глаза. В них мелькнул страх. Я любил видеть в глазах людей страх, это придавало уверенности. – Понял, Ликарх? Или хочешь, чтобы твоя кровь украсила этот алтарь ?

Он вырвал руку, бормоча проклятия, но отступил. Его псы замерли в нерешительности.

Я повернулся к девчонке. Она смотрела на меня, на мою окровавленную руку, на лицо. Страх в ее глазах сменился… оцепенением? Шоком? 

Я не стал разбираться. Достал из-за пояса толстый кожаный ремень.

– Вставай, – бросил я. – Руки вперед.

Она не двинулась, все еще пребывая в шоке.

– Я сказал, ВСТАВАЙ! – рявкнул я, теряя остатки терпения. Ярость и боль требовали выхода. Я схватил ее за тонкое запястье и резким движением поднял на ноги. Она вскрикнула, едва ли споткнувшись. 

Я накинул ремень на ее запястья, затягивая туго, но не до крови. 

 – Шагай вперед, — легонько толкнул ее вперед. В это мгновение моя сила внутри взвыла новой острой болью, будто бы меня резали изнутри. Я едва ли попытался сохранить стойкость и, стиснув зубы, отшагнул от нее, прибавив:— Попробуешь бежать – верну тебя кусками. Понятно, принцесса?

Последнее слово сорвалось само, с горькой насмешкой. Какая уж там принцесса. 

Скорее всего победный трофей, или разменная монета. 

Она кивнула, еле заметно. Ее губы дрожали. 

 Ликарх и его два дебила смотрели на нее, как на обузу, ведь, никто из нас не представлял, что важный артефакт окажется не просто какой-то вещью, а живым человеком.

– Выдвигаемся, – скомандовал я, подбирая свой меч. Боль в руке и в душе горела ровным, ненавистным пламенем. – Обратно в Аргос.

– Ты знал, не так ли?

Я ничего не ответил. Снова. Лучше было всем, когда я молчал, а не говорил. Либо делал, но молча. 

– Разберемся на месте.

– Откуда тебе знать, что она не врет, а?

Ликарх преградил собой путь. Я видела, как он пялится на девчонку, облизывая губы. 

– Потому что я чувствую магию в ней, которая очень схожа с тем, что описывал Критон. – Я кивнул на девушку, которая шла, опустив голову.

– Он что, решил взять ее в жены?

– Мне все равно, что он с ней сделает. У меня есть приказ: доставить артефакт целым и невредимым. – Я кинул на напарника злобный взгляд, и добавил: – И я выполню этот приказ.

Ликарх что-то пробубнил себе под нос, но все-таки согласился со мной. У него, как и у меня, не было выбора. Он знал, на что я способен и знал, что я человек слова. Поэтому перечить было бестолку. Однако каждый его упрек был похож на правду. Но я цеплялся за эту бесполезность, как утопающий за соломинку.

И эта девушка, ненароком, стала моей соломинкой. Моим проклятым билетом на свободу. По крайней мере пока, а там будем действовать по ситуации.

Мы вышли из руин. Холодный вечерний воздух ударил в лицо. Девчонка вздрогнула. Я толкнул ее снова, в сторону коней.

– Поторапливайся, – процедил я сквозь зубы. 

Девушка встала около лошади совершенно не зная, что делать. Ликарх и его пособники усмехнулись.

– Да она вообще дикарка, – заржал один из них и мне пришлось строго посмотреть в его сторону. Время ускользало сквозь пальцы и нужно было двигаться дальше. 

Я тяжело выдохнул, усадил девушку одним рывком на седло, а следом, залез сам, чувствуя, как каждая мышца ноет. 

– Дорога длинная и скучная. Поэтому, – распрямил повозья, склоняясь к уху девушку, – Попробуй не умереть со скуки по пути. Или от страха. Хотя… – я почувствовал, как девушка дрожит от страха. И как ее магия внутри нее растекается лавой по жилам. Это было любопытное ощущение, и в тоже время, моя Гема начала тихо мурлыкать внутри. Мне пришлось собраться с мыслями и закончить фразу: – тебе, похоже, все равно.

Она не ответила. Только втянула голову в плечи, как испуганная черепаха.

Разговорить ее было совершенно бесполезно. 

Я цокнул языком и сказал:

– Но! 

Мы двинулись обратно на Юг, к моей призрачной свободе, купленной ценой этой жалкой, дрожащей ноши. Гнев кипел во мне, смешиваясь с болью от Гемы и от удара. И с холодной, тошнотворной каплей сомнения: Что, черт возьми, я делаю?

Но альтернативного выбора пока не было. Только пока… я ощущал. Что было слишком прост путь к свободе чер
ез эту девочку, или, поверх ее трупа, что несомненно ставило под сомнения все то, что я делаю.