Земляника для Черного ястреба Книга 1

— Недобрый вечер, ваше величество, — Астор вошел в королевский кабинет стремительно, не обращая внимания на пытавшегося проблеять что-то протестующее секретаря, и навис над сидящим Арнольдом, упираясь ладонями в матовую столешницу красного дерева.

— Вижу, тебе испортили настроение, — отозвался его величество Арнольд Второй, откидываясь на спинку кресла и вглядываясь в бледное лицо и прозрачно-светлые голубые глаза. — Что стряслось, Астор?

— Что стряслось? — почти прошипел тот. — Ты спрашиваешь, что стряслось?! Да все то же! — на последних словах он почти сорвался в крик, но тут же взял себя в руки и продолжил с ледяным спокойствием: — Прикажи позвать графа Гроверта, знаешь такого? Из синей роты твоих гвардейцев.

— Что он опять натворил?

— Он твой человек или чей? Вызови и спроси, пусть доложит своему королю. А я послушаю.

— Послушаешь, а потом выдашь правильную версию? — понимающе хмыкнул Арнольд. Активировал связной артефакт и приказал секретарю: — Гроверта ко мне. Немедленно.

Астор отошел к окну и прислонился к стене рядом, сложив руки на груди.

— Иногда я очень жалею, что король — не ты, — вздохнул Арнольд после недолгого молчания. — Подумать только, сейчас я мог ввалиться к тебе с претензиями, а разбираться, принимать меры и наказывать виновных, невзирая на былые заслуги, пришлось бы тебе.

— Последний пункт могу обеспечить, — ядовито отозвался герцог Астор, старший, между прочим, брат его величества. — Легко и с величайшим удовольствием.

Распахнулась дверь, секретарь доложил:

— Граф Гроверт, — и на пороге кабинета воздвигся оный граф. Статный жгучий брюнет в черно-синей форме королевского гвардейца и синей перевязи, обозначающей принадлежность к роте, с щегольски подкрученными усиками и вошедшей в моду в этом сезоне острой небольшой бородкой — сердцеед и любимец дам, герой доброй половины столичных сплетен, в число побед которого, по слухам, вошла сама Лулу Деркель, непревзойденная прима варьете Кронбурга. Впрочем, вряд ли Астора вывели из себя победы бравого гвардейца на любовном фронте. Уж точно не красотка Лулу стала причиной «недоброго вечера».

— Звали, ваше величество? — браво поинтересовался гвардеец.

— Вызывал, — вполголоса поправил Астор. — Зовут тех, кто может прийти, а может и не услышать, что его звали.

Гроверт бросил на герцога неприязненный взгляд, а тот продолжил язвительно:

— Поведайте же нам о своем последнем подвиге, граф.

— Подвиге? — переспросил гвардеец.

— Видимо, да, раз уж вы сочли подобающим хвастать этим среди товарищей по роте.

На лице гвардейца отразилось некое понимание, которое можно было бы перевести как «ах, так вот вы о чем», — и король подозревал, что на его лице сейчас можно прочесть нечто подобное. Пусть он еще не слышал ни о каких новых выходках Клоса Гроверта, но, судя по интонациям Астора и его зашкаливающей язвительности, тот снова сцепился с кем-то из «цепных псов герцога».

— Говорите, граф, — приказал Арнольд.

— Право же, не о чем здесь говорить, — гвардеец пожал широкими плечами. — Некий выскочка позволил себе неподобающее замечание в адрес моей шпаги, за что и был подобающе наказан.

— А теперь то же самое в подробностях, — с обманчивой мягкостью, выдававшей для знающих его крайнюю степень ярости, сказал Астор.

— Мы ждем, граф, — подтвердил король.

— Я стоял на дежурстве у Лодочных ворот, — начал Гроверт. — Был туман. Причалила лодка, из нее выпрыгнул молодчик и понесся к калитке, словно украл кошелек и за ним гонится вся полиция Кронбурга. Я подумал, что это подозрительно, и остановил его, когда он собрался прошмыгнуть мимо меня. Приказал назваться. Он вместо ответа сунул мне под нос какой-то жетон и потребовал пропустить.

— Какой-то? — ледяным тоном переспросил Астор.

— Жетон тайной службы его сиятельства, — уточнил гвардеец. — Ну так он мог его и с трупа снять! Вид у прохвоста был крайне подозрительный.

— Что было дальше? — теперь уже и его величество Арнольд Второй начал закипать. Любому мальчишке в столице известно, что жетоны тайной службы не дадутся в чужие руки, а этот любимец дам строит из себя несведущего!

— Я сказал, что не могу впустить в королевский дворец не пойми кого. Он, — гвардеец кашлянул, — позволил себе усомниться в моей способности понять, кого можно впускать, а кого нет. И хотел самым наглым образом пройти мимо, но зацепился за ножны моей шпаги.

— И?

— И позволил себе оскорбительное высказывание, которое я не мог ему спустить.

— Конкретно? — хлестнул вопрос герцога.

— Прошу простить, ваше сиятельство, я не могу этого повторить. Это фамильная шпага! Шпага моих предков! Она не потерпит…

— В таком случае повторю я, — Астор мягко шагнул вперед. — Мой человек, которому вы, граф, пытались помешать исполнить мой приказ, назвал вашу шпагу такой же бесполезной и мешающей честным людям делать дело, как и ее хозяин. За что, — резко повернулся к королю, — этот твой дуболом просто пырнул его своей фамильной железкой, даже не опустившись до таких бесполезных формальностей, как вызов на дуэль. Последствия: моего человека удерживает от смерти только мастерство Бертрама, но даже такой искусный целитель пока не может обещать, что вытянет Маркуса. Я не получил вовремя донесения, от которого зависело… впрочем, что именно от него зависело и каковы последствия для короны, я скажу тебе, о мой любимый брат, наедине, потому что твои бравые гвардейцы любую государственную тайну способны разболтать за кружкой браги. Налицо попытка убийства человека, находящегося на службе короне и в момент инцидента исполнявшего поручение государственной важности. Смертная казнь, Арнольд. Невзирая ни на какие, как ты любишь говорить, былые заслуги.

— Но я тоже находился на службе! — возмутился гвардеец. — Пускать во дворец любого проходимца — зачем тогда стража у ворот?!

Астор снова повернулся к нему. Сказал брезгливо:

— Чтобы отделять «любых проходимцев» от тех, кого вы обязаны были не только пропустить, но и оказать любое мыслимое содействие. Будьте честны, граф Гроверт: вы, как и ваши товарищи по роте, не любите меня, но боитесь оскорблять брата короля, а потому при каждом удобном случае тявкаете на моих людей. До сих пор его величество закрывал глаза на ваши выходки, в основном потому, что они обходились без фатальных последствий. А ведь я говорил! — каким-то немыслимым образом он вдруг оказался у стола. — Я предупреждал! — грохнул кулаком по столу. — Предупреждал, Арнольд, что твои гвардейцы доиграются! От самих только и пользы, что прыгать по чужим постелям и пускать пыль в глаза посольствам, так они еще и мешают тем, кто защищает Стормберг от темной дряни! Шпага у него фамильная! Аделхард Гроверт, которому эта шпага была пожалована за храбрость на поле боя, в гробу перевернулся бы, узнав, как применяет благородное оружие его правнук!

Ответить на это было не то чтобы совсем нечего, но…

Но любой возможный ответ вдребезги разбивался очевидной истиной: королевские гвардейцы, сыновья древних благородных семей, не любят «псов герцога», потому что Астор, возвышая своих людей, смотрит на дела, а не на гербы и достоинства предков. И ладно бы просто не любили, но задевают при любом удобном случае, провоцируют стычки, и, конечно же, рано или поздно должно было случиться что-нибудь, что выведет Астора из терпения.

И ведь брат прав, за нападение на гонца, несущего важное донесение второму человеку в королевстве, просто смертная казнь — еще и мягко.

Но казнить единственного сына старика Витолда Гроверта…

И без того напряженные отношения между старой аристократией и новым дворянством от такого вспыхнут, как сухая солома от брошенного в нее факела. И Астор наверняка тоже это понимает! Значит, что? Хочет припугнуть как следует? Мозги вправить? Зная брата, его «припугнуть» и «вправить мозги» может оказаться таким, что помилованный сотню раз пожалеет, что не был спокойно и без затей повешен или обезглавлен.

А еще, похоже, предлагает королю сыграть в заступника. В очередной раз. Астор любит такие игры — выставить брата истинным «отцом подданных», а себя — хранителем закона и спокойствия Стормберга, грозным Черным Ястребом. Как-то даже объяснял, почему. Вбил себе в голову что-то о балансе сил, о том, что народ должен ценить правителя, а ценить будет лишь тогда, когда зримо видит не самую приятную альтернативу. Одного боятся — второго любят.

— Астор…

— Только не говори, что этот пустоголовый чванливый осел не ведал, что творил.

— Предугадать всех последствий он и впрямь не мог…

— За полным неумением думать!

— Согласись, отрубленная голова думать уже не научится.

— Зато и вреда не принесет.

— Как и пользы, Астор, как и пользы.

— Боги, Арнольд! Ты полагаешь, этот остолоп способен приносить пользу? Серьезно?!

Несчастный Гроверт с каждой фразой все больше бледнел, порывался что-то сказать, но только сглатывал. Судя по вытаращенным глазам и внезапно настигшей немоте, мыслительный процесс кое-как, со скрипом, но запустился в его горячей голове.

— В конце концов, он единственный наследник древнего рода, — подлил масла в огонь Арнольд. Прекрасно зная, что ответит на это брат.

— При таком наследнике род можно только пожалеть, как и графство. Впрочем, найти достойного графа — не проблема. У меня есть кандидаты. Из тех, кто действительно служит королевству и проливает свою кровь за Стормберг, а не чужую — ради ублажения своего гонора и спеси.

— Давай дадим ему шанс, Астор. Горячность свойственна молодости, тебе ли не знать. Согласен, граф Гроверт не справился с почетной и ответственной службой во дворце, и в моей гвардии ему отныне не место. Но что, если я отдам его тебе? Если не ради него самого, то хотя бы ради восстановления чести фамильной шпаги. Неужто у тебя не найдется дальнего гарнизона, где пригодится еще одна твердая рука, вооруженная добрым клинком?

— Если бы к руке и клинку прилагалась еще и голова. Я не могу рисковать. Только представь, на гарнизон лезут темные твари, а один из защитников тем временем во весь голос рассуждает о своей безупречной родословной и оскорбляет тех, с кем должен сражаться плечом к плечу, а то и спина к спине.

— Ни за что! — выпалил Гроверт.

— Что — «ни за что»? — едко поинтересовался Астор. — Плечом к плечу с «выскочками» и «проходимцами»? Или менять Кронбург на Черные горы? Лучше смерть, я понимаю.

Гроверт замотал головой. Астор окинул его демонстративно изучающим взглядом.

И тут — то ли у бравого гвардейца наконец прошла оторопь, то ли просто взял себя в руки, но он сглотнул, вытянулся в струнку и отчеканил:

— Я хотел сказать, ваше сиятельство, что готов честно искупить свою глупую ошибку. Хоть Черные горы, хоть Диколесье, хоть северное побережье! Я верен своему королю!

— А должны быть верны короне, — отрезал Арнольд. — Короли меняются, династия остается. Мой брат делает для государства не меньше, чем я, а может, и гораздо больше. А вы с вашими приятелями вообразили, что герцог Астор — исчадие ада, не меньше. Глупо и преступно! Советую вам, граф, выкинуть из головы эти мысли и понять истинное положение дел.

Астор презрительно хмыкнул, словно и слов-то не нашел для подобной глупости: как же, предположить, что чистокровный сноб вот так сходу изменит точку зрения на «безродных выскочек и их покровителя». Измерил Гроверта еще одним изучающим взглядом и сказал с явственной неохотой:

— Вызови Эберта, он должен ждать меня в твоей приемной.

И ведь наверняка по имени тоже обдуманно назвал своего первого помощника и будущего зятя. Без титулов…

Эберт вошел молча, поклонился королю, ожег взглядом гвардейца.

— Итак, — Астор поморщился чуть заметно. Как же, брат-король выкрутил руки, выбил милость для того, кому место на плахе. — Вы, сударь, — еще и выделил это издевательское «сударь», давая понять, что право на собственный титул теперь придется заслужить, — поступаете в распоряжение графа Тессарда. Ступайте.

— А ты, брат, останься, — поймал момент Арнольд. — У меня тоже есть к тебе важный разговор.

***

Дверь закрылась, и Арнольд устало вздохнул.

— Что там было за донесение и что за последствия для короны?

— Не напоминай, — теперь Астор поморщился уже непритворно, — а то я и в самом деле захочу отправить твоего остолопа на плаху. Мой человек в Дортбурге прислал сообщение о подозрительной магии на корабле под флагом Виганта. Корабль бросил якорь на внешнем рейде, прислал матросов на шлюпке взять запас воды и уже через час поднял якорь. Один из матросов посетовал, что даже пропустить стаканчик времени не дали, на что другой ему ответил: «В Кронбурге будет и выпивка, и бабы, и еще кое-что». Маркус караулил их появление в порту. Там должны были потянуть время сначала лоцман, потом таможня, но никто не предусмотрел, что на пути важного донесения окажется чистопородный осел с фамильной шпагой. Может, все же стоило устроить показательную казнь?

— Поверь, нет. Старая аристократия почувствует себя униженной и оскорбленной.

— Ты знаешь, куда я прямо-таки мечтаю отправить всех этих дармоедов. Их счастье, что король не я. Что ж, если на этом всё…

— Нет, постой! У меня и в самом деле есть к тебе серьезный разговор. — Астор выжидательно приподнял бровь, и Арнольд кивнул на кресло: — Присядь. Как твоя магия? Ты уже не похож на ожившего мертвеца, каким казался после ее потери, но уровень все еще низок, верно?

— Тянешь время и сомневаешься, — заметил Астор, опускаясь в мягкое кресло напротив королевского. — Значит, твой разговор немногим приятней моего, разве что не настолько срочный. Давай обойдемся без долгих предисловий, нам обоим есть чем заняться.

— Без предисловий… — Арнольд сплел пальцы в замок. — Что ж. Дорогой мой брат, через месяц твоя свадьба. Не благодари.

Зачем-то он отсчитывал мысленно секунды, гадая, как скоро брат взорвется. Две… три… пять…

— Ты шутишь, надеюсь?

— Серьезен, как наше родословное древо. Я нашел для тебя невесту. Прекрасная девушка. Умна, хороша собой, с сильной и чистой магией — сейчас для тебя это важно. Аристократка, но по взглядам скорее близка к тебе, чем к своему кругу. Интересуется магией, прекрасно учится, в Академии отлично о ней отзываются. Уверен, вы будете счастливы.

— Бред! — Астор встал. — Дорогой брат, ты бредишь. Я бы предложил тебе целительную помощь Бертрама, но он занят Маркусом.

— Сядь, — Арнольд голос не повышал, но брат прекрасно знал этот его тон, означавший: сейчас с тобой говорит король. — Сядь, выслушай меня и подумай. Трону нужен наследник. Ирмина уже не сможет родить, и я буду последним, кто упрекнет ее в этом. Она подарила мне двух прекрасных дочерей и супружеское счастье, о котором я и не мечтал с тех пор, как узнал, что мне придется принять корону. Но ты — другое дело. Ты свободен, и, будем откровенны, всегда был свободен. Я, конечно, не пророк и могу ошибаться, но мне кажется, что Эрдбирен сумеет подарить тебе то счастье, которого ты достоин.

— Эрдбирен? «Земляника»? Боги, кто давал ей имя? Или бедняжку зачали на земляничной поляне?

— Не ерничай. Это старинное имя в ее семье. Ее назвали, если не ошибаюсь, в честь прабабки. Между прочим, она дружит с твоей дочерью.

— Ты и с Леонорой успел обсудить?

— Разумеется. Вопрос-то серьезный. Пойми, ради наследника тебя можно окрутить с кем угодно, на худой конец, всегда остается вариант с бастардом. Найти подходящую девушку для восполнения и стабилизации магии — тоже не проблема, да и не так уж необходимо, твоя магия восстановится и сама по себе. Но я хочу, чтобы ты был счастлив. А для счастья весьма вредно, когда дочь ненавидит мачеху… или наоборот.

— Я вполне, абсолютно и невероятно счастлив без всяких Земляник, будь они сколь угодно умны и красивы. Для того, чтобы распробовать все эти глупости с любовью, страстью и женским характером, мне с избытком хватило матери Леоноры.

— Сравнил! Приличную девушку с ведьмой.

— Все они ведьмы в глубине души. Не спорю, исключения случаются, но не так часто, как хотелось бы. Кстати, позволь тебе напомнить, что у Леоноры есть жених, тоже сильный маг и, в отличие от всяких остолопов, достойный подданный. Чем тебе плохи ее сыновья в качестве наследников?

— Тем, что наследование через женскую ветвь можно оспорить, и ты сам прекрасно это знаешь. Прошу тебя, не ищи глупых отговорок. Это недостойно тебя.

— Хорошо, давай я прямо скажу, что просто не желаю связывать себя узами брака?

— Я и с ней тоже говорил. С Эрдбирен.

Астор картинно застонал, приложив ладонь к лицу. Как будто у него внезапно и сразу разнылись все зубы от одной мысли о прекрасной девушке, которая действительно могла бы составить его счастье!

— Хотя бы познакомься с ней для начала. Поговори, присмотрись. Уверен, вы друг другу понравитесь. Возможно, не сразу, не с первого взгляда, но, согласись, прежде чем судить о человеке, нужно узнать его. Вспомни, мы с Ирминой и вовсе впервые друг друга увидели на церемонии в храме.

Астор встал, оперся ладонями о столешницу и выдохнул с явным отвращением:

— Хорошо, я познакомлюсь с твоей Земляникой. И даже не стану вести себя так, чтобы сознательно вызвать у нее отвращение к своей и без того не слишком приятной особе. Но только потому, что иначе ты выклюешь мне весь мозг! Кстати! Ты назвал одно имя. Что насчет фамилии? Аристократка? Кто же наверняка ненавидящий меня папаша?

— Лунан Мьёль.

— Боги! — Астор выпрямился и несколько секунд молча смотрел брату в глаза. И выдержать этот взгляд оказалось не очень легко. — Я тебя ненавижу. Нет, ты меня ненавидишь! — махнул рукой и вышел.

— Ничего, — пробормотал себе под нос его величество Арнольд Второй. — Ты еще скажешь мне спасибо.

Под обрывом ярилось море. Перекатывалось темными, громоздкими валунами волн, вспучивалось шапками желтоватой пены, шквалистый ветер срывал ее клочки с гребней и швырял в берег. В лицо летели ледяные соленые брызги, обжигали кожу, разъедали глаза. Но Лунан только щурился, пристально вглядываясь в неторопливо надвигающиеся от горизонта черные громады торосов. Горбатые ледяные глыбы, угольно-черные, неповоротливые, стонали, трещали, наползая друг на друга, и с темного неба, будто пытаясь дотянуться до них, то здесь, то там проблескивали редкие росчерки молний.

Черный лед, драгоценный дар природы и магии, дарованный предкам северного народа, в этом году шел к берегам раньше, чем обычно, и Лунан видел в этом доброе предзнаменование. Как подтверждение словам его величества и всему, что случилось с ним за последние дни. А ведь еще совсем недавно казалось, что придется жить изгнанником по меньшей мере до пробуждения магии у Брегана. Только тогда Лунан сумел бы, не рискуя навлечь на себя гнев злопыхателей, обратиться к королю напрямую. Но Брегану, старшему сыну, едва сравнялось девять весен, и его сиятельство герцог Мьёль ничем не мог утешить жену, так надолго оторванную от родных и жизни в столице. Королевская немилость должна была выглядеть именно так — высылкой в родное герцогство на самых северных рубежах Стормберга, без права выезда в центральные земли до особого высочайшего распоряжения.

Жена так и не поняла правды, отказалась поверить тогда, почти десять лет назад, что не его величество, а Арнольд, именно Арнольд, лучший друг, по мановению судьбы и чужой воли вдруг ставший королем, не выслал якобы мятежного герцога Мьёля на северные рубежи, а спас и его, и весь его род от гнева сторонников Астора. Не поняла. А Лунан, если уж честно, не слишком старался объяснять. Листерис тогда была еще совсем молода, и суровые северные пустоши, ледяные ветра, почти не тающий снег и вездесущие сквозняки старого замка она могла счесть только возмездием, до королевской спасительной милости им было так же далеко, как северным землям до страстно любимого женой Кронбурга.

Теперь все изменится. Его сыновья, выросшие на вольных просторах севера, будут представлены при дворе его величества. А Листерис сможет вернуться домой. Но не сразу. Спешить и торопиться в столицу он больше не станет. Его старшая и единственная дочь, истинное солнце этого хмурого края, справится и без помощи отца.

Лунан облизал горько-соленые от морских брызг губы, понимая, что улыбается, а ведь успел почти позабыть, как это бывает. Любимая дочь от лучшей женщины на земле — его настоящего счастья, однажды дарованного древними богами и землей предков. Счастья такого короткого, но такого яркого, что даже сейчас, через столько лет, от одного воспоминания теплеет на сердце.

— Йоле, ты видишь меня?

Лунан запрокинул голову. Ветер разъяренно трепал волосы, хлестал по лицу. Когда боль от потери была еще так велика, что казалось, будто вместо сердца — зияющая, кровоточащая рана, он приходил сюда, на обрыв за родовым замком, и до слепых пятен перед глазами вглядывался в горизонт.

Истинных дочерей севера всегда забирает море. Йоле умерла родами, под вой служанок и скулеж повитухи, и море приняло ее, укрыло ледяными черными волнами опустевшее тело в белых прощальных одеждах и унесло навсегда. Раньше на обрыве Лунану казалось, что он слышит ее смех, звонкий и счастливый, слышит ее голос в голосе ветра. А потом он услышал смех Йоле наяву. Эрдбирен было едва ли три, но смеялась она так звонко и заразительно, что Лунан вдруг понял: его сердце все еще бьется, а его любовь к Йоле, невозможная, истинная, такая, что дается только счастливчикам, лишь однажды, но на всю жизнь, живет в этой крошечной девочке. Их дочери.

— Она выросла, Йоле. Она уже невеста, слышишь? Я верю, у нее получится лучше, чем у нас. Ее счастье будет долгим. Из своей вечности ты ведь присмотришь за ней, правда?

 Ветер вдруг дохнул в лицо запахом влажной весенней травы. Всего мгновение, но его хватило, чтобы Лунан почти поверил. Чтобы от узнавания и потрясения пережало горло. Ведь так легко обмануться и поверить в несбыточное, когда жаждешь его всем сердцем. Показалось, конечно.

— Ваше сиятельство! — гаркнуло позади, и Лунан порывисто обернулся. Тревожить его в этом месте не смел никто, кроме Мартина и Эрдбирен. Но Мартин должен был руководить погрузкой черного льда у южного причала, и если он внезапно оказался здесь…

— Не гневайтесь! — Мартин, судя по растрепанному виду, гнал от причала во весь опор, а сюда взобрался на своих двоих одним духом, пожалев копыта обожаемого Огонька. — Вдовствующая герцогиня… внезапно пожелала…

— Отдышись и говори внятно, — велел Лунан, шагая навстречу. Какое отношение мать, покидавшая свои покои в восточном флигеле только по великим праздникам, имела к южному причалу, он даже предположить бы не взялся.

— Внезапно пожелала руководить погрузкой, — без запинки выдал Мартин и согнулся в поклоне. — Простите, ваше сиятельство. Я не мог ей отказать. Но сразу к вам…

— Погрузкой льда? — переспросил Лунан, вдруг почувствовав себя непроходимым тупицей. — Матушка?

— Да, господин, — так и не распрямился Мартин. — Ее сиятельство приехала лично, в коляске, с одноглазым Ральфом на козлах и старой Ярвой.

Ярва прислуживала матери, кажется, с детства. И юность была у них одна на двоих, и молодость, и теперь — старость. К мудрой старухе Лунан иногда и сам обращался за советом. Она, в отличие от вдовствующей герцогини, не винила его во всех грехах этого мира.

Временами Лунану казалось, что мать давно повредилась рассудком. Порой ее уносило в странное, полубредовое состояние. И в нем она могла нести такую околомагическую околесицу, что не только верить, даже просто слушать было невыносимо. В ее сознании перемешивались обрывки старых пророчеств, выдержки из древних книг, отголоски легенд или собственных несбывшихся надежд. Ярва рассказывала, что когда-то, еще до его рождения, Гюда Мьёль была сильной колдуньей с пророческим даром. Гибель отца едва не свела ее в могилу, а от дара не осталось ничего, кроме памяти. Отца Лунан не помнил, а мать такой и знал всю жизнь — замкнутой, отчужденной, погруженной то в собственные страхи, то в бесплодные попытки вернуть утраченный дар. Мать вдруг стала для него матерью всего на несколько лет, когда в его жизни появилась Йоле. Вдовствующая герцогиня будто ожила, оттаяла и, кажется, впервые назвала его сыном. После смерти Йоле все стало еще хуже, чем было раньше, и они с матерью потеряли друг друга окончательно.

От ее флигеля, мрачного, с вечно закрытыми ставнями, шарахалась даже бесстрашная дворовая ребятня. Листерис мать за десять лет не удостоила даже знакомством, но ее сыновей призывала к себе раз в месяц, и после этих «счастливых встреч» младшему, Колману, снились кошмары, а Бреган замыкался в себе, пугая Листерис до слез. И только Эрдбирен удавалось как-то ладить с бабушкой. Иногда Лунану казалось, что мать тоже узнает в ней Йоле, и это их как будто сближает. Хоть что-то, усмехался он после очередной безрадостной встречи.

Однако две недели назад, когда пришел рассказать новости о милости короля и грядущей свадьбе Эрдбирен, а в ответ получил захлопнувшуюся перед носом дверь, он всерьез готов был вызвать к матери целителя-ментальщика, хоть из самой столицы, потому что ее странности перешли все мыслимые пределы. Но Ярва отговорила. Видно, зря, раз теперь матери взбрело в голову вмешиваться в его дела, а верная наперсница не сумела удержать ее от такого сумасбродства.

— Идем, — коротко приказал Лунан, устремляясь вниз по каменистому склону.

***

Родовой замок Мьёлей выходил на обрыв глухой северной стеной и двумя башнями — Надежды и Чайки. На вершине башни Надежды испокон веков каждую ночь и в хмурые штормовые дни зажигали магический огонь, чтобы сбившиеся с курса корабли не вынесло на скальную гряду, отделявшую Северный гребень — оконечность северных земель Стормберга — от открытого моря.

Горел он и сейчас, поддерживаемый старым мастером Фулем. Фуль, учивший Лунана основам магии, уже тогда казался ветхим, выбеленным временем стариком, сейчас же и вовсе напоминал восставшего из мертвых — в чем только душа держалась. Учить юных наследников он уже не мог, а вот присматривать за башней Надежды, проводя спокойную старость за книгами в тепле и сытости, было, кажется, пределом его мечтаний.

Лунан по привычке посмотрел вверх. Золотое пламя сильным мощным потоком устремлялось к небу. Этот вид, привычный глазу с детства, почему-то всегда вселял уверенность. Как будто, несмотря ни на какие сложности, тревоги и трагедии, пока над башней Надежды горит золотой огонь, жизнь продолжается. И в ней есть место вере в лучшее.

На башню Чайки он так и не взглянул. После смерти Йоле в ней больше никто не зажигал огня, и за заколоченной лично Лунаном дверью уже почти двадцать лет жили только тени воспоминаний и отголоски пережитой боли.

— Эрдбирен вернулась? — спросил Лунан, ступая на ровную землю. После неверного каменистого спуска она всегда казалась особенно надежной.

— Я послал за ней Альма, — Мартин подвел ему заседланную Бурю. Кобылица норовисто всхрапнула — не любила чужие руки. Огонек, смирно ждавший рядом, потянулся мордой к хозяину. — Если кто и успеет домчаться до Ржавого распадка быстрее ветра, то только он. И если нам немного повезет, молодая госпожа будет у южного причала одновременно с нами.

— Думаешь, мне понадобится ее помощь в усмирении вдовствующей герцогини? — усмехнулся Лунан.

— Нет, ваше сиятельство. Конечно, нет! Просто…

Лунан вскочил в седло и махнул рукой.

— Неважно. Едем.

Мартин порой умел опережать его желания. Такая расторопность и проницательность заслуживали поощрения, однако именно сегодня он, пожалуй, слишком поторопился. Вмешивать Эрдбирен не стоило — ей и без того было чем заняться до вечера. С другой стороны, дочь все равно не отправилась бы в Вальдхольм, не попрощавшись с бабушкой, вот заодно и попрощаются. Зато ее присутствие может помешать матери устроить ненужную сцену на глазах у рабочих и местных зевак. Что ж, эта идея ему, определенно, нравилась.

Дорога петляла вниз по замковому холму, неслась под копыта застоявшейся в деннике Бури. Ветер налетал ледяными солеными порывами, свистел в ушах. Темные тучи висели так низко, что впереди сливались с бурыми равнинами, прижимались к ним клочковатыми подбрюшьями, оседали на облетевших кустах и жухлой траве комьями густого осеннего тумана.

Листерис ненавидела северную осень, да что там, она ненавидела весь север целиком, вместе с его обитателями. Когда-то Лунан думал, что тоже ненавидит, рвался из родного замка в столицу — в настоящую жизнь, подальше от «замшелых северных дикарей». Но сейчас ему казалось, что и эти низкие тучи, переполненные непролитым ливнем, и эти бурые безрадостные просторы, и обросшие солевыми наростами прибрежные валуны проросли в нем так глубоко и так крепко, что никакая столица с ее соблазнами, интригами и возможностями их не выдерет. Лунан Мьёль навсегда останется сыном северных земель, и это правильно.

— Отец! — Принес откуда-то издали ветер, и Лунан придержал на развилке рвущуюся вперед Бурю, прищурился, вглядываясь в уводящую направо вниз лесистую дорогу. Налево начинался спуск к причалам, значит, Мартин не ошибся с расчетами, и им и впрямь повезло.

Эрдбирен на взмыленном жеребце ловчего Альма — самом резвом в герцогских конюшнях, не считая Бури, вылетела из пролеска, и Лунан не сдержал улыбки. Их с Йоле девочка выросла в настоящую красавицу. А от нее такой, взволнованной, раскрасневшейся, с выбившимися из толстых кос непокорными кудряшками, никто в здравом уме не смог бы отвести взгляда. Сердце болезненно сжалось от одной мысли, что Астор может причинить ей боль. Нет, резко одернул себя Лунан, откровенно любуясь подъезжающей дочерью. Нет. Что бы ни говорили о Ястребе завистники и идиоты, он всегда был человеком чести. Но если он все же посмеет не разглядеть в Эрдбирен настоящее сокровище, посмеет сделать ее несчастной, герцог Мьёль лично свернет ему шею. И плевать на последствия!

— Что случилось? — Эрдбирен остановила жеребца, тот недовольно загарцевал под ней, но дочь с детства отменно держалась в седле, такими финтами ее было не пронять. — Альм ничего не объяснил. Сунул поводья, крикнул: «Скачите во весь дух, госпожа!», и все!

— Ее сиятельство вдовствующая герцогиня пожаловали на причал, — торопливо объяснил только что подскакавший Мартин. — Я подумал, ваше присутствие будет нелишним.

— Поедем, — вмешался Лунан, тронув поводья Бури. — Лучше увидим своими глазами, что затеяла твоя безумная бабушка.

***

На южном причале толпилась адская прорва народа, и Лунану уже от одной этой картины стало не по себе. Нет, погрузка шла полным ходом. Натужно скрипели лебедки, слаженно перекидывались и крепились тросы. Под дружное «Кха!» из десятков луженых глоток, со свистом рассекая воздух, вонзались в подплывающие льдины, как в масло, острия магических крючьев. Нанятые маги знали свою работу, как знал ее каждый, кто из года в год трудился на погрузке черного льда в северных землях. Но вот скопище зрителей, от мала до велика толпившихся на причале и на всем берегу, собралось здесь, уж конечно, поглазеть не на лед, а на неожиданно спустившуюся буквально с небес на землю — аж с вершины холма к простым смертным, из которых магов было раз-два и обчелся — ее сиятельство старую герцогиню. Которую большинство жителей герцогства и в глаза-то отродясь не видели. Мать, поддерживаемая с двух сторон Ярвой и одноглазым Ральфом, стояла посреди причала на огромном обломке льдины, как статуя безутешной вдовы на пьедестале. Вся в черном с ног до головы, от траурной вуали на чепце до кружевных перчаток и тяжелой креповой юбки. И черный лед под ней отзывался на остатки ее магии, вспыхивал золотисто-синими искрами.

— Боги! Что она делает? — изумился, кажется, слегка напуганный зрелищем Мартин.

Лунан не знал, что ему ответить. Мать не делала ничего. Пока. Просто наблюдала, не то за работами, не то за морем. Он, хмурясь, пустил Бурю шагом к дощатым настилам.

Бодро гаркнули приветствие стражники из внешнего оцепления. Их было немного — скорее дань традиции, чем попытка обезопасить погрузочный док. Присмотреть за порядком, помешать какому-нибудь особо резвому сорванцу пробраться в опасную зону или свалиться в воду — не больше. Жители прибрежных деревень, его подданные — не те, от кого Лунан стал бы отгораживаться мечами и арбалетами.

— Бабушка! — Эрдбирен оказалась у льдины первой. Подскочивший стражник перехватил у нее поводья, а мать обернулась. Резко откинула вуаль, обожгла Лунана коротким колючим взглядом.

— Явились наконец. — И протянула Эрдбирен руку: — Забирайся.

Эрдбирен резво запрыгнула на льдину, хотела поддержать мать под локоть, но та сама схватила ее за руки. Резко выдохнула, пристально всматриваясь в лицо:

— Я видела, Рена. Видела!

— Что, бабушка?

Мать вдруг топнула по льдине, и искры магии вместе с ледяным крошевом взвихрились вокруг ее подола.

— Этот лед! Всю проклятую ночь лезли на меня глыбищи! Звали! Обещали! Измучили! Я здесь поэтому. — И продолжила, торопясь, почти задыхаясь, снова впадая в это свое безумное исступление, которого Лунан с детства боялся больше, чем самых страшных сказок: — Не вижу-не слышу. Не понимаю. Не могу открыть тропы. Запечатала сама болью, страхом, предала дар, думала, сумею обмануть. А дар не простил, предал меня! Проклял меня им! — она вдруг в упор взглянула на Лунана, и будто мало было этого, вдруг простерла руку и указала на него пальцем, чтобы уж наверняка никто не ошибся, кого она считает своим настоящим проклятьем. — Им! Вместо дочери! Отнял любовь, отнял мужа, отнял душу! Ты понимаешь?

— Понимаю, бабушка. Понимаю, но… — Эрдбирен взглянула на него тоже — почти с мольбой, и Лунан от этого взгляда вдруг пришел в себя. Спрыгнул с Бури, прижал ладонь к настилу, выжигая первый отводящий знак. Мартин понятливо кинулся к кучке восстанавливающих силы магов, к нему навстречу тут же шагнули двое, и Лунан сразу почувствовал прилив их магии. Она сливалась с его, подпитывала рунические знаки. Толпа большая, запросто, в одиночку, морок не наведешь, так что помощь совсем не лишняя. Шесть? Нет, пожалуй, восемь символов будет достаточно. Чтобы не просто рассеять или переключить внимание, а обеспечить память зевак правдоподобной заменой происходящего. С магами и рабочими он разберется как-нибудь потом. Позже. А мать все не унималась, до Лунана, сосредоточившегося на потоке проходящей сквозь него силы, будто сквозь плотную завесу доносились обрывки ее выкриков.

— Примешь от меня самое важное! Теперь вижу и знаю. Проклятый лед дает силу! Чуешь его магию, девочка? Нет? И не надо тебе. Еще рано! Проклятым — проклятое. Чистым — чистое.

— Бабушка!

— Не бойся! Передам все, что знаю, все, что смогу! Только дождись. Ты должна выдержать, поняла?! Должна справиться с ним. Если станет совсем тяжело — приезжай сюда, ко мне! Помогу. Дорога будет сложной и долгой, но он должен узнать тебя! Принять, Рена! И ты должна. Слушать и слышать. Узнавать и доверяться. Во всем! Всегда! Очень сложно, девочка. Больно и горько! Но если ты справишься, если вы оба справитесь — я отдам, слышишь? Многое знаю, многое храню. Научу и направлю. Только сумей взять!

Лунан выжег последний знак, медленно выдохнул и поднялся. Хотелось схватить мать в охапку, засунуть в коляску, или на чем там ее сюда принесло, и отправить обратно в ее флигель. А может, и вовсе — заколотить ее там, как заколотил башню Чайки. Толстыми досками. Навсегда. Но хотелось как-то вяло. Быть проклятьем собственной матери, когда тебе почти сорок и ты, если будет на то милость богов, скоро сам станешь дедом, уже не больно. Больно расти с этим знанием, больно ребенком просыпаться от очередного кошмара и звать маму, которая никогда не придет. Больно хоронить самого дорогого человека и не получить ни слова утешения от единственной родной женщины. Больно видеть, как слова безумной старухи причиняют боль твоим детям!

— Хватит! — резко сказал Лунан. — Ты устала. Тебе пора возвращаться.

— Ты никогда не понимал! — воскликнула мать. — Не мог понять! Судьба давала тебе шанс за шансом. Но ты не смог ничего! Даже спасти любимую женщину! Твою единственную надежду!

— Бабушка! Не надо! — Рена все-таки обхватила ее за плечи. — Пойдем домой. Здесь холодно.

— Ты — дар, которого он не заслужил, — вздохнула мать, ласково погладила ее по щеке и снова посмотрела на Лунана в упор. — Я не впустила тебя, потому что злилась. Думала, ты решил купить дочерью свою свободу. И возвращение в столицу своей глупой курице-жене. Тогда я прокляла бы тебя всерьез! Но на этот раз… — она вздохнула, — на этот раз ты дал мне надежду. Снова дал надежду, почти через два десятка лет! И слава всем богам, что теперь у тебя не будет возможности все испортить! Тот… — она прикрыла глаза, будто вглядываясь во что-то, ведомое только ей. — Тоже не без греха и не без изъяна. Но я буду молиться, чтобы у него получилось лучше, чем у тебя!

Она снова топнула по льдине, подняла отколовшийся кусок, с некрупный камень размером, сжала его в кулаке, бормоча что-то одними губами, и вложила в ладонь Эрдбирен. Стиснула ее руку обеими руками.

— Чувствуешь, как жжется? Твой путь, что начнется сегодня, будет жечься еще сильней. Но в твоих силах сделать мед из самой горькой горечи. Не сдавайся, девочка. Дорога без ям и кочек — неправильная дорога, она не приведет ни к чему важному. Ни тебя, ни того, с кем по ней пойдешь.

Она вдруг пошатнулась, взмахнула руками, каблук предательски поехал по льду, и Лунан сам не понял, как оказался рядом.

— Мама!

Вскрикнула Эрдбирен, заохал Ральф, что-то запричитала Ярва, а Лунан, подхватывая на руки удивительно легкое тело, всматривался в строгие черты когда-то безупречно красивого лица, в резкие морщины, поблекшие губы и тонкую, желтоватую, будто бумажную кожу на опущенных веках.

— Мама!

— Не надейся, теперь не умру, — тихо сказала мать. — Дождусь всего, чего должна. А ты, безмозглый олух, не подобрал ей даже толковую служанку. Девчонка у красного камня, с рыжими косами, подойдет. Мечтает выбраться отсюда. Отец сгинул на «Веселом кракене» прошлой зимой. Отчим проходу не дает. За госпожу пойдет в огонь и воду. Слышишь, Рена? Найди рыжую у красного камня. Забери с собой. Юв-ва? — выдохнула, мучительно морщась, будто от боли. — Юва Рауд.

— Коляску! Быстрее! — Лунан спрыгнул со льдины. — Мы едем домой. Рена!

— Юва Рауд, — сразу отозвалась та. — Найду ее и тут же приеду.

— Не задерживайся. Первый портал откроется на закате. Мы с тобой не можем опоздать.

— Я успею. Бабушка, я все поняла, не волнуйся. — И умчалась вперед, искать какую-то Юву у какого-то камня.

Уже сидя в коляске, мать, которая выглядела едва живой, вдруг цепко схватила его за руку. Сказала с нескрываемым удивлением:

— Ты любишь ее больше, чем себя. Больше, чем Йоле.

— Она моя дочь. Я умру за нее.

— Там, наверху, еще двое растут. За всех умирать — жизни не хватит. Лучше живи для них. Я так никогда не могла, но ты — другое дело.

Глядя вслед отъезжающей коляске, Лунан устало прислонился к скальному отвесу, давая себе пару минут передышки, и усмехнулся. Надо же, сегодня мать сказала ему больше слов, чем, пожалуй, за последний десяток лет. Может, черный лед и впрямь дарует просветление безумцам? Какие только академики и маститые чародеи не пытались разгадать все его загадки. Прежний король даже выписывал для его изучения мудрецов из соседних королевств. Но вопросов всегда оставалось больше, чем ответов. Магия льда была неуловима, как дыхание ветра, она жила ровно зиму, усиливала заклинания, была прекрасным проводником для магических механизмов и неиссякаемым источником для поддержки постоянных порталов, но угасала вместе с первыми днями северной весны, и удержать ее не могли никакие амулеты. Как будто черный лед был порождением самой северной зимы и неизбежно таял вместе с ней, где бы ни находился, и какими бы замораживающими чарами ни пытались его сохранить.

А еще в голову вдруг пришла неожиданная, но ужасно забавная мысль. Надо как-нибудь подсунуть матери в собеседники Ястреба. С его историей ему будет полезно полюбоваться на результат всякого рода магических экспериментов. А мать от души развлечется и посмотрит на него собственными глазами. Ведь ее «тот, не без греха и не без изъяна» было точно о нем, об Асторе Гроссе, герцоге Эйдельбургском и Дортбургском, любимом брате короля, думать о котором как о зяте и муже Эрдбирен пока получалось плохо. Но Лунан верил, что научится.