Землянка раздора

Я не помнила, как попала сюда. Моя память была похожа на разбитый витраж — яркие, но бессвязные осколки: солнце за окном; мои руки, разбивающие яйца в сковороду; Тучка, моя чёрная любимица, настырно тыкающаяся мне в лицо лбом, чтобы я её погладила. А потом — провал. И эта клетка.

Холод. Он был первым ощущением, пробившимся сквозь вату беспамятства. Холодный, твердый пол под щекой. Я открыла глаза, и мир плыл в темно-сером, густом полумраке. Воздух пах металлом и чем-то кислым, чужим. Паника сжала горло. Где я?

И тут под ладонью, прижатой к груди, что-то зашевелилось. Теплое, мягкое, живое. Раздалось тихое, недовольное «мррр». Сердце бешено стукнуло, но уже не только от страха. Я осторожно приподнялась на локте. В скудном свете, падавшем откуда-то сверху, я разглядела ее. Тучку. Мою черную, как ночь без звезд, кошку. Она смотрела на меня огромными янтарными глазами, в которых не было ни капли страха, лишь привычное требование: «Ну, наконец-то проснулась. Где тут у вас поесть?»

Слезы благодарности и дикого облегчения подступили к глазам. Она здесь. Она со мной. Хоть что-то из моего мира, хоть один живой осколок дома, уцелевший в этом кошмаре. Я прижала ее к себе, чувствуя, как ее ровное, глубокое мурлыканье начинает успокаивать мой собственный трепет. Она была моим якорем. Единственной реальностью в этом нереальном месте.

Именно Тучка первой заметила других. Ее уши насторожились, она повернула голову, но не испугалась. Лишь с любопытством наблюдала. Я последовала за ее взглядом — и снова сжалась от ужаса.

В дальнем углу камеры, за решеткой, которая отделяла наше небольшое пространство от большего зала, двигались тени. Не насекомоподобные, а… другие. Я увидела переливчатые чешуйчатые пятна, гибкие щупальца вместо волос, кожу цвета опавших листьев под тремя парами глаз. Девушки. Или существа женского пола. Они тихо перешептывались на странном, шипящем языке, их движения были осторожными, полными такой же потерянности и страха, который клокотал во мне. Одна из них, с длинными, тонкими, как стебли, пальцами, плакала, издавая звуки, похожие на шелест ветра в камышах.

Мой первый инстинкт был диким, животным: отпрянуть, убежать, спрятаться. Но ноги не слушались. И разум, пробивающийся сквозь панику, нащупал ужасную истину: бежать некуда. Мы все были за решеткой. Разные, странные, пугающие друг друга — но одинаково пойманные.

Тучка, наученная моей городской жизнью, с интересом наблюдала за новыми соседями. Она потянулась, грациозно спрыгнула с моих колен и сделала пару осторожных шагов к решетке. Существо с щупальцами-волосами вздрогнуло и отпрянуло, но потом, завороженное, протянуло тонкую конечность. Тучка обнюхала кончик щупальца, благосклонно позволила себя коснуться, но затем, демонстрируя верность, вернулась ко мне, умостившись на моих ногах. Ее спокойствие было лекарством. Если она, эта воплощенная осторожность, не видела в них непосредственной угрозы, значит, мы были в одной лодке. Жертвами.

Именно это осознание и породило самую страшную тоску. Тоску по дому. Она обрушилась на меня не волной, а ледяной, тяжелой глыбой, придавив к холодному полу. Я закрыла глаза, и передо мной встало то самое окно, из моего осколка памяти. Солнечный зайчик на столе. Теплая сковорода, шипящая маслом. Пушистый бок Тучки, греющий ноги вечером на диване. Это было не просто воспоминание. Это был потерянный рай. Мир, где все было знакомо, предсказуемо, где страх был кинематографическим, а не физическим, холодным и щелкающим. Я готова была отдать все, чтобы услышать скрип входной двери, гул холодильника, звук дождя за стеклом. Это была физическая боль где-то под ребрами — ноющее, невыносимое чувство утраты.

Что они с нами сделают? Зачем мы им? Мысли метались, как пойманные птицы: рабы? Эксперименты? Еда? Мое воображение, отравленное страхом, рисовало самые чудовищные картины. Я прижимала к себе Тучку, будто могла впитать ее кошачье бесстрашие. Мы умрем здесь, в темноте, и никто никогда не узнает. Никто не придет. Солнце будет всходить за моим окном, а я…

Громкий, механический скрежет заставил всех нас вздрогнуть. Тучка вжалась в меня, шипя. Дверь в наш общий зал, массивная и покрытая странными символами, с глухим стоном поползла в сторону.

И в проеме возникло Оно.