Защита Лужиной

Конец ноября выдохся в серое небо и лужи, затянутые непрочным первым льдом.

Нюся склонилась над раковиной в углу школьного туалета, сжимая в кулаке скользкий обломок мыла.

Вода из крана шла ледяная – словно прямо с улицы, но Нюся терпела, втирая жидкую серую пену в ладони.

Шариковая ручка протекла, чернила подпортили ветхую ткань внутри портфеля, пару тетрадей, дневник и даже край учебника по геометрии.

Но хуже всего были руки: измазаны, как у той грязнули из детского мультика.

«Ах ты, девочка чумазая, где ты руки так измазала?»

За спиной хлопнула дверь. Нюся резко выпрямилась, выдернув руки из-под струи. Капли упали на пол, оставив темные звезды на светло-коричневом кафеле.

Нюся быстро закрутила кран и замерла, надеясь, что вошедшие не обратят на нее внимания. Но вместо звука захлопывающейся кабинки за спиной раздался шепот, прерываемый сдавленным хихиканьем.

– Ой, Лидка, смотри-ка, кто тут! – прозвучал знакомый голос Светки Виноградовой.

Нюся сунулась в карман за носовым платком, но онемевшие от холода пальцы не слушались. Белый лоскуток выскользнул, упав прямо на мокрый пол.

Она наклонилась, однако сразу замерла: на измятый платочек, блеснув витой пряжкой в желтом свете электрической лампы, опустилась узкая черная туфелька.

– Ну и неряха! – протянула Лидочка Загорская, тряхнув аккуратными светлыми косичками. Ее голос звучал сладко-сладко. Как абрикосовое варенье, которое когда-то присылали Нюсиной бабушке однополчанки из Волгограда.

Лидочка всегда выглядела как на обложке журнала: даже коричневое школьное платье с белым воротничком и манжетами сидело на ней так, будто его сшили на заказ. А уж передник…

Черное кружево по подолу, кармашкам и лямкам было заметно не сразу, но придавало Лидке настоящей, взрослой, элегантности. Какая на картинках про бал Наташи Ростовой в учебнике литературы.

А еще у Загорской был заграничный пенал, невероятный набор цветных ластиков и крошечные дырочки в мочках ушей – дерзкое нарушение школьных правил.

– Отдай, – прошептала Нюся, пытаясь выдернуть платок из-под безукоризненно начищенной туфельки.

Лида приподняла бровь и с ехидной улыбкой повернулась к подружкам. Те угодливо засмеялись.

– Ты что, Лужина, решила чернилами всю школу разрисовать? – Она двинулась вперед, заставляя Нюсю отпрянуть к холодной стене. – Или это новая мода такая? «Грязные ручки»? После уроков как раз собрание. Может, тебе там дадут медаль за грязь!

Чернила, ледяная вода, насмешки, комок в горле. От чувства беспомощности хотелось провалиться сквозь кафель, исчезнуть, как исчезает пар дыхания на стекле. Вот бы стать невидимкой!

Светка с Лариской хихикали, прикрывая ладошками рты. Нюся ощущала, что к ее щекам поднимается жар. Она снова дернула край платочка, но Лидка нажала подошвой сильнее. По белой ткани протянулся некрасивый мутный след.

– Может, еще водички? – Лида наклонилась к Нюсе. Кружево на фартуке вилось, будто живое. – А то ты как лягушка из лужи.

Сейчас они откроют кран и опять ее обольют… Но раздался звонок на урок – громкий, спасительный.

Нюся вздрогнула и резко оттолкнула Лидкину ногу. Пряжка на туфле блеснула, словно насмешливый глаз.

Вырвав платок из-под подошвы, Нюся ринулась к двери, едва сдерживая слезы. За спиной грохнул взрыв хохота: Светка и Лариска, наверное, корчились от восторга. Вместе с ними негромко, но музыкально звенел смех Лидочки.

Чернила на руках уже не казались важными. Гораздо хуже было другое.

Сегодня Нюся поняла: даже школьный туалет не скроет тебя, если ты – дурнушка и неудачница; даже он может стать свидетелем твоего провала, той сценой, где ты – смешная и бездарная актриса без права на аплодисменты.

Или даже на простое сочувствие.

Она выбежала в коридор, стараясь не прикасаться к форме руками. Остановилась, пытаясь прийти в себя и вспомнить, куда дальше. Ага, алгебра.

В ушах все еще звенел Лидкин смех, легкий, как шелест страниц в новой тетради, и острый, как осока. Нюся шагала, думая о том, что осень, может, и «пора золотая», но куда больше – холодная вода, которая, увы, не смывает стыд.

До урока математики оставались считанные минуты. Нюся двигалась медленно – словно муха, увязшая в густом сиропе.

Ей хотелось свернуть в противоположную сторону, туда, где коридор упирался в окно с видом на школьный двор. Там – старые березы, уже почти голые, лишь пара желтых листьев цепляется за ветки, как чьи-то забытые записки.

Она часто смотрела на эти деревья, когда не могла с ходу решить задачу: казалось, они шепчут подсказки на своем собственном, секретном, языке – языке шелеста. И Нюся его понимала. 

Но сегодня березы молчали.

«Почему именно я?» – Эта мысль крутилась в голове, с тех пор как в самом начале сентября Лида «случайно» пролила на Нюсю компот в столовке.

И дальше все пошло по наклонной: спрятанная сменка, бумажки на спине («Лужа», «Жаба в луже утонула», «Дура», «Болото»), а потом эта несчастная мышь…

Нюся сжала мокрый платок в кулаке еще сильнее. Она вспомнила, как тогда замерла, нащупав в портфеле что-то холодное и мягкое. И одноклассники – все они заодно! – замерли, ожидая крика, плача, истерики.

Но не дождались!

Нюся просто достала мертвую мышку за хвост, подошла к окну, приоткрыла, и выбросила в дворовые кусты.

– Ты вообще человек? – фыркнула тогда Светка Виноградова. А Нюся просто пожала плечами. Мышей она не боялась: у бабушки в деревне их было полным-полно. И подумала еще: может, теперь они отстанут?

Но девочки не оценили Нюсину стойкость, их насмешки стали только злее.

А вот Лида тогда впервые не засмеялась. Она смотрела на Нюсю с каким-то новым колючим интересом. Может, злилась, что не смогла напугать? Или завидовала чему-то? Смешно. Завидовать той, что ходит в старых блузках и с вечно растрепанной косичкой.

В классе пахло мелом и мокрыми тряпками. Или это мерещится после туалета?

Нюся села за свою парту, последнюю, подальше от всех, у окна.

Обычно отсюда видно, как воробьи прыгают снаружи по подоконнику. А солнце рисует на темно-зеленой поверхности парты симпатичные ромбики света. Но сегодня стекло запотело, превращая весь мир в размытое серое пятно.

Вскоре в классе появилась и Лидочка. Зашла – и поплыла, грациозно скользя между рядами парт. Ее фартук с черным кружевом напоминал крыло бабочки, а сама Лидочка – балерину на сцене. Как ей это удается?! Некоторые, должно быть, рождаются принцессами.

Нюся достала влажный платок и снова попыталась оттереть ладони, стараясь ни на кого не смотреть. Особенно – на Загорскую.

– Лужина! – Голос Марины Андреевны прозвучал, как резкий удар линейкой по столу. – Вы что там копаетесь?

Нюся вздрогнула и быстро сунула платок в карман передника. Учительница математики стояла у доски, держа раскрытый журнал, словно ружье на взводе. В кого пальнет первым?

Строгий пучок седоватых волос и коричневое платье с выцветшим воротничком не оставляли надежд на милость. А сама Марина Андреевна напоминала Нюсе сову из мультфильма: та же круглая оправа очков, то же умение замечать малейшее движение.

Учительница математики вообще была со странностями. К примеру, ко всем ученикам обращалась исключительно на «вы», даже к младшеклассникам.

Но не нужно принимать это за уважение – так она создавала дистанцию между собой и низшими по положению, снисходила к ним. И вот теперь снизошла и до Нюси…

– К доске. Решаем систему уравнений.

Нюся поднялась, чувствуя, что под жгучими взглядами одноклассников ее спина покрывается мурашками.

Между прочим, в прошлом году, в седьмом классе, Нюся почти стала отличницей. И могла бы и теперь щелкать такие задачи на раз-два-три, если бы от робости не дрожали пальцы.

Марина Андреевна еще хвалила ее за логику: «У вас математический склад ума, Лужина».

Но теперь, когда каждый Нюсин шаг сопровождался хихиканьем с первых парт, даже цифры на доске путались, будто сговорившись с обидчиками.

Мел Нюся взяла левой рукой, пряча за спиной не оттертую от чернил правую. Система заданных уравнений оказалась простой и, если чуть-чуть подумать, сводилась к элементарному: 3x + 5 = 20.

Нюся начала писать «икс равно», но мел скрипнул, оставив неровную линию, и вывалился из пальцев.

– Не торопитесь, – произнесла Марина Андреевна, и Нюся поняла: учительница видит ее волнение и старается подбодрить.

Это немного успокаивало: ну хоть кто-то здесь не против нее.

«Пять переносим с противоположным знаком… Двадцать минус пять равно пятнадцати… Делим на три…»

Мысли текли бесперебойно и четко, однако рука будто жила отдельной жизнью и не слушалась. Ну конечно, Нюся же не настоящая левша! Ее переучили еще в первом классе.

Мел снова выскользнул, упал на пол с громким сухим щелчком. Кто-то из ребят сдержанно засмеялся.

– Продолжайте. – Учительница сама подняла мел, подкатившийся к ее ногам, и протянула Нюсе.

И вот пытка наконец завершена, все выкладки – на доске.

– Икс равен пяти, – тихо выдавила из себя Нюся.

– Верно. Но почему вы сегодня так неряшливо пишете? – Марина Андреевна недовольно указала на кривые строчки. – Садитесь, Анна.

По классу опять прокатились смешки.

На обратном пути к парте Нюся поймала взгляд Лиды Загорской. Та сидела, подперев щеку рукой, и улыбалась так, будто наблюдала за спектаклем, в котором на самом деле и сама играет главную роль.

Конечно, ей-то можно. У нее такое красивое личико… А кружевной фартук… А туфельки… А фигурка…

Все в Лидочке сочетается идеально, даже скромная школьная форма превращается на ней в готовый костюм для выступления на сцене. Вот кто здесь настоящая артистка!

Это ее бенефис, а все вокруг – восторженные поклонники. И каждый – от души рукоплещет.

– Внимание на доску! – Марина Андреевна прервала поток Нюсиного самоуничижения.

Нюся уткнулась в тетрадь, чтобы продолжить записи. Все-таки это урок математики, а не концерт самодеятельности.

Взгляд упал на правую руку, все еще немного синюю от чернил, и Нюся снова достала злосчастный платок. Он почти высох, пришлось украдкой послюнявить уголок.

Тереть было больно, но Нюся увлеклась кажущимся успехом и упорно продолжала. Она содрала бы себе на пальцах кожу – та уже изрядно покраснела, однако тут донесся голос Марины Андреевны:

– Лужина, вы на уроке или в прачечной? Да что с вами сегодня?

Смех волной прокатился по классу. Нюся опустила голову, чувствуя, что отчаянно краснеет. Жар поднимается от шеи к щекам, и остановить его невозможно.

За окном промелькнула стайка воробьев, и в этот момент Нюся им вдруг остро позавидовала: ведь они могли улететь!

Казалось, совсем недавно, всего-то месяц назад (теперь это ощущалось далеким прошлым), на большой перемене, Нюся спускалась на школьный двор.

Осенний воздух пах прелыми листьями и чуть-чуть – дымом из ближайшей котельной. Солнце, пробиваясь сквозь облака, золотило листву и ярко освещало мокрые тротуары, а они зеркально поблескивали в ответ. Вдалеке шумела железнодорожная станция.

Из окон второго этажа школы, приоткрытых по случаю нежданного тепла, доносились аккорды «Бременских музыкантов» – наверное, на уроке музыки слушали пластинку. Тогда только начинался октябрь, и еще не было этого ощущения ужасной безнадежности…

Нюся подняла глаза, посмотрела на затылки сидящих перед ней ребят и подумала в очередной раз, что математические уравнения куда проще людей. В них хотя бы ответ всегда есть. А с этими что делать?

И она вновь постаралась сосредоточиться на классной работе. Цифры послушно выстраивались в стройные ряды, оттесняя обиды куда-то на периферию сознания.

Здесь, в мире чисел, все просто: если икс плюс игрек равно десяти, то игрек всегда будет десять минус икс. Никаких неожиданностей. Без подвохов. Все под контролем. Все хорошо.

Когда звонок наконец разрезал тишину, Нюся украдкой бросила взгляд на свои руки. Чернила почти исчезли, но остались красные полосы – следы ее стараний.

Давным-давно, когда бабушка еще не умерла, она говорила Нюсе: «Не бойся грязных рук, бойся неумелых». Бедная бабушка не знала, что в школе другие правила. И – тут Нюся еле удержалась, чтобы не посмотреть на Лидку – грязь бывает не только на руках.

Бабушки не стало, когда Нюся только-только перешла во второй класс. Теперь она уже ничего не посоветует. И мама болеет…

Нюся быстро покидала учебники и тетради в портфель, чуть ли не пробежала между рядами парт и одной из первых оказалась у выхода из класса.

– Эй, Лужа, – Светка Виноградова швырнула ей в спину скомканный листок. – Сходи домой, помойся!

Нюся не обернулась. Не надо отвечать. Тогда им надоест, и они отстанут. Спускаясь по лестнице в раздевалку, она стараясь дышать ровно, чтобы успокоиться. Завтра будет новый день. А сейчас надо быстро одеться и уйти, пока все остальные еще копаются и никому не придет в голову ее догнать. Уроки труда сегодня отменили, класс отпустили пораньше, и обеда Нюся ждать не станет.

Она уговаривала себя надеяться на лучшее, но где-то в глубине души чувствовала: все только началось.

Едва сдерживая рыдания, Нюся навалилась плечом на тяжелую дверь и покинула школу.

Промозглый воздух пах ожиданием снега, который вот-вот должен был повалить из низких туч. В магазине у дома, как всегда, толпились бабульки в платках и прочий люд – очередь в мясной отдел растянулась до самых дверей.

Но Нюсе нужно в хлебный. Она протиснулась к прилавку, протянула сорок три копейки за батон «Нарезного» и буханку «Орловского» – и вот уже бежит по двору, прижимая к груди авоську с добычей.

По дороге Нюся все-таки отгрызла у батона горбушку. Она делала так с раннего детства, хоть мама тогда и ругалась.

Но сейчас мама этого не видит. Маме сейчас вообще ни до чего нет дела. Она почти не встает.

Родная коммуналка на третьем этаже встретила ее шумом радиоприемника из-за двери соседа-таксиста, Игоря Геннадьевича. В коридоре пахло жареной рыбой и едва заметно – лавандой.

Вера Петровна, видать, снова развешивала у себя мешочки с травами. Она иногда ведет себя странно. И бывает даже грубоватой. Но зато добрая и очень помогает Нюсе с мамой.

Нюся толкнула дверь в комнату: бывшая гостиная с высоким потолком, разделенная двустворчатым платяным шкафом на две части. У окна – мамина кровать, тумбочка, там же небольшой столик, накрытый стеклом, и сервант. За шкафом, рядом с другим столом, письменным, – раскладушка Нюси. И еще у них есть память от бабушки – красивое трюмо из темного дерева.

– Мам, я пришла! – крикнула Нюся, снимая на пороге промокшие ботинки. Придется набивать их газетами и ставить на батарею.

Со стороны кровати донесся дрожащий тоненькой паутинкой голос:

– Хорошо, доченька…

Нюся замерла. Этот «хорошо» прозвучало, скорее, как «плохо», как «опять болит», как «не спрашивай». Она подошла к кровати, наклонилась, всматриваясь в темные мешки под мамиными глазами.

На тумбочке громоздились пузырьки и коробочки с лекарствами, еще больше их было на стеклянных полках серванта. В стерилизаторе поблескивал шприц: утренний укол в прошлом, следующий будет вечером.

– Я суп разогрею. – Нюся завязала фартук поверх домашнего платья. Оно ей маловато, и рукава стали короткими, но для дома сойдет. Перед кем тут красоваться?

Мама кивнула, вновь опуская голову на подушку, а Нюся вынула из старенького холодильника кастрюлю и прошагала на кухню. Она не любила там находиться и поэтому собиралась закончить все дела как можно быстрее.

Поставив кастрюлю на их с мамой кухонный стол, Нюся немного повозилась с одной из двух рабочих конфорок. На другой уже стояла сковородка Игоря Геннадьевича, и в ней что-то шкворчало.

Нюся бухнула свою кастрюлю рядом и принялась размешивать в ней вчерашний суп.

Спасибо соседке тете Вере – та, как и обещала, отдала куриные потроха: «Тебе, Нюсь, навар нужнее. И Томе. А мне – зачем? Сама я их только коту скормлю».

– Спасибо, тетя Вера… – прошептала Нюся себе под нос, хоть соседка сейчас ее и не слышала. Прекрасно понятно, что дело не в «Мне – зачем?». Просто Вера Петровна их с мамой жалеет. Это одновременно и мило, и неприятно – когда тебя жалеют. Но зато бывает полезно. Поэтому приходится мириться.

Картошка немного разварилась, превратив бульон в густую мутноватую похлебку. Нюся принесла из холодильника жареный лук – мама любила, когда суп пахнет «как в деревне». Так его варила бабушка.

Прикрыв кастрюлю крышкой, Нюся убавила газ и вернулась в комнату.

Нарезала хлеб, вынула из жестяной банки несколько мятных пряников, красиво разложила на блюдце. А сверху – половинку вчерашнего бублика за пять копеек, мама такие обожала.

– Ну давай. – Нюся помогла маме привстать и подложила подушку ей под спину.

Мама ела медленно, каждое движение требовало усилия. Нюся глотала свою порцию стоя, прислонившись к дверце шкафа. Раньше мама ругала ее за эту вредную привычку. Но сейчас не до того.

Откуда-то донесся громкий веселый смех. Соседские дети, жившие этажом выше, шли домой по двору. Конечно, скоро же «Ну, погоди!». Нюся с завистью глянула на часы: до вечернего выпуска мультиков еще полчаса, но у нее не будет на них времени.

– Как дела в школе? — спросила мама, протягивая пустую тарелку.

– Нормально. – Нюся быстро собрала посуду. – По алгебре спрашивали у доски, ответила…

И даже врать не пришлось. В дневнике теперь красовались синие кляксы – спасибо растекшейся ручке. Но маме об этом знать не нужно. Как и о том, почему при вызове к доске у Нюси теперь все время дрожат руки.

Отмывая на кухне тарелки, она вспомнила, как два года назад мама сама стояла у этой раковины, напевая «Каким ты был, таким бы и остался…» или что-нибудь подобное. Мама всегда любила песни из кинофильмов...

«Любит», – мысленно одернула себя Нюся. А еще тогда у них было пианино… Правда, Нюся играть не училась, оно было маминым. Теперь вместо пианино – голая стенка, вместо музыки и песен — тишина, прерываемая лязгом шприца о металл стерилизатора и хрустом ломаемых ампул.... Зато намного больше места в комнате.

Нюся немного убралась, протерла пыль и наконец села делать уроки. За бывший мамин туалетный столик; он нравился Нюсе больше, чем письменный за шкафом.

Здесь под стеклом до сих пор лежали открытки с видами на море. Крым, куда они с мамой собирались, о чем любили помечтать, но куда уже, наверное, никогда не поедут.

Нюся раскрыла учебник химии, однако формулы расплывались перед глазами. Она перевела взгляд в окно. Там отражался ее силуэт — девочка в платье и с тетрадью в руках – даже не заметно, насколько платье поношено. Отражение моргнуло ей в ответ мокрыми ресницами.

«Электролиз растворов солей»… – Нюся читала, учила определения, писала уравнения, посматривая, как дремлет мама. За стеной Вера Петровна ругала кота:

–  Барсик, ну что опять на стол прешь!

Все это так привычно. В коммуналке не бывает тишины – только паузы между чужими голосами, шагами, скрипом мебели. Им еще повезло: соседи спокойные, даже таксист.

Покончив с домашкой, Нюся достала из-под кровати коробку с нитками. Думала сшить самодельной кукле платье из лоскутов – все еще не оставленная в прошлом детская забава, и подарить маме на Новый Год.

Игла скользила, невольно повторяя узор кружева с Лидиного фартука. «Хоть здесь у меня получается красиво», – подумала Нюся, затягивая очередной узелок. И вдруг остановилась. Посмотрела на куклу.

И убрала все обратно в коробку, задвинула подальше под кровать. В самом деле, зачем маме кукла? Нужно придумать ей для подарка что-нибудь другое. Но что? И тут ее озарило.

Надо посоветоваться с тетей Верой, наверняка придумает! Мама говорит, она женщина практичная.

Ужинать получилось уже после семи. Оставшаяся с обеда картошка не особенно вкусна, но Нюся охотно доела свою порцию. Суп убрали обратно в холодильник. Завтра на второе Вера Петровна обещала поделиться: «Накрутила фарша с луком, будем куриные котлеты с макаронами».

После ужина Нюся снова помыла посуду, сварила из брикета кисель, немного почитала книжку и повернулась к маме:

– Пора…

Мама покорно повернулась на кровати, подставляясь под шприц.

Нюся достала ампулу, проверила срок годности. Руки не дрожали – она научилась этому быстро. Спирт, вата, укол. Мама даже не поморщилась. «Легкая рука» – так это называют.

– Молодец, – прошептала вдруг мама. И у Нюси сжалось сердце.

Сделав пару глотков теплого киселя, мама обхватила подушку, как ребенок – плюшевого медведя, и снова задремала.

За окном повалил снег, обволакивая двор белой пеленой. Ноябрь – осень только по календарю: она вроде бы еще жива, но уже глубоко и неизлечимо больна, при смерти.

Нюся на цыпочках вышла в коридор. За неплотно прикрытой дверью Веры Петровны горел свет, а сквозь щель доносился голос диктора. Работал телевизор. Нюся постучалась:

– Тетя Вера, можно к вам?..

– Заходи, заходи! – Соседка, в цветастом халате и бигудях, закивала ей, не выпуская из рук вязальных спиц. – Фильм будут показывать. С Фатеевой. Про войну и про физиков. Вроде и врачи твои там есть.

Нюся едва заметно покраснела. Тетя Вера узнала, что Нюся решила стать медиком. Мама рассказала. Ясно.

Старый «Рекорд» негромко гудел, экран мерцал голубоватым светом. Нюся присела на старый диванчик и привычно вжалась в угол.

На экране молодой ученый о чем-то увлеченно спорил с врачом в белом халате, а Нюся завороженно следила за их жестами, невольно представляя себя на месте доктора. Он говорил резко, почти грубо, но, когда камера показала его руки – тонкие, уверенные пальцы – она слегка улыбнулась своим мыслям: да, это те самые руки, которые спасают людей. Вот и ей бы научиться!

А так, конечно, фильм оказался намного больше про войну, чем про ученых и врачей.

– Вот это герои, – вздохнула Вера Петровна, не останавливая вязание. – А мой Степан, кстати, тоже одно время в госпитале работал…

Но Нюся уже не слышала. Она представляла себе, как сама стоит в операционной, в руках – скальпель, она отдает четкие команды ассистентам...

«Мы не имеем права ошибаться!»

Да. Таким должен быть лозунг настоящего врача.

– Ты чего это, девонька, аж обмерла? – обратилась к ней Вера Петровна. – Задумалась?

– Угу.

Нюся вдруг поняла, что работа врача – та же война. Только не с фашистами, а с болезнью. Война за каждую жизнь, которую доктор вырывает у невидимых врагов: бактерий, вирусов, несчастных случаев, всяких врожденных болезней…

Когда фильм кончился, Вера Петровна сунула Нюсе в руку кулечек с леденцами:

– Тоне отнеси. Сахарок поднимет.

Вернувшись в свою комнату, Нюся включила свою настольную лампу и прислушалась к маминому дыханию – тихому и ровному. Леденцы положила на тот столик, что у окна.

Присела на раскладушку, достала из-под матраца потрепанную тетрадь. На обложке выведено: «Биология, 8 класс». Но в школе по биологии у нее давно уже другая.

Эта же… Как-то сама собой она постепенно превратилась в дневник. В личную, тайную тетрадь. Внутри, между страниц со старыми классными уроками и домашними заданиями, лежала вырезка из газеты – статья о Нюсиной несбыточной мечте, медицинском институте. На фотографии – строгое здание с колоннами под высоким портиком; оно казалось Нюсе дворцом.

«После 8 класса – медучилище», — написала она на первой из чистых страниц и подчеркнула три раза. Мамина пенсия в полсотни плюс двадцать восемь рублей по потере кормильца…

Нюся вздохнула. Так они долго не протянут, и продавать уже особо нечего. А в медучилище платят стипендию и берут без экзаменов, нужен только аттестат без троек.

«Медсестра – тоже медик», – убеждала себя Нюся, представляя, как наденет белый халат, будет ставить капельницы, делать уколы. Уверенно, профессионально. Спасать людей. Спасет маму.

Тихонько она пересела к маминому столику и прижала ладонь к чуть заиндевевшему стеклу. За окном горел фонарь, подсвечивая кружащие в черном небе снежинки. Где-то там, за морозной дымкой, были институтские аудитории, библиотеки с толстыми учебниками, врачи, которые не могут позволить себе ошибиться. Они ничего не боятся, смело берут на себя ответственность за жизнь других.

– Когда-нибудь… — прошептала Нюся.

Вскоре она потушила свет и вытянулась на привычно скрипнувшей раскладушке. Представила себе, как завтра снова будет проскальзывать мимо Лиды с ее идеальными косичками, как Светка подкараулит с очередной шуточкой. А потом – магазин, кухонная плита, укол, домашние задания…

– Спи, доча, – вдруг тихо проговорила мама. – Все будет хорошо.

Нюся сжала кулаки под одеялом. Она не плакала. Плакать некогда – завтра снова нужно быть сильной. Она все выдержит и добьется своего.

Как вода, что точит камень: тихо, незаметно, пока не останется гладкой поверхности, на которой уже не держится ни грязь, ни боль.

В комнату попадал свет уличного фонаря. Нюся в полутьме разглядывала трещины на потолке и думала о том, как они похожи на карту неизвестной страны. Неизвестных времен. Или… план ее будущего?

«Сначала медучилище. Потом работа. А там…»

Тут мысль обрывалась – как кино в момент самого интересного. Но даже такая, оборванная на полуслове, мечта грела Нюсю сильнее шерстяного одеяла.

Утром снова будет школа, потом… Ах да, магазин, уколы, картошка … Нет, в этот раз – макароны. Но теперь, когда Нюся приняла окончательное решение, в надоевшей рутине появилась щель. Пока узкая, словно луч света из-под двери. Сквозь нее проглядывало что-то большее: не просто выживание, а путь. Длинный, как коридоры больниц, трудный, как анатомические атласы и латынь, но путь – лично ее, Нюсин, жизненный путь.

– Спокойной ночи, мам, – едва слышно шепнула она в темноту, зная, что та не услышит.

Снег за окном повалил гуще, засыпая двор, крыши, грязные ступеньки подъезда. Нюся спала, уверив себя, что вылечит маму. Завтра. Послезавтра. Через год. Она успеет. Обязательно успеет.

Утро началось с того, что мама не смогла поднять голову с подушки.

Еще не до конца проснувшаяся Нюся засуетилась вокруг. Руки сами вспомнили последовательность действий; за два года такое случалось уже не раз. Но привыкнуть к этому невозможно.

– Тетя Вера! – Она поскреблась в соседскую дверь. – Маме хуже. Я все сделала, но не могли бы вы… Мне надо в школу бежать…

– Иди, иди, я посижу! – Вера Петровна, в вязаной домашней кофте, уже подталкивала Нюсю к выходу. – Негоже в школу опаздывать. Мы тут сами справимся, не впервой.

За ночь немного потеплело, снег сменился холодным дождем. Нюся мчалась по обледеневшему двору, по скользкой тропинке мимо равнодушных, давно облетевших и спящих лип. Шапка съехала на глаза, но Нюся не останавливалась. На самом деле она боялась, что если замедлит шаг, слезы наконец ее догонят.

Не навернулась и не разрыдалась. В школу ворвалась за минуту до звонка. Быстро содрала с себя пальто, кое-как повесила на крючок, выбежала из раздевалки и вдруг заметила: шапка-то осталась на голове. Обычно Нюся засовывала ее в рукав, однако возвращаться в раздевалку уже некогда. Опаздывать ни за что нельзя! Так и побежала на урок, чуть не упав на лестнице.

В класс влетела сразу после звонка. Плюхнулась за парту, с грохотом откинула крышку, перепугала новую соседку, Таню Белову, новенькую с начала второй четверти. Та отодвинулась по скамейке, будто Нюся заразная.

Вот же черт! Еще эта мокрая шапка… Нюся быстро стянула ее с головы и теперь мяла в руках.

– Извини… – прошептала она Тане, соображая, что делать. Не пихать же шапку в портфель. И убрала в парту.

Тут, конечно, пенал выскользнул из еще не высохших пальцев, ручки рассыпались по полу. Не везет так не везет.

Таня фыркнула, но помогать не стала. Хоть и новенькая, но уже поняла, кто в классе – принцесса, а чей «номер восемь, тебя не спросим». Ну и ладно.

– Здравствуйте, дети. Приготовили тетради! – Людмила Павловна, учительница русского, вошла, стуча каблуками по полу. Ее синий костюм, белоснежная блузка и идеальная прическа показались Нюсе образцом порядка. Конечно, ведь училка не бежала под дождем, опаздывая на первый урок…

– Сложноподчиненные предложения с несколькими придаточными… – тем временем объясняла Людмила Павловна и чертила что-то мелом на потертой коричневой доске.

Мел крошился, поскрипывал, оставляя царапины. Тот самый, что был на математике, так и не поменяли. Нюся старательно всматривалась в схему, пытаясь разобраться. Но с тех пор, как мама заболела, концентрироваться становилось все труднее. И все время хотелось спать.

– …и запятая ставится при последовательном подчинении...

Голос учительницы дробился на отдельные слова, не складываясь в осмысленные фразы. Мысли Нюси блуждали где-то далеко, а глаза слипались.

– А теперь диктант!

Нюся встрепенулась и перелистнула в тетради страницу.

Диктант начался с фразы о весне. «Когда первые проталины, словно островки надежды, появляются на снегу…»

Соседка Танька Белова вытягивала шею, пытаясь подсмотреть. Та еще отличница, сама запуталась в пунктуации.

– Не лезь… – прошипела Нюся.

– А ты не списывай! – громко огрызнулась та, и Нюся онемела от несправедливости. Если Людоедка услышит… Но Людмила Павловна (которую школьники за глаза называли Людоедкой) сделала вид, что не услышала.

К концу диктанта Нюсины ладони стала мокрыми от волнения. Проверяя работу, она понимала, что где-то у нее что-то не так, но никак не могла сообразить, где и что именно.

То ли пропустила «что», то ли перепутала «который» с «какой»... Как же проще было учиться в седьмом классе! Ну да. Девочки ведь не всегда ее дразнили… И мама не всегда болела…

А Людмила Павловна ходила между рядами, поглядывая в тетради, и ее шаги заставляли класс вздрагивать. Каждому казалось, что Людоедка сейчас остановится именно за его спиной.

– Лужина, ну что ты опять как курица лапой пишешь? – раздалось над ухом.

Нюся ссутулилась над партой. Учительница ткнула пальцем в слово «солнце»: вместо «л» торчал корявый крючок.

– Извините, я…

– Не извиняться, а заниматься надо. Чистописанием! – процедила русичка и пошла дальше.

Звонок на перемену прозвучал как долгожданная амнистия. Нюся сдала тетрадь с диктантом, остальное убрала в портфель, и тут вспомнила про шапку. Та, конечно, внутри парты ни капельки не высохла. Ну и ладно, дома можно будет просушить. И пора ее все-таки отнести в раздевалку, не таскать же с собой по школе…

– Эй, Лужа! – Светка с Лариской блокировали проход. – Ты специально в шапке пришла? Чтобы вшей не увидели?

В классе раздались смешки.

Нюся молча протолкалась через них на выход. Быстро сбежала по лестнице и избавилась наконец от злосчастной шапки. Пусть и мокрая, но в рукаве пальто она точно на своем месте.

Закрывшись в кабинке в туалете, Нюся разрешила себе подрожать. Даже коротенько всплакнула. Пальцы сами потянулись к карману – там лежал заветный листок с переписанным от руки объявлением о приеме в медучилище. Она вцепилась в него, как в рецепт с лекарством от всех неприятностей.

«Всего полгода», – прошептала Нюся, разглаживая бумагу. Скоро кончится восьмой класс. Нужен аттестат без троек. Скоро начнется другая жизнь. А пока… Она сильная и справится.

Она умылась и вытерла лицо рукавом. Пусть смеются. Пусть тычут пальцами. Скоро эти стены останутся позади, а белый халат скроет все: и чернильные пятна, и мокрые шапки – совсем как чистый снег скрывает опавшие грязные листья.

Уроки сменяли друг друга с упорством воды, капающей из подтекающего крана: медленно, монотонно, с одними и теми же замечаниями учителей, оценками, звонками. Нюся переписывала классную по географии и едва не опоздала на физру – ей показалось даже, что звонок прозвучал слишком рано. Словно и школьные часы тоже торопились от нее избавиться.

В раздевалке тоже пахло мокрой тряпкой. Опять этот навязчивый запах… Нюся даже на секунду напряглась, но вспомнила, что шапка ждет в рукаве пальто, здесь ее нет. Все нормально, дома она ее высушит.

Нюся переодевалась в тренировочный костюм, стараясь не задеть других девочек, когда вдруг острая боль пронзила ее ступню.

– Ой, извини! – Лида прижала руку к губам, но глаза смеялись. Отпечаток кеда остался на Нюсиной ноге, будто метка. Или клеймо.

– Да… ничего… – прошептала Нюся, отдергивая ногу.

– Чего тормозишь? – Лариска толкнула ее в спину, и Нюся ударилась плечом о шкафчик.

«Врезать бы ей»… – возникла вдруг непривычная мысль. Нюся уже сжала кулаки, но что-то остановило. Что-то похожее на страх. Она одна. Они все тут – против нее. Все.

Физкультура прошла под волейбольной сеткой. Нюся ловила мяч так робко и неумело, что даже учитель махнул рукой: «Иди на скамейку, Лужина, только мешаешь».

Так Нюся и сидела, обхватив колени руками, и думала о том, как хорошо бы стать невидимой… А после школы надо бы заскочить в аптеку за марганцовкой и прочим по списку. И можно заодно купить себе гематоген и аскорбинки – не лечиться, конечно, она-то здорова, просто это вкусно. Да и маме не помешает.

На обеде в школьной столовой Нюся замерла с подносом, едва отойдя от раздачи. Ее обычный стол у окна был занят группой старшеклассников, громко споривших о футболе. Или о хоккее – в спорте Нюся разбиралась плохо.

Она растерялась, застыла дурацким столбом, скользя взглядом по знакомым до зубного скрежета плакатам на стенах: «Четверг – рыбный день», «Поел – убери за собой посуду», «Когда я ем, я глух и нем»… И вдруг заметила свободное место.

– К вам можно? – Нюся отодвинула стул от стола, где сидели две девочки из третьего класса. Малышки переглянулись и вразнобой закивали.

Рядом, у соседнего стола, толпились ребята из ее класса и тоже бурно обсуждали спорт. Кажется, все-таки футбол. Спорили о том, кто круче – «Спартак» или «Динамо Киев». Шумели под грохот грязной посуды, которую небрежно составляли на подносы.

– Да ну, этот Блохин…

– А как им «Черноморец»…

– И с углового закрутил! – кто-то из мальчишек так энергично показал подачу, что толкнул другого, и тот задел край Нюсиного стола.

Стакан с компотом покачнулся, по светлой поверхности растеклась некрасивая коричневая лужица. Нюся вскочила, пытаясь поймать стакан, но поздно – лужа уже подползла к краю и закапала на пол.

– Опа! – крикнул девичий голос. – У Лужиной лужа!!

– Мы в Лужниках! – хохотнул тот мальчик, что сомневался в Блохине. Уж не он ли толкнул стакан? Уж не нарочно ли?

Грохнул общий смех. Нюся все еще стояла, глупо сжимая выхваченный из кармана носовой платок, когда мимо прошла Лида со своим подносом.

– Фу, неряха, – громко сказала она, закатывая глаза. – Опять обляпалась. Что за наказанье!

В ушах зазвенело. Нюсе показалось, что от этих ядовитых слов замер весь мир. Даже повариха за раздачей перестала звенеть половником.

Нюся чуть не зажмурилась от ужаса. Все на нее смотрят, все осуждают за разлитый компот, за мокрый пол, за дрожащие пальцы.

Если бы ей не заложило уши, она бы, конечно, услышала, что столовка продолжает жить привычной жизнью, позабыв и о Лидочке, давно вышедшей за дверь, и о футболе, и о пролитом компоте.

Но сейчас каждый воображаемый взгляд жег Нюсю, как уголек.

– Я… я… Это не я… – пробормотала она наконец. И сфокусировала глаза.

Ребята давно унесли свои подносы, оставив после себя крошки и мутные лужицы. А почему их никто не назвал неряхами?!

Нюся села обратно на банкетку, развернувшись спиной к столу. Решила подождать, когда столовая опустеет. Не могла собраться с мыслями, набраться смелости и сил, чтобы выйти сейчас. Вдруг одноклассники поджидают за дверью?

– Девочка, чего сидишь-то? – Школьная уборщица повозила шваброй у ножки стола. – У нас вторая смена через пять минут.

Нюся вскочила и быстро сгребла посуду на поднос, чудом при этом ничего не уронив. Все подрагивало в руках. В стакане плескались остатки компота, который она так и не попробовала. Неожиданно для себя Нюся всхлипнула. И вдруг…

Чей-то голос бросил небрежно над самым ухом:

– Ничего, бывает.

Робко оглянувшись, Нюся увидела старшеклассника, в глазах которого словно бы мелькнуло сочувствие. Дежурный по столовой. Да нет, ей все кажется. Не мог он ее пожалеть. Тоже смеется.

Она окончательно опозорилась. А даже если и нет – это уже не имеет значения. Все равно Лидка найдет новый повод. И все равно придется вечером снова стирать забрызганный компотом передник, сушить на батарее, а утром – гладить.

После последнего урока Нюся вышла во двор. Дождя несколько дней не было, и ветер гнал по асфальту подсохшие листья. Давно сброшенные деревьями и больше им не нужные.

Где-то там, за школьным забором, существовал мир, где люди не смеялись над чужими неудачами. Мир, ради которого стоило все это перетерпеть: и «я глух и нем», и пролитые компоты, и Лидины туфельки с блестящими пряжками. Чтобы потом сбросить все это с себя, как деревья сбросили эти старые листья.

Дойдя до дома, Нюся остановилась у подъезда и задрала голову к окнам своей коммуналки. Через штору их комнаты пробивался тусклый свет. Вера Петровна, наверное, уже ушла к себе, оставив на столе включенную лампу и, по обыкновению, записку.

– Еще чуть-чуть, – прошептала Нюся, сжимая в кулаке ключи. – Меньше года. И все изменится.

Но пока ей предстояло сделать маме укол, выстирать передник, разогреть суп и макароны с тети Вериными котлетами и… Ах да, еще же домашка.

А завтра – снова школа, снова эти ядовитые взгляды, злые улыбки, снова шаги по краю чужого смеха. Но где-то за этим краем Нюсю ждало будущее: прохладный кафель, манящий запах дезинфекции, строгий халат. Она ведь так этого хочет! Ее ждет медучилище и работа, на которой она будет спасать людей, станет настоящим героем. Ради такого будущего можно и нужно стерпеть все.

В субботу уроки почему-то тянулись мучительно долго. Нюся то и дело поглядывала на часы, висящие над доской: стрелка еле ползла, будто увязнув в меловой пыли и неправильных английских глаголах.

Даже последний урок, география, которую Нюся любила, сегодня казался просто бесконечным. Учитель что-то говорил о течениях в Тихом океане, а Нюся представляла себе, как волны времени накатывают на ее жизнь, уносят в неизвестность – то ли к рифам больничных коридоров, то ли к островам маминого выздоровления.

Домой она спешила и чуть не упала, споткнувшись о ступеньку подъезда. На сердце было неспокойно: а вдруг Вера Петровна сегодня ушла раньше? А вдруг маме стало хуже?

Но, вбежав в комнату, увидела: соседка вяжет очередную кофту, а мама спит, укрытая поверх одеяла стареньким пледом.

– Все спокойно, – шепнула Вера Петровна, собирая спицы. – Температуру меряла, тридцать шесть и девять. Давление нормальное. Лекарство дала в три. Ей лучше.

Нюся кивнула, опуская на пол школьный портфель. «Спасибо» застряло комом в горле – благодарить было почему-то неловко. Это ведь словно признавать, что сама Нюся не справляется.

В общем, сказать спасибо Нюся не успела, соседка уже ушла.

В тот вечер, разогрев остатки вчерашнего обеда, Нюся полезла в шифоньер – узкий, с немного покосившейся дверцей.

Завтра экскурсия в больницу с кружком юного медика. Надо выглядеть хорошо. Не в школьной же форме идти, в самом деле. Хорошо бы что-то… такое… взрослое.

Внутри висели платья: два поношенных, темных, и одно – с яркими цветами, подарок какой-то маминой подруги из Ленинграда. Потом взгляд упал на мамину блузку – синюю, с вышитыми у ворота бледно-голубыми незабудками.

Нюся сняла блузку с плечиков и прижала к груди. Та ответила слабым ароматом духов, которые мама использовать больше года назад. Наверное, показалось.

– Некрасиво, – прошептала Нюся, примеряя блузку перед бабушкиным трюмо. Рукава свисали крыльями летучей мыши. Но ведь их можно подшить…

Нюся полезла под кровать за коробкой с нитками, но остановилась: а вдруг мама поправится и захочет надеть ее сама? Отложила блузку, будто боялась сглазить.

– В больницу надо одеваться скромно! – решила Нюся, вытаскивая простое серое платьице, в котором обычно ходила на занятия в кружок. – Там люди страдают, а не наряды разглядывают.

Лежа на раскладушке, она представляла себе завтрашний день: белые стены, халаты, блеск хирургических инструментов, тихий голос врача, объясняющего диагноз.

Волшебное слово «анамнез». Может, покажут операционную? В кружке говорили, что иногда разрешают понаблюдать через стекло. Нюся будет запоминать каждое слово, каждое движение. Надо учиться, когда есть возможность – пусть даже и маленькая, через стекло.

Сон пришел к ней не сразу. Сначала проплывали обрывки: школьная столовая, чужие смеющиеся голоса, мамины руки с синяками от капельниц, лаковые туфли с пряжками. Потом картина переменилась.

Вот Нюся стоит в операционной, однако вместо халата на ней школьная форма. В руках скальпель, который дрожит, как будто сама Нюся больна лихорадкой. На столе лежит пациент. Его лицо скрыто странным куском ткани – почему-то черным и с кружевом по краям, как передник у Лидки Загорской.

«Режьте!» – приказывает доктор из фильма. Все ждут. Нюся неуверенно касается скальпелем кожи. Но вместо крови из-под лезвия текут чернила. А из-под маски раздается смех. Лида, Светка, Лариска?

Нюся в испуге отшатывается, черная ткань слетает. У пациента оказывается три лица!

«Неряха! Неряха! – кричат они хором. – Лужа в луже! Опять все испачкала!» Нюся хочет убежать, но в операционной нет дверей.

Стены начинаются смыкаются, и тут… появляется мама. В праздничной синей блузке с незабудками. Мама берет Нюсю за руку: «Не бойся, доченька, все будет хорошо. Смотри».

Чернила превращаются в реки на карте, а операционный стол – в темно-зеленую школьную парту. На доске четко написано: «Мечты сбываются. Шаг за шагом».

И Нюся проснулась. Стояла ночь. Сон еще висел в воздухе, словно липкая паутина. Нюся потрогала свое лицо – мокрое от слез. Или, может, от пота?

Она привычно прислушалась: мама дышала ровно.

«Шаг за шагом», – мысленно повторила Нюся. Потянувшись к столу, она включила настольную лампу. Тихонько, чтобы не разбудить маму, вытащила из-под матраса свою тайную тетрадь. И написала твердой рукой:

«1. Внимательно слушать. 2. Задавать вопросы. 3. Не дрожать.»

Выключила лампу, убрала тетрадь на место и быстро уснула.

Будильник зазвонил как положено.

Сквозь щели в занавесках пробивался свет уличного фонаря, рисовал полоски на потолке. Еще не рассвело.

Нюся немного полежала, как всегда, прислушиваясь к тихому маминому дыханию. Сегодня очень важный день, ужасно ответственный: экскурсия в больницу, возможность наконец-то увидеть врачей за работой. Не сидя в приемном покое, не навещая маму в палате, а по-настоящему!

Осторожно, чтобы не шуметь, Нюся встала и на цыпочках вышла из комнаты. В квартире стояла тишина: соседка, похоже, еще спала – хотя обычно вставала рано, а сосед еще не вернулся с ночной смены.

Нюся быстро умылась, стирая остатки сна, порошком почистила зубы.  В мутном зеркале отразилось ее лицо: бледное, с синяками под глазами, но сами глаза сияли надеждой.

– Все будет хорошо, – прошептала Нюся, заплетая волосы в тугую косичку.

Вернувшись в комнату, она надела серое платье и подпоясалась ремешком, чтобы казаться взрослее и строже. Очень старалась все делать тихо, а чтобы не включать большой свет, обошлась своей настольной лампой за шкафом.

Сунула в сумку блокнот, две шариковые ручки – синюю и красную – и, на всякий случай, простой карандаш. На прощанье нежно прикоснулась к маминой блузке:

– Когда ты поправишься, мы пойдем гулять. В парк. Или в кино.

Ей показалось, что мама улыбнулась сквозь сон.

Нюся поправила ей одеяло и оставила на столе записку для Веры Петровны: «Завтрак и обед в холодильнике, лекарства в 10:00. Вернусь после обеда. Спасибо». Хотя они и так обо всем заранее договорились, можно было и не оставлять.

Натянула пальто и вышла, прикрыв дверь. Зонтик взяла в последний момент: и потерять боялась, да и пешком идти почти не придется – больше на транспорте, но вдруг все же ливанет...

Двор встретил Нюсю моросящим дождем. Два квартала до Дома пионеров она прошла быстрым шагом – мимо тополей, чьи голые ветви тянулись к серому небу, будто прося о весне. А Нюся повторяла в уме все, что помнила из занятий в своем кружке, чтобы не оплошать, если вдруг спросят.

Под ногами хрустели лужи, не успевшие растаять с ночи, – ясные намеки на приближающуюся зиму. Нюсе вдруг пришло на память, как в прошлом году, после первого ее занятия в кружке юных медиков, мама смеялась: «Ты ведь маленькой даже компрессов боялась!»

Больше Нюся не боится компрессов. Она умеет ставить капельницы манекенам и находить аппендикс при пальпации. И еще – делать маме уколы.

У ворот Дома пионеров уже толпились ребята из кружка. Здесь, конечно же, не было ни Лиды, ни одноклассников – только восемь таких же увлеченных медициной подростков, как сама Нюся.

Девочки болтали о сегодняшней экскурсии, а мальчишки, конечно, обсуждали то ли футбол, то ли хоккей. Почему-то с ними у Нюси все получалось хорошо, никто ее не обижал, все общались на равных. Почему здесь так, а в школе – наоборот? Она не понимала.

Кто-то махнул Нюсе рукой, и она присоединилась к группе, стараясь затеряться в общем оживлении.

– Построились! – Голос Антона Семеновича, руководителя кружка, прозвучал как команда. Бывший военный врач, он носил строгий костюм и говорил отрывисто, будто до сих пор отдавал распоряжения. – Сегодня вы увидите не манекены, а живых людей. Вы увидите, как работает настоящая медицина. Это не учебник, люди действительно страдают. Помните об уважении к боли. Тишина и внимание – ваше оружие в борьбе с болезнью.

Нюся кивнула, поправляя воротник. Где-то в воображаемой глубине воображаемой больницы звенели каталки, пахло спиртом и камфарой. Ее сердце забилось в ритме шагов – сильных, уверенных, тех, что ведут к мечте.

Будто подтверждая Нюсину правоту, противный моросящий дождик внезапно прекратился, и на мгновение даже показалось, что вот-вот выглянет солнце. Однако порыв ледяного ветра выдул несвоевременные мысли из головы, заставив Нюсю поплотнее запахнуть пальто.

Остановка была забита народом. Когда подъехал желтый ЛИАЗик с запотевшими стеклами, ребята затолкались внутрь. Нюся прижалась к твердому боку кассы – прозрачному ящику с монетоприемником и билетной лентой. Автобус гудел, как разбуженный шершень. Заметно пахло бензином.

– Передайте на восьмерых! – крикнул Антон Семенович в сторону кассы. По салону, переходя из рук в руки, поплыли монетки. Нюся поймала мелочь, бросила в щель, покрутила ручку, оторвала голубые билетики. Кинула взгляд на первый, быстро проверила суммы черных цифр, по три справа и слева:

– Не равно… – пробормотала она себе под нос. Второй билетик тоже не сошелся. Но третий заставил ее сердце екнуть: счастливый!

Отделив его от собратьев, Нюся сунула билет в другой карман. Пусть этот будет лично ее. И никакого жульничества: она имеет право выбрать один свой из всех, ведь она заплатила и едет, как все. И вообще, удаче нужно иногда и помогать.

Автобус тронулся от очередной остановки и поехал, иногда подпрыгивая на выбоинах в асфальте. Нюся смотрела в окно, где мелькали лишенные листьев деревья, светофоры, пятиэтажки, витрины, дворы с детскими грибочками и песочницами и мокрыми пустыми лавочками, на которых летом в хорошую погоду обычно сидят старушки.

Антон Семенович рассказывал мальчикам о больничных буднях, но его слова тонули в автобусном шуме. Нюся ловила обрывки фраз: «…строгая стерилизация…», «…первые минуты после операции…».

В кармане ее пальто лежал блокнот с готовыми вопросами: «Как отличить абдоминальный инфаркт миокарда от перитонита?», «Почему швы снимают именно на седьмой день?» и так далее.

– Говорят, нас пустят в перевязочную! – Кто-то из ребят позади тронул ее за плечо.

Нюся кивнула, не оборачиваясь.

Погруженная в свои мысли, она вспоминала, как впервые пришла в кружок после начала маминой болезни. Тогда казалось: если научится ставить уколы, это остановит беду.

Но теперь Нюся знала: медицина – не волшебство, а тяжелый труд. И не все болезни проходят как по мановению волшебной палочки, от первого укола или даже если их лечить долго и по-научному.

Сегодня Нюсе хотелось верить, что где-то внутри стен больницы есть ответ на вопрос, который она не решается задать себе прямо: «Если стану врачом, действительно ли смогу ее спасти?», и что ответ на этот вопрос: «Да!»

В автобусе стало душно. Кто-то приоткрыл форточку, впуская струйку холодного воздуха. Рядом, на освободившееся место, проскользнула девочка из кружка. В руках у нее была «Анатомия человека». Нюся украдкой взглянула на иллюстрации: схема кровообращения, строение сердца. Эти картинки она знала наизусть.

– Ты куда после школы будешь поступать? – неожиданно спросила девочка, убирая книгу в сумку.

– Не знаю еще… – Нюся смутилась, и почему-то не решилась признаться, что собирается в медучилище. – В Первый мед, наверное… Если получится.

– Вот ты даешь! Там же очень трудно. – Девочка вздохнула. – Мне папа говорит, лучше в медсестры… Ты, наверное, в школе на золотую медаль идешь?

Разговор прервал резкий поворот. Автобус притормозил, и Нюся увидела отражение больницы в огромной коричневой луже за окном. Оно казалось таким далеким, почти ненастоящим.

– Смотрите! – Кто-то указал на стайку голубей, взмывших из-под колес. Птицы закружили над дорогой вместе с хлопьями снега, который начал падать – неожиданно, как конфетти из хлопушки в чьих-то невидимых руках. Он ложился в ледяные ноябрьские лужи и не таял.

Нюся потянулась к карману, проверяя, на месте ли счастливый билетик. Бумажка измялась, но так даже лучше. Она незаметно сунула ее в рот, пожевала и проглотила. Безвкусная, но приправленная сладостью надежды.

– Остановка… – начал объявлять водитель, однако ребята, не слушая, уже высыпали наружу. Антон Семенович пересчитал всех по головам и со значением поправил галстук.

Нюся с нетерпением разглядывала больницу. Уже не отражение в луже, а прямо перед собой. Скоро все начнется! Почему-то ей казалось, что именно сейчас она сделает чуть ли не главный шаг в своей жизни.

Неподалеку от остановки их уже поджидала группа подростков из других кружков. Всего набралось человек двадцать. Антон Семенович строго оглядел неорганизованную толпу:

– Строимся! Сегодня вы увидите то, чего нет в учебниках.

Пока ждали остальных, мальчишки из другого кружка затеяли игру: наступать друг другу на ноги, отпрыгивая в последний момент.

– Прекратите! – рявкнул их руководитель, пожилой мужчина в очках. – Вы не в детском садике!

Тем временем Антон Семенович рассказывал о своей первой операции, Нюся повернулась к нему послушать:

– Пацану семи лет удаляли аппендикс. Я тогда студентом был, руки тряслись…

Но его речь прервал шум подъехавшего автобуса. Из дверей гурьбой высыпали ребята с одинаковыми значками Дворца пионеров Москвы. Среди них мелькнуло знакомое лицо.

Нюся машинально шагнула назад, но… Поздно. Дима! Дима Смоляков. Мальчик из ее класса, сын известного хирурга. Они никогда не общались, но он смеялся, когда Лида дразнила Нюсю.

Дима был из другого мира и казался таким же совершенным и недосягаемым, как и сама эта злая девочка, Загорская.

«Из этих двух вышла бы отличная пара», – иногда думала Нюся и закусывала губу.

– Ты чего тут? – буркнул он, заметив Нюсю.

– Экскурсия же… – Она опустила глаза, чувствуя, как жар подступает к щекам.

Дима фыркнул и отвернулся к своим.

«Сейчас начнется», – уныло решила Нюся, сжимая ручку своей сумки. Но одноклассник промолчал.

Подгоняемые колючим ветром, вмиг превратившим размеренно падающий снег в пургу, ребята вошли в больницу. Экскурсию вел врач лет сорока, в помятом халате и с усталым лицом. Сразу же в, приемном отделении, он спросил:

– Кто назовет симптомы перитонита?

Нюся подняла руку раньше всех:

– Резкая боль, напряжение мышц живота, температура…

– Верно, – кивнул врач. – А первая помощь?

– Холод на живот, запрет на еду и воду, срочная госпитализация.

Дима – тот самый мальчик из ее класса – удивленно приподнял бровь.

Нюся сгорбилась, будто пытаясь спрятаться в собственном голосе, уставилась в пол и не заметила, что Дима все еще рассматривает ее, как будто увидел впервые.

 А в самом конце экскурсии, когда группа уже подошла к лифту, ведущему в морг, врач неожиданно предложил:

– Желающие могут спуститься.

Воцарилась тишина. Мальчишки, еще минуту назад подталкивавшие друг друга, замерли.

В этот момент лифт раскрыл двери. Часть ребят отшатнулась.

– Я… я пойду, – выдохнула Нюся. – Можно?

Антон Семенович хмыкнул и одобрительно кивнул. Дима пробормотал что-то неразборчивое – вроде как «Тоже готов», но она уже шагнула в лифт и потому не расслышала.

Холодное помещение с кафельным полом и стенами освещалось яркими лампами. Нюся не смотрела на столы, покрытые простынями – ее больше интересовали инструменты. Врач заметил ее интерес, кивнул с пониманием.

– Планируете карьеру патанатома? Или даже хирурга? – И принялся объяснять: – Вот инструменты для вскрытия, а это…

Нюся делала пометки, держа свой блокнотик на весу и не поднимая глаз, чтобы не видеть накрытое простыней бездыханное тело на дальнем столе. Рука не дрожала. «Это всего лишь учебный процесс», – повторяла Нюся про себя.

Когда поднялись обратно, она случайно глянула на Диму, и заметила, что тот тоже на нее смотрит, но как-то странно. Не с насмешкой, даже не с пониманием, а с изумлением и любопытством – будто на чужую планету.

Нюся быстро потупилась и поспешила пройти вперед, чувствуя его взгляд на спине. «Наверное, решил, что я совсем странная, теперь в школе засмеет», – грустно подумала она, пряча блокнот и ручку в сумку.

Экскурсия закончилась у хирургического отделения. В операционную их все-таки не пустили. Антон Семенович собирал группу у автобуса и снова что-то рассказывал, когда Нюся подошла к нему:

– Можно я одна поеду? Мне нужно быстрее, маме лекарства купить…

Он кивнул, не задавая вопросов. В кружке все знали, как тяжело больна Нюсина мама. И что больше покупать лекарства некому. Это правда.

Но все же Нюся немного соврала: все нужные лекарства она купила еще вчера.

В автобусе на обратном пути она сидела у окна, прижимая сумку к животу. За стеклом мелькали знакомые улицы.

Нюся думала о маминых руках – почти таких же холодных, как кафель морга, но все еще живых. О Лидке – такой злой и… красивой. Вот бы стать хоть немного похожей на нее, чтобы…

О Диме Смолякове Нюся старалась не думать. И о том, как соврала Антону Семеновичу только ради того, чтобы быстрее удрать и не сгореть от смущения, – тоже.

Выскочив на своей остановке, Нюся побежала через двор, стараясь не наступать на полузамерзшие лужи. В кармане звенели монетки – вчерашняя сдача из аптеки.

Нюся уже представляла себе, как завтра в школе Лидка будет кривить губы, а Дима – молча пялиться на «эту Лужу», как на диковинную зверушку в зоопарке.

Ну и пусть. Это не имело значения.

Сегодня Нюся узнала кое-что важное: стены больницы скрывают не страх, а тишину, в которой рождаются решения.

Мама спала. Нюся поставила чайник, аккуратно разложила лекарства. Вытащила из-под матраса свою тайную тетрадь и написала нечто, понятное только ей самой:

«Морг: инструменты, а не мертвые. Швы на трупах. Вскрытие покажет. Не бояться. Никогда не бояться».

После ужина, уколов и прочей рутины Нюся улеглась на раскладушку, чтобы почитать перед сном, но так и не открыла книгу. Она слушала, как за стеной Вера Петровна ворчит на Барсика, и улыбалась своим мыслям.

Конечно, завтра снова будет школа, чернильные кляксы или пролитые компоты, и смех, смех, смех… Злой, но на самом деле неспособный ей навредить. Потому что где-то там, за окном, Нюсю ждал целый новый мир.

Мир, в котором дрожащие руки становятся уверенными и точными, а тихий голос – громким и убедительным. И что-то еще. Какое-то очень важное «еще» случилось сегодня. Большое и хорошее. Но об этом Нюся боялась даже думать.

Ночь расползлась по комнате длинными часами и черными пятнами. Маме опять было плохо. Она металась в полусне, то сжимая Нюсину руку до боли, то отпуская, будто боялась утянуть ее за собой в свои кошмары. И только под утро успокоилась, задышала спокойно и ровно. Тогда Нюся смогла вернуться досыпать на раскладушку.

А когда радио за стеной приглушенно запело: «Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь! Да здравствует созданный волей народов единый могучий Советский Союз!», Нюся только перевернулась на другой бок, шепнув себе мысленно: «Еще пару минуточек». И когда раздалось бодрое: «На зарядку становись!» она снова позволила себе «еще чуть-чуть».

И лишь позже, внезапно подскочив в постели, она поняла: проспала! Глаза слипались, будто веки намазали клеем, а в горле стоял вкус железа – то ли от недосыпа, то ли Нюся ухитрилась во сне прикусить губу.

Включив настольную лампу, Нюся огляделась, окончательно приходя в себя, и вспомнила эту ужасную ночь.

Комната напоминала разбомбленный госпиталь. На столе – ампулы и разбросанные упаковки от лекарств, шприц с иголкой, на полу – лужица чего-то пролитого, и уже впиталась в щели паркета… Кажется, это был чай. Просто чай, крепкий и сладкий.

Нюся заметалась по комнате, спотыкаясь о собственные ноги и шепча себе под нос:

– Где же эти чертовы треники?!

Она перерыла все, что можно, вывалила на раскладушку даже запасные рейтузы, даже старые платья, из которых успела вырасти…

Спортивная форма нашлась в самом нелепом месте – свернутой под подушкой. И невозможно вспомнить, как она там оказалась, но понятно, что Нюся засунула ее туда сама, больше некому.

«Дежурство!» – с отчаяньем вспомнила вдруг она, заметив на настенном календаре обведенную красными чернилами цифру.

Сегодня их класс дежурит по школе: нужно встречать младшеклассников у входа, проверять сменку, убирать в столовой и все такое. Лидка со Светкой и Лариской уже наверняка на месте и злорадствуют: опять Лужина опростоволосилась, опоздала.

Радио тем временем негромко вещало о рекордах хлебоуборочной. Совсем его выключать было нельзя: маме не нравилось просыпаться в тишине, «как в гробу».

Нюся наскоро намазала кусок хлеба маргарином, запила остатками холодного сладкого чая и пожелала все-таки разбуженной ее возней маме хорошего дня:

– Я побежала. Держись, ладно?

В дверях она столкнулась с Верой Петровной, которая шла как раз в их комнату.

– Господи, Нюсечка, ты как призрак! – Соседка всплеснула руками. – Совсем не удалось поспать?

– Опаздываю! – Нюся попыталась протиснуться мимо, но Вера Петровна загородила проход.

– Погоди, погоди! – Сунула ей в руку свернутый из газеты кулек. – Сухариков возьми. Ржаные, с солью, как ты любишь. На переменке съешь.

Выскочив на улицу, Нюся побежала, в одной руке портфель, в другой – кулек с сухариками. На ходу запихнула его в карман.

Осенний воздух был влажным и стылым. Торопясь по тротуару, Нюся то и дело поскальзывалась – то на обрывках листьев, прилипших к мокрому асфальту, то на каких-то ледышках.

На перекрестке затормозил грузовик, обдал ее брызгами из лужи. Водитель высунулся из окна и что-то крикнул. Но Нюся уже мчалась дальше.

У памятника Ленину – того самого, где их пионерами на день рождения вождя ставили в почетный караул, – стайка воробьев клевала какие-то крошки.

«Надо же, кто-то так рано утром насыпал», – мимоходом подивилась Нюся и вдруг вспомнила, как в третьем классе они с мамой кормили на этом месте голубей.

Мама тогда смеялась: «Смотри, как наворачивают! Прямо как – ты грибной суп!» Странно, тогда Нюся действительно любила грибной… И сметана не казалась роскошью.

Как со временем меняются вкусы. И обстоятельства. Как вообще все меняется. Сейчас мамин смех казался эхом из другого мира.

Резко свернув за угол, она таки навернулась на этих дурацких мокрых листьях. Портфель распахнулся, вывалив и тетради с учебниками, и пенал, и спортивную форму.

– Черт-черт-черт! – шипела Нюся, сгребая вещи.

Форма, конечно же, оказалась в луже. Нюся попыталась ее отряхнуть, но на футболке остались грязные разводы. А как еще могло быть?! Именно сегодня… Ну да, беда не приходит одна: и опоздать, и перепачкаться…

 «Теперь ужас как засмеют», – мелькнуло у нее в голове, но думать было некогда.

Когда Нюся, запыхавшись, пролетела через школьный двор, звонок еще не прозвенел. Есть шанс! У входа копалась опаздывающая малышня, показывала дежурным сменку. Нюся, протиснулась мимо них и услышала:

– О, Лужа приплыла!

Голос Лиды.

И Нюся почувствовала, как мокрая ткань школьной формы противно липнет к спине.

Школьный коридор был залит светом электрических ламп. Где-то вдалеке звенел смех младшеклассников, из столовой тянуло запахом чуть подгоревшей манной каши. Это сегодняшний школьный завтрак. Фу. Будь у Нюси время поесть – наверняка потом тошнило бы.

Лидка с верными подружками стояла у раздевалки. На их рукавах алели повязки дежурных, а взгляды остротой могли бы посоперничать со скальпелями.

Нюся судорожно рылась в портфеле: а где же ее повязка? Пропала. Видимо, выпала из портфеля и осталась лежать на асфальте.

Карман пальто топорщился от кулька с сухариками. Они похрустывали, словно напоминая: даже в такой суматохе находится место заботе, есть кто-то, кто желает тебе добра.

– Лу-у-ужа-а! – Лида растянула это короткое слово, будто размазывая его по стенам. – Сейчас проверим и руки, и уши, как у первоклашек! И кстати, ты почему не на дежурстве? Особенная что ли? Где твоя повязка?

Светка и Лариска выстроились живым заслоном, еще и за руки взялись, словно собираясь водить хоровод. Нюся попыталась прошмыгнуть между Светкиным локтем и шершавой штукатуркой стены, но Лида шагнула вперед, загораживая путь.

– Не пустим! – Светка толкнула Нюсю в плечо, заставляя отступить. – Ты же не дежуришь. Вон, даже повязки нет! Давай, показывай руки. И уши. С грязными в школу нельзя!

Девочки захихикали.

– Мы не в детском саду, – сквозь стиснутые зубы процедила Нюся, чувствуя, как дрожь поднимается от коленей к горлу. Где-то в стороне хлопнула дверь, но помощи ждать не приходилось. – Пропустите.

– Ой, храбрая! Сменку покажи! – Лариска вырвала из Нюсиных рук портфель, расстегнула замочек и фыркнула, тыча пальцем в грязную футболку. – Это ты вчера в морг сходила? Руки-то потом помыла?

– Фу-фу-фу! – Девочки сморщились, затыкая носы, а у Нюси неприятно заныло в груди: откуда они знают про морг? Ну конечно… Он им рассказал… Смеляков. И когда успел-то?

 Звонок на урок прозвенел, разрезая воздух ударом хлыста. Лида фальшиво ахнула, прижимая ладошку к груди:

– Опаздываешь, Лужина! Теперь объяснительную будешь писать. Марьванна тебя к директору отправит! И на педсовет!

Слово «педсовет» оказалось последней каплей. Нюся вырвала у Лариски свой портфель, отпихнула в сторону Светку.

Портфель ударил Светку по колену, та вскрикнула, но Нюся уже рванула по коридору. Сердце колотилось в такт шагам: тук-тук-тук, будто просилось наружу.

«Объяснительную! Я вам напишу! Я про вас напишу!» – бились в Нюсиной голове яростные мысли.

И вдруг – подножка. Кто-то метко подставил ее Нюсе из-за угла. Пол ушел из-под ног, портфель едва не вылетел из рук.

Внезапно кто-то крепко схватил Нюсю за плечи. Мир перевернулся, и вместо холодного линолеума школьного коридора перед глазами оказалась грубая синяя ткань ученического пиджака.

Нюся уткнулась носом в чужой карман. Ну вот, теперь на лбу останется круглый отпечаток от алюминиевой пуговицы. Если потереть такой о побелку, а потом под глазом, можно нарисовать фингал, получится натурально, она видела, как делают это мальчишки.

Может быть, и ей стоит нарисовать, а в объяснительной написать, что девочки ее побили? Кого тогда вызовут на педсовет? А, может, и в РОНО, и на учет в милиции могут поставить. Хочешь, Лидочка, в милицию?..

– Ты куда летишь, Лужина? – Низкий голос прозвучал прямо над головой.

Она попыталась отпрянуть, вдохнув какой-то неясно волнующий запах, что-то как будто знакомое... Подняла голову и увидела Диму. Его глаза, обычно насмешливо прищуренные, сейчас смотрели поверх нее на девочек. Сжатые губы, резкая линия подбородка – все выдавало в Смолякове недовольство. Руки – сильные и уверенные, как якоря в бурном море, все еще держали Нюсю за плечи, не позволяя упасть.

– Почему опаздываешь? – спросил он строго, но без издевки. – И на дежурство в столовую не пришла.

Говорит вроде бы ей, а смотрит мимо.

А вообще – он же старший по дежурству!

Нюся открыла рот. Оправдания – про маму, про Веру Петровну, про грузовик, про грязную спортивку и почему-то про воробьев – вертелись на языке. И рассыпались, как бусины, сорванные с нитки. Вот бы пожаловаться и на Лидкину банду…

Минуту назад она собиралась вывалить в объяснительной, как ее обижают, а теперь поняла, что не может себя заставить стучать, как будто она ябеда. Просто не может – и все тут.

И вместо потока гневных слов наружу вырвался лишь жалкий всхлип. Щеки залил жар, будто их подожгли.

«Почему я опять как дура»… От этой мысли Нюся передернула плечами.

– Иди в класс, – мягко сказал Дима. И придержал ее снова, словно проверяя, устоит ли на ногах. И тихо, практически на ухо, добавил: – Скажешь, что была на дежурстве в столовке, ясно?

Кивнув, Нюся поспешила на урок. Перед лестницей обернулась, бросила взгляд на этих. Лида и Светка замерли. Будто застыли. Будто их заморозило. Можно подумать, что Дима Смоляков был не одноклассником и не старшим дежурным, а директором школы. Лариску вообще не видно, спряталась за подружек.

Дима скрестил руки на груди:

– А вы чего встали?

Лида фыркнула, но потянула Светку за рукав.

«Стерва!» – прочитала Нюся адресованное ей по губам, но это уже не имело значения. Она побежала по лестнице вверх, больше не оглядываясь.

Его слова «Скажешь, что была в столовой» – это же обман. Но разве у Нюси есть выбор? Теперь она не может подвести Диму и должна сказать именно так.

В кабинете биологии классная руководительница Мария Ивановна, поправляя очки на переносице, уже выводила мелом на доске тему урока.

– Лужина! – Учительница обернулась, чуть не задев рукавом только что написанное слово «митохондрии». – Где ты пропадала?

– Я… – Голос сорвался. Нюся сглотнула, пытаясь выдавить из себя нужное. – Ну… Я в столовой… дежурила. Проверяла чистоту столов.

Мария Ивановна хмыкнула, окинув ее взглядом с головы до ног — раскрасневшуюся от бега, с растрепанными волосами и дрожащими руками.

– Садись. После уроков зайдешь ко мне.

Вот и привычная парта. Твердая надежная скамейка. Задний ряд, никто из одноклассников на тебя не смотрит, а сама ты видишь только затылки. Если, конечно, они не оборачиваются…

Нюся отодвинулась подальше от соседки по парте, Таньки Беловой, и уткнулась в тетрадь, стараясь не смотреть на Лиду, которая что-то шептала Светке, тыча в Нюсину сторону ручкой.

Плечи все еще ныли от Диминых пальцев. Наверное, еще и синяки останутся. И от пуговицы…

Нюся потрогала лоб. Но все же лучше, чем падать носом в пол. Она потерла плечо, словно стирая с него следы сегодняшнего утра. Однако ей все равно казалось, что тот полузнакомый запах до сих пор держится в носу. И напоминает о том, как бывает здорово неожиданно оказаться прижатой к чужой груди. Пусть даже и холодная пуговица при этом больно втыкается в лицо.

Оказывается, в школе может быть кто-то, кто не смеется, когда тебе ставят подножку и ты падаешь. И даже ловит тебя, помогает, не дает удариться об пол.

Проходя мимо спортзала на большой перемене, Нюся услышала за спиной:

– Эй, Лужина!

Дима стоял, прислонившись к стене, и держал в руке держал красную повязку.

– На, это твоя. Лежала у входа.

Нюся молча кивнула. Слова благодарности застряли у нее в горле.

Дима тоже больше ничего не сказал. Только когда Нюся уже разворачивалась уйти, бросил вдогонку:

– А ты молодец. Не боялась в морге.

Нюся остановилась, не в силах поверить услышанное. Обернулась – но он уже уходил, засунув руки в карманы. Ученический пиджак обтягивал Димины плечи, будто подчеркивая их ширину.

– Спасибо, – прошептала наконец Нюся. Но он, конечно, не услышал.

Уроки пролетели как в тумане. На географии Нюся машинально чертила контуры материков, а перед глазами стояли плитки кафеля из морга – такие же холодные, как ее страх. И такие же однообразные, как школьные будни.

На химии, смешивая растворы, Нюся вдруг представила себе, как ядовитая Лидина улыбка растворяется в пробирке, оставляя за собой прозрачную жидкость. И никакой лакмусовой бумажке ее не обнаружить!

А когда прозвучал звонок с последнего урока, Нюся, собирая портфель, услышала за спиной шепот:

– Слышала, Смоляков за нее заступился? Может, она ему нравится?

– Кто, Лужа?! Да брось, он же с Лидкой Загорской дружит…

Нюся резко захлопнула крышку парты. Эти сплетни были хуже открытой насмешки. С подчеркнуто безразличным лицом она вышла в коридор и только там ускорилась и буквально влетела в кабинет биологии. Мария Ивановна, классная руководительница и по совместительству учительница биологии, что-то писала в толстой тетрадке.

– Садись. – Нюсе указали на стул. – Так почему не была на дежурстве? Отвечай честно!

Нюся сжала кулаки под столом. Сейчас. Сейчас она все выложит. Про Лиду, про подножки, про маму… Но губы будто склеились, и размыкать их было очень трудно.

– Я… – Голос дрогнул. – Ну я… помогала в столовой… старшему по дежурству…

– Ладно, – кивнула Мария Ивановна. – Не буду ставить тебе опоздание. Но в следующий раз постарайся не опаздывать. Иди.

Попрощавшись, Нюся быстро выскользнула за дверь.

«Уф, пронесло!» – подумала она. Было немножко стыдно, что пришлось соврать.  Но Дима же сам предложил? Нельзя его подставлять, это было бы несправедливо… Вообще, неважно, правду сказала классной Нюся или нет, главное – что Дима хотел ей помочь. Сам захотел!

Мысли скользнули дальше в прошлое. Как он сказал, что Нюся молодец и что она не испугалась в морге. Подумаешь, морг! Было бы чего бояться… Хотя странно: все-таки это такое холодное и неприятное место, да и на улице – конец ноября, снова валит снег и замерзли все лужи, а вот Нюсе тепло. Просто от мыслей о том, что случилось.

Она шла домой и по одному доставала из кармана ржаные сухарики, о которых вспомнила только теперь, и на каком-то из них вдруг осознала, что сегодня впервые за долгие месяцы школа не показалась ей клеткой или даже тюрьмой. Несмотря на все подножки, насмешки, сплетни. Осознала – и широко улыбнулась.

Декабрь затянул школу в морозное марево. В преддверии Нового года окна классов украсились самодельными бумажными снежинками, а школьные коридоры – гирляндами из цветной бумаги.

После урока биологии, протискиваясь через толпу у шкафчиков, Нюся услышала за спиной знакомый голос:

– Лужина!

Дима Смоляков стоял, прислонившись к стене с видом человека, которому надоело ждать.

Похоже, что его отпустили с биологии. А почему? Ведь не прогулял же он... А древесная пыль на пиджаке откуда? Наверное, из мастерской... Он чинил парты? Вместо урока?

А-а-а… Он готовит реквизит к новогоднему спектаклю! Декабрь же! Некоторых мальчишек снимают с уроков, чтобы подготовить школу к праздникам. Понятно…

В руках Дима сжимал папку с бумагами и сверток, из которого торчали головки кистей с облезлой щетиной.

– Слушай, Лужина. Тебя назначили после уроков помогать редколлегии.

Нюся замерла: стенгазету делали раз в месяц, но ее туда никогда не звали; разве что в четвертом классе один раз доверили клеить уголок «Юный натуралист», да и то лишь потому, что все отказались.

– Но я… Я не умею рисовать… – забормотала она, с отчаянием ощущая, как под формой вспотела спина.

– Нестрашно. В учительскую приходи.

Дима повернулся, даже не дожидаясь ответа, и растворился в коридоре, оставив ее стоять с колючим ежиком тревоги в груди.

Учительская всегда вызывала у Нюси трепет: место, куда школьники по своей воле попадают редко – разве что пошлют за журналом. Или вот, редколлегия.

Нюся робко приоткрыла дверь, а ей навстречу уже выходил Дима, нагруженный рулонами ватмана, деревянными рейками и банками гуаши, которые грозились выскользнуть из его рук.

– Чего встала? Помогай!

Нюся послушно подхватила часть рулонов и большую пачку трафаретов.

Кабинет труда для девочек, обычно содержавшийся в образцовом порядке, сегодня напоминал разграбленную швейную мастерскую. На большом столе для кройки, пол рядом с которым уже успели заляпать краской, Лида с подружками выводили заголовок стенгазеты: «С Новым Годом!»

Когда требовалось писать красиво, это всегда доверяли Лидочке Загорской – ведь у нее каллиграфический почерк. Золотая краска, достойная ее красоты, ярко поблескивала под лампами дневного света.

Рядом Коля Семенов, высунув от усердия язык, чертил линейкой границы колонок, Олег закрашивал акварелью флажки, а Сережа Кропоткин, прищурившись, вырезал звездочки из конфетной фольги. В углу были свалены рулоны цветной бумаги, а на полу рассыпаны обрезки, как будто прошел бумажный листопад.

– Делаем транспарант для лыжных соревнований. – Дима развернул на соседнем столе куски алой ткани. Она легла волнами, будто река из революционного знамени. –Межшкольных. Сшивать будем на машинке.

Нюся кивнула. Ножная швейная машинка здесь была точь-в-точь как их с мамой домашняя: черная лакированная станина, блестящее колесо с ручкой, железная педаль. Проведя пальцем по холодному металлу, Нюся вспомнила, как мама, еще до школы, учила ее заправлять нить.

– Вот схема. – Дима положил перед ней Нюсей листок бумаги с эскизом. – Швы нужны встык, чтобы не топорщилось. Справишься?

– Справлюсь, – ответила Нюся тверже, чем ожидала. Пальцы сами потянулись к катушке с нитками – красными, чтобы слились с материалом. Она ловко заправила машинку, проверила натяжение, примерила фрагменты ткани. Педаль скрипнула под ногой, игла затанцевала, оставляя ровную строчку. Куски быстро срастались в единую ленту – один за другим.

– Ого! – Дима присвистнул, наблюдая, как полотнище растет, будто живое. – Ты где так научилась? На трудах?

– Дома… – Нюся покраснела, не отрывая глаз от шва. – Мама раньше на дому подрабатывала.

Лида, услышав это, фыркнула:

– Тоже в портнихи пойдешь, Лужа? Ты же кривая!

– Зато не ляпает, как некоторые, – бросил Дима, спокойно размечая рейки.

Лида смолкла, поджав губы.

«Ага, так вот кто автор этих клякс на полу», – не без злорадства отметила про себя Нюся.

Работа кипела. Как маленький паровоз, тарахтела швейная машинка, а Нюся ловила ритм: скрип педали – тихий шорох ниток – ровный шов. Она почти забыла о присутствии других и вздрогнула, когда Дима положил руку ей на плечо:

– Тут подправь. Край съехал.

У него были теплые пальцы. Нюся кивнула, распоров участок шва, и заново провела строчку.

В голове всплыл случай из детства: как она впервые села за машинку, и у нее ничего не получалось, но мама не ругалась, а приговаривала: «Ошибки перешивают, а не выбрасывают».

Странно так звучит: «перешивать ошибки». Но правильно. Все разрезанное можно зашить, а неправильно сшитое – распороть и перешить заново.

– Лужина, синий карандаш у тебя? – крикнул Сережа, по трафарету выводивший буквы, но Нюся его не услышала. Она будто вернулась в свою комнату, где под бормотание радиоприемника когда-то шила куклам платьица из обрезков.

– А, нашел! Туточки он! – весело ответил сам себе Сережа.

К вечеру все полотна для транспарантов были готовы: по шесть метров алого полотна, аккуратно сшитого встык. Надписи успели нанести только на два из них – и разложили сохнуть.

Дима развернул последний из сшитых, проверил:

– Ровно как. Молодец!

Нюся уже почти решилась сказать, что тоже хочет рисовать буквы, сшивать-то ведь уже нечего. В этот момент он протянул ей ткань – и не сразу отпустил, так что их пальцы случайно коснулись. Пока Нюся смущалась и заливалась краской, Дима словно угадал ее мысль:

– Завтра будешь обводить буквы. По трафарету.

– Я… я могу и без трафарета, – вырвалось у Нюси. Она тут же пожалела о словах, но Дима усмехнулся:

– Вот и покажешь.

Дорога домой пролетела незаметно. Нюся шагала, расправив плечи, хотя руки ныли от усталости. В кармане лежал маленький кусочек материи — Дима «не заметил», как она отрезала лоскуток на память.

– Мам, мы сегодня плакаты шили, транспаранты! – Нюся протянула матери алый треугольник. Та слабо улыбнулась, потеребила ткань исхудавшими пальцами:

– Красивые, наверное… транспаранты… Ты у меня умница. А с кем?

– С Димой Смоляковым. – Нюся вдруг стала пунцовой, почти в цвет ткани, и убежала умываться. Мама долго смотрела на закрывшуюся за ней дверь комнаты. Взгляд ее затуманился, по лицу блуждала рассеянная улыбка. А Нюся тем временем яростно мылила руки – словно это могло помочь от смущения.

Перед сном она прислушивалась к скрипу деревьев за окошком: поднялся ветер, стряхнул с ветвей налипший снег, принес новый. К утру опять все заметет.

Завтра предстояло обводить буквы и терпеть злые Лидкины взгляды. И ни за что – слышите, ни за что! – не показывать смущения, когда Дима проходит рядом, говорит, смотрит и тем более – кладет руку на Нюсино плечо.

И пусть снова, как было сегодня, шутит Сережа – ведь Дима так неожиданно хорошо смеется… Пусть никто не обращает на Нюсю внимания, пусть она станет невидимой. Для всех, кроме него. Нет, для него – в первую очередь! Похоже, Нюся немного запуталась в своих желаниях, как это часто бывает перед самым сном.

В любом случае, она – не бестолочь какая-нибудь, а человек, который умеет превращать лоскуты ткани во что-то целое.

Так же она сошьет свою будущую жизнь. И, может быть, когда-нибудь тоже станет хирургом, и будет зашивать людей после операций, тоже… На этой мысли Нюся наконец уснула.

Ветер унялся. За окном спокойно падал снег, укутывая спящий город, погружая его в белоснежное молчание.

Кабинет медицинского кружка, расположенный на втором этаже Дома пионеров, насквозь пропах странной смесью запахов аптечного спирта, старой бумаги и пластмассовых учебных муляжей. По крайней мере так казалось Нюсе.

Она сидела у окна и старалась не смотреть на часы. За стеклом неспешно темнело, снег падал густыми хлопьями, заваливая двор. По дороге проезжали редкие автомобили с уже зажженными фарами. Последние десять минут Нюся медленно и сосредоточенно складывала и перекладывала туда-сюда предметы на столе: тетрадку, ручки, пинцеты, шприцы, резиновые жгуты, бинты – словно пыталась достичь некоего эстетического совершенства.

На самом деле она ждала. Сегодня в кабинете собрались ученики всех возрастов. Антон Семенович обещал кое-что интересное: сказал, что приедет гость из Дворца пионеров.

– Внимание! – Руководитель кружка постучал металлической линейкой по столу, заставляя смолкнуть даже Лену, которая вечно шепталась с каждым, кто неосторожно сядет рядом. – Сегодня к нам присоединится ученик из кружка при Дворце пионеров. Они ездили в военный госпиталь, и он поделится с нами своим опытом.

Дверь скрипнула – и Нюся замерла.

В проеме стоял Дима Смоляков. Но не тот Дима, который неделю назад помогал ей шить транспарант в заляпанном краской кабинете труда, а какой-то другой – в темно-синем пиджаке с приколотым на лацкане значком Дворца Пионеров, с аккуратно зачесанными волосами и лицом, которое вдруг показалось Нюсе намного взрослее. Его ботинки блестели, будто только что нагуталиненные, а в руках Дима держал папку, перевязанную тонкой бечевкой.

– Добрый вечер, – обратился он ко всем сразу и обвел взглядом комнату. Нюся почувствовала, как кровь ударила в голову и щеки стали горячими. Наверняка еще и предательски вспыхнули. Ее пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки.

Дима начал рассказывать, и голос его звучал на удивление уверенно.

Он говорил о том, как ребята из медицинского кружка при Дворце пионеров ездили в госпиталь под Москвой, где ветераны, получившие ранения на Великой Отечественной Войне, периодически проходили обследования.

О бывшем военном хирурге с седыми висками и тремя орденами на кителе. Он бесстрашно оперировал раненых прямо под гулом летящих снарядов и грохотом взрывов.

О том, как один старый полковник вместо медали показал шрам на груди: «Это моя награда за Днепр».

Нюся слышала будто сквозь вату. Ее ладони скользили по столу, оставляя за собой влажные следы, а в ушах звенело так, словно это она в окопе под обстрелом прикрывала собой раненого бойца, одновременно накладывая ему жгуты.

И дело было не в историях о войне: их она и раньше слышала немало, да и по телевизору показывали. Нет. Нюсе казалось, что она снова вернулась в школьный коридор и падает прямо в Димины руки.

Она разглядывала их исподтишка: с выступающими венами, длинными пальцами, которые так ловко управлялись с иглой и ниткой, когда Дима для примера наметывал шов на алом полотнище транспаранта.

Наверняка так же уверенно он будет и работать скальпелем.

«Как здорово он держится… – думала восхищенно Нюся. – Как хирург в операционной. Как будто уже все-все знает».

Ей вдруг представилось, что Дима – не просто ее одноклассник, а персонаж какого-то фильма. Или это предвидение? Она дорисовала в воображении его будущее: белый халат, стерильная маска, точные движения рук под ослепительным светом операционных ламп. Статьи в медицинских журналах, лекции для студентов, благодарности пациентов…

«Он как Пирогов! – решила Нюся. – Только моложе».

– А не страшно… ну… кровь? – робко прозвучал голос болтушки Лены. Ее тощие косичками напоминали крысиные хвостики.

Дима улыбнулся, и Нюся заметила, что у него слегка кривится верхняя губа. Словно ее обладатель посмеивается над всем миром.

– Кровь, – сказал он поучительно, – это как чернила в тетради или типографская краска в учебнике. Без нее не понять, как работает организм. И смотреть на нее нужно спокойно и отстраненно. Вот заливает водитель в машину воду для охлаждения двигателя, он же при этом не волнуется.

Нюся машинально кивнула. В блокноте, куда она записывала материал занятий в кружке, ее рука сама вывела: «Кровь = чернила. Организм = книга».

Потом Нюся обвела фразу в сердечко, покраснела, опомнилась и зачеркнула. И быстро-быстро закалякала до нечитаемости. А слова про кровь и чернила решила переписать дома в свою тайную тетрадь.

Когда вопросы закончились, Нюся выскользнула из комнаты первой. Она быстро натягивала пальто в раздевалке, где пахло мокрыми валенками и металлическими шкафчиками, когда сзади раздалось:

– Твой?

Дима держал в руках ее шарф в клетку – тот самый, что мама связала пару лет назад, когда еще могла. Шарфов у Нюси было много: и своей вязки, и маминой, и бабушкиной, тети Вериной – но этот был особенно дорог.

– Мой… Спасибо… – Она потянулась за шарфом, но Дима отпустил его не сразу. Конечно, это была случайность.

– Тебе куда? – с подчеркнуто безразличным видом поинтересовался он, надевая перчатки.

– Туда… – Нюся махнула рукой в сторону окна, за которым уже горели фонари, придавая снегу медовый оттенок.

– Мне тоже.

Они вышли в тишину, нарушаемую лишь хрустом снега под ногами. Дима шел слева, и Нюсе казалось, что она ощущает тепло его плеча, которое почти касалось ее собственного. Ветер дул в лицо, и крошечные снежинки налипали на Нюсины ресницы.

– Ты давно в кружке? – спросил Дима, нарушая молчание.

– С седьмого класса, – пробормотала Нюся, мысленно считая шаги: раз, два, три…

– Антон Семенович сказал, что ты… много знаешь. – Дима повернулся и скользнул взглядом по ее лицу.

Нюся немедленно споткнулась на ровном месте, но он не протянул руку – просто замедлил шаг, как бы давая ей время собраться.

– А ты… – Ее голос дрогнул. – Ты правда в госпитале жгуты накладывал?

– На манекенах, – усмехнулся Дима. – Но один пациент дал попробовать на себе. Сказал: «Если передавишь – не обижусь, у меня ноги все равно не свои».

Нюся хихикнула, хотя и не поняла поначалу, что тут смешного. Мысли немножко путались. Вообще-то она не настолько тупая… И лишь через несколько секунд снова прыснула в кулачок: ну конечно, протез – это ведь все равно что манекен. Могла бы сразу догадаться!

Они свернули в переулок, где фонари горели реже, а тени от голых деревьев ложились на снег черными кружевами, и невольно замедлили ход.

– А тебе не было… страшно? – выдохнула она.

Дима остановился и снова повернул к ней голову. Его глаза в полумраке казались черными.

– Чего?

– Ну… когда ты понял, что живых людей тоже надо... как манекены… как в морге… резать…

Дима смотрел насмешливо:

– Допустим, немного было. Но потом я понял: если сбегу, то кто им поможет? Ведь тогда все инвалиды так и останутся в своих колясках. А если научусь – может, помогу кому-то встать на ноги.

Они дошли до ее дома – желтой семиэтажки с облупившейся краской на серых дверях подъезда. Нюся взглянула вверх, на окно, за которым мерцал тусклый свет. Это Вера Петровна, наверное, смотрела телевизор. Их с мамой соседнее окошко горело неярко, но ровно. Похоже, все было в порядке.

– До завтра, – сказал напоследок Дима. И ушел, не оглядываясь.

Нюся поднялась в квартиру, прижимая ладони к горящим щекам. Тихонько прокралась в комнату мимо соседкиной двери: сейчас ей не хотелось ни о чем говорить, отвечать на вопросы, пусть и продиктованные искренней заботой.

Мама спала, а на столе лежала записка: «Лекарства дала. Еда в вашем холодильнике». Нюся оперлась о ледяной подоконник, подышала на стекло и вывела пальцем сначала заглавную букву «Д», потом – «Н». И тут же все стерла.

«Вообще-то, – думала Нюся, глядя в окно. – Смоляков живет совсем в другом месте. Я же видела, как он поворачивает из школы налево, а не направо»…

За окном снег продолжал падать, на глазах превращая двор в чистый и белый лист, на котором можно написать любую историю. Даже ту, где мальчик с холодными насмешливыми глазами идет домой через полрайона, соврав, что ему по пути.