Земная тайна звездных императоров

Марк исчез точно так же, как и появился три года назад. Просто растворился в воздухе, пообещав, что скоро вернется, что у нас будет всё хорошо и оставив после себя только зубную щетку в стаканчике и смутное чувство недосказанности.

В первый месяц после его ухода, я думала, что сойду с ума. Две полоски на тесте и пугали, и радовали одновременно. Двадцать три года, только нашла работу и, как мне казалось, любовь всей жизни — а теперь я одна. Беременная. Брошенная.

Но время лечит. Или просто заставляет привыкать.

Сейчас Софии уже два года. Два года бессонных ночей, первых шагов, первых слов, бесконечного «мама, смотри!» и попыток успеть всё на свете: работу, дом, воспитание маленького человечка. Два года без Марка. Без единой весточки.

Сегодня был особенно тяжелый день. София капризничала, отказывалась есть кашу, разбросала игрушки и залилась горькими слезами, потому что у нее «не получается башенка». Я уложила её, прочитала три сказки вместо одной, подоткнула одеялко с единорогами и поцеловала в пахнущую детским шампунем макушку.

А теперь сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Родителям я так и не рассказала правду. Для них Марк просто «не оправдал надежд» и ушел, когда узнал о беременности. Легенда, которую я сама придумала, чтобы не видеть в их глазах жалости и вопросов «как ты проглядела?».

Я достала ведерко мороженого — ритуал, оставшийся с тех самых первых дней отчаяния. Моя белая кошка Снежинка, старая и мудрая, с понимающим видом запрыгнула рядом. Она урчала, как маленький моторчик, и её тепло немного успокаивало. Но чем дольше я сидела, тем сильнее ощущение пустоты, оставленное Марком, сменялось привычной, но от этого не менее тяжелой усталостью.

Мысли текли вязко, как то самое тающее мороженое. Справилась ли я? Справляюсь ли? Достаточно ли я хорошая мать для Софии? Что я скажу ей, когда она подрастет и спросит про папу?

Воздуха вдруг стало мало. Это не паника — просто вымотанность до самого дна накрыла с головой. Я закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рвущийся наружу беззвучный крик. Плечи затряслись. Слёзы душили меня, текли по щекам. Я плакала не по Марку уже — по себе, по своей усталости, по маленькой дочке, которая заслуживала большего, чем вечно вымотанная мать и отсутствие отца.

Снежинка ткнулась влажным носом в мою руку. Я обняла её, уткнулась лицом в пушистую шерсть и сама не заметила, как провалилась в сон — тяжелый, без сновидений, полный глухой черноты.

***

Пробуждение было резким, словно кто-то щёлкнул выключателем прямо в мозгу.

Я открыла глаза и не увидела знакомого потрескавшегося потолка. Надо мной простиралась гладкая, слегка светящаяся панель с едва уловимыми прожилками. Воздух был другим — стерильным, прохладным, с металлическим привкусом.

Я села так резко, что закружилась голова. Это была не моя комната. Белые стены без единого угла или стыка. Прозрачная стена напротив, отделяющая моё тесное пространство от огромного зала, наполненного приглушённым золотистым светом и пульсирующими механизмами.

— Где я? — прошептала я, и сердце бешено заколотилось где-то в горле.

— Ма-а-ма!

Тоненький, испуганный голосок заставил меня вздрогнуть и обернуться. На такой же белой лежанке, откуда я только что встала, сидела София. Моя маленькая дочка, растрёпанная, сонная, с огромными от ужаса глазами, сжимала в руках своего потрёпанного зайца.

— Мамочка! — она всхлипнула и протянула ко мне ручки.

А рядом с ней, вся взъерошенная, с хвостом трубой, сидела Снежинка и смотрела на меня зелёными глазами, полными животного ужаса.

Я рванула к ним, схватила дочку на руки, прижала к себе так сильно, что она пискнула. Снежинка тут же вцепилась когтями в мои штаны, жалобно замяукав.

— Тише, тише, маленькая, я здесь, я с тобой, — зашептала я, чувствуя, как бьется её сердечко — часто-часто, как у птенца. — Всё хорошо, мы вместе...

Но «хорошо» не было. Мы были неизвестно где. Без окон, без дверей. Стекло, а за ним — чужой, пугающий мир.

И тут по ту сторону стены, из-за массивной колонны, появилась фигура.

Я замерла, боясь дышать, инстинктивно заслоняя дочку собой.

Это был великан. Под три метра ростом, мощное тело облачено в переливающуюся тёмно-синюю форму. Но не рост поразил меня. Его лицо... оно было безупречным, словно у древнегреческой статуи. Пепельно-русые волосы, точёные скулы, волевой подбородок.

Но глаза... Они были цвета расплавленного серебра с тёмными вертикальными зрачками. И когда он посмотрел на меня, я физически ощутила этот взгляд — волну энергии, прошедшую сквозь стекло, коснувшуюся самого нутра.

София зарылась лицом в мою шею и тихонько захныкала. Снежинка, прижав уши, зашипела.

А я, прижимая к себе самое дорогое, что у меня есть, смотрела на это пугающее создание по ту сторону стекла, и единственная мысль билась в воспалённом мозгу: «Только не троньте моего ребёнка».