Зимняя Феерия

Первый снег в Аренвале был похож на рассыпанную соль. Он сыпался с неба мелкой, колкой пылью, застилая островерхие шпили и фахверковые балки домов бледным, мерцающим занавесом. Воздух звенел от предпраздничной суеты, смешанной с запахом жареных каштанов и пряного сбитня, который продавали на углах улиц.

Праздновать Зимнюю Феерию мы решили в поместье д’Анри. Дворец, со всеми его парадными залами и гулкими коридорами, казался слишком большим и неуютным, его мы оставили для имперских приемов. А для семейного праздника, первого в нашей новой жизни, нужно было что-то свое, уютное, пропитанное семейной историей, пусть и не совсем нашей. Поместье, которое Изабелла сохранила для Элеоноры (для меня) в самые тяжелые годы, стало таким пристанищем. Здесь мы были просто семьей, без титулов и протокола.

В гостиной царила теплая, домашняя суета, пахнущая имбирным печеньем, хвоей и воском от свечей.

– Ну что, командир, проверяем мамины украшения на прочность? – Сергей, мой Сергей, уже не предприниматель Соколов, и не император Буонотарде, а любимый муж подкинул на руке нашего Сашку. Малыш, пухлый и розовый, с моими серо-зелеными глазами и упрямым подбородком отца, залился счастливым булькающим смехом.

– Аккуратнее! – я прикрыла рот ладонью, но сама не могла сдержать улыбки. – Он только что поел, не тряси.

– Он у нас крепкий, – Сергей прижал сына к плечу, и тот уткнулся курносым носиком в отцовскую шею. – Настоящий д’Анри. Или Буонотарде. Как там теперь по бумагам-то?

– По бумагам он Александр д’Анри-Буонотарде, наследник, которому предстоит много учиться, – поправила я, поправляя серебряную звезду на верхушке елки. Старая добрая традиция, которую я притащила в этот мир вместе с воспоминаниями о мандаринах и «Иронии судьбы». Во Фьерансе раньше украшали только венки из вечнозеленых ветвей, как символ возрождающегося солнца, но гигантское дерево в гостиной произвело фурор. Правда, украшения пришлось адаптировать. Вместо шаров – позолоченные шишки, расписные скорлупки лесных орехов, яблоки и груши из воска. Крошечные механические птички из латуни, которые тихо щелкали клювами, когда заводили пружинку. Были тут и фигурки из папье-маше: драконы с крошечными блестками на чешуе, феи с крылышками из кружева, солдатики в мундирах прошлого века. Гирлянды сплетали из ярких лент, сушеных апельсинов и палочек корицы.

Соня, наша каветта, деловито обшаривала нижние ветки в поисках чего-нибудь съедобного. Ее крылья, теперь ухоженные и блестящие, слегка подрагивали от возбуждения.

– Смотри, как она носится, – усмехнулся Сергей. – Слава богу, она не кот. Иначе от нашей Феерии остались бы одни воспоминания и опрокинутое дерево.

– Она гораздо умнее, – заметила я. – И она просто проверяет, не спрятали ли мы для нее особое угощение среди шишек.

Он передал мне Сашку, который тут же ухватился за мою жемчужную нить. Запах детского мыла, молока и его родного, теплого тельца на мгновение перекрыл все остальные ароматы. Я прижала его к себе, чувствуя, как теплое и огромное чувство нежности распирает грудь изнутри.

Зимняя Феерия – главный праздник во Фьерансе, пришедший еще со времен драконидов. Грубоватое древнее название «Огнище» сменилось на более утонченное, но суть осталась той же: в самую длинную ночь года зажигали огни, чествовали домашний очаг и ждали возвращения солнца. Никаких распрей и войн, только свет, семья и надежда.

В гостиной уже собралось почти все наше пестрое семейство. Леди Изабелла, в темно-бордовом платье с высоким воротником, с достоинством восседала в кресле у камина. Тетушка дичилась наряженной ели, ворча, что это блажь, грязь и опасно, но не препятствовала ее установке и украшению. Наши отношения с Изабеллой прошли долгий путь от взаимного недоверия и манипуляций до хрупкого, но прочного союза. Она научилась уважать мою волю, я – ценить ее преданность семье и стране. Теперь она была не строгой тюремщицей, а мудрой тетушкой, единственной бабушкой для моего сына. В уголках ее глаз залегли мягкие морщинки – следы улыбок, которые все чаще мелькали на ее строгом лице.

Рядом, склонившись над вышивкой, сидела Мари. Она проделала длинный путь из горничных в компаньонки, став частью нашей странной семьи. Ее пальцы ловко выводили на канве узор из зимних ягод.

– Ваша светлость, посмотрите, кажется, у меня получается! – она показала работу Изабелле.

Та прищурилась, оценивая.

– Стежки неровные. Но для первого раза сойдет. Завтра покажу, как делать гладь.

Мэтр Альбер, наш лейб-медик и по совместительству глава нового департамента здравоохранения, оживленно беседовал с мадемуазель Ленуар о пользе чистого воздуха и гимнастики для учащихся. Она, вопреки своему обыкновению, не поправляла его каждую минуту, а лишь изредка кивала, попивая сбитень из фарфоровой чашки. Даже ее вечно нахмуренный лоб казался чуть более гладким. Рядом с ними сидели их супруги – тихая, круглолицая жена мэтра Альбера и сухопарый муж мадемуазель Ленуар, библиотекарь из городского архива.

Особое место у камина занимал месье де Санше. Полководец, герой нескольких кампаний и, что важнее, друг, который стоял рядом с Сергеем с первых дней его правления. Вернее, тогда он был еще другом Сержа Буонотарде, но принял в его теле и Сергея, став верным помощником и поддержкой. Его мощная фигура в парадном мундире, украшенном новыми орденами, казалась немного неуместной в этой уютной гостиной, но лицо было спокойным и умиротворенным. Рядом сидела его молодая супруга, бывшая фрейлина мадемуазель Женсо-Флервиль, с которой он обвенчался в начале войны. Моя юная протеже продолжала учиться в школе, и, к моему приятному удивлению, де Санше этому не препятствовал.

Когда они только появились на пороге поместья и увидели мое нововведение, герцог пошутил, что в следующую Феерию колючими деревьями, увешанными игрушками и сладостями, уставят каждый дом в Аренвале. А его супруга зарделась и присела в реверансе, но я сердечно ее обняла, потому что знала, какая это замечательная девушка.

Дворецкий открыл на очередной звонок и появился дворцовый мастер, с огромным свертком в руках. Я лично пригласила его и его большую, шумную семью – жену и трех дочерей-погодков. В дни войны, да и еще раньше, когда я только нащупывала подход к своему странному дару, мастер Гийом обучал меня тонкостям работы с механизмами, несмотря на то что мне по местным порядкам не было положено ни работать, ни обучаться. Кстати, после рождения Саши дар снова вернулся ко мне в полном объеме, и я планировала продолжать учиться его использовать, как только мне позволят это материнские обязанности.

– Ваше Величество, с праздником! Это для маленького господина, – мастер неловко поклонился, протягивая мне сверток. – Механическая лошадка. Сами собирали. Только… не заводите ее рядом с хрупкими вещами. Она немножко… энергичная.

Я развернула бумагу. Деревянная лошадка, искусно вырезанная и покрытая лаком, с глазами из синих стеклянных бусин. На боку была маленькая рукоятка.

– Спасибо, Гийом, это чудесно! – я потянула за рукоятку. Лошадка дернулась и, вырвавшись у меня из рук, проскакала по ковру метров пять, весело пощелкивая деревянными копытами, прежде чем остановиться у ног изумленной Сони. Та подозрительно принюхалась и фыркнула, но тронуть игрушку не решилась. Саша же, наоборот, требовательно потянулся к новой забаве.

– Не спеши, твое высочество, – осадила его я. – Еще успеешь наскакаться верхом.

Дверь в гостиную не закрывалась, пропуская все новых гостей. Вот Анн-Мари, моя первая и самая верная фрейлина, вошла, ведя за руки двух своих мальчуганов-близнецов. Появились и другие лица – те, с кем мы вместе открывали первые школы для девочек из небогатых семей, кто поверил в мои странные идеи и поддержал их.

Сергей, тем временем, закончил с гирляндой из маленьких восковых свечей в жестяных подсвечниках. Он зажег их, и мягкий, теплый свет заиграл на хрустальных подвесках, латунных птичках и восковых фруктах. Комната преобразилась, наполнилась живым золотым сиянием.

– Красиво, – прошептала я, прислонившись к его плечу. Сашка на моих руках затих, убаюканный мерцанием и тихой музыкой оркестриона, наигрывавшего старинную мелодию Зимней Феерии.

– Гораздо уютнее, чем парадный зал, – тихо ответил он, обнимая нас обоих. Его губы коснулись моего виска. – Спасибо, что простила мою слепоту. И повела за собой в эту… странную и прекрасную жизнь.

– Ты сам решил идти в эту сторону, – я улыбнулась. – И это был лучший твой выбор.

Дверь снова отворилась, впустив порцию холодного воздуха и… месье де Монфора. Главу императорской тайной канцелярии. Он стоял на пороге, закутанный в строгую, темную накидку, с небольшим, изящно завернутым пакетом в руках. На лице – привычная маска вежливой учтивости, но в его острых глазах читалось редкое, почти комическое замешательство. Он был здесь по личному приглашению, и явно чувствовал себя рыбой, вытащенной из привычных темных вод заговоров на яркий, шумный семейный берег.

В комнате на секунду воцарилась тишина. Даже оркестрион будто притих.

Де Монфор откашлялся.

– Леди Изабелла. Ваши Величества. Благодарю за приглашение. Я… принес скромный дар для наследника.

Он сделал шаг вперед и протянул пакет мне. Бумага была темно-синей, с серебряным тиснением – гербом канцелярии.

– Не бойтесь, – сказал он с легкой самоиронией. – Это не взрывное устройство. Хотя некоторые из моих подчиненных, увидев меня с подарком, наверняка бы решили, что я окончательно свихнулся.

Я развернула пакет. Внутри лежала книга. Небольшая, в кожаном переплете с узором из переплетающихся драконьих крыльев. Я открыла ее. Страницы были чистые.

– Это дневник, – пояснил де Монфор. – С особым свойством. Слова, нанесенные на эти страницы особыми чернилами, видны только тому, кто их написал. И… тому, кому он сам пожелает их открыть. Для первых секретов. Или для стихов. Говорят, покойный император в юности пользовался подобным. Для сонетов. Кстати, весьма… романтичных. Увы, адресатка позже оказалась шпионкой соседнего княжества.

В комнате повисло неловкое молчание, а потом Сергей фыркнул. Следом тихо хихикнула Мари. Даже Изабелла позволила себе легкую улыбку.

– Месье де Монфор, – сказала я, сжимая бесценный и странно трогательный дар. – Это самый… необычный подарок, который я когда-либо получала. Саша, когда подрастет, наверняка, будет в восторге. Спасибо!

– Полагаю, это комплимент, – он кивнул и, немного скованно принял из моих рук чашку с зимним сбитнем, который подала новая горничная Изабеллы.

Атмосфера снова потеплела. Де Монфора постепенно втянули в разговор. Анн-Мари, смелая душа, спросила его, правда ли, что в архивах канцелярии хранится рецепт потерянного пряничного теста времен первых Драколингов. Де Монфор, к всеобщему изумлению, не только подтвердил, но и, слегка захмелев от пряного напитка, начал цитировать ингредиенты, пока мэтр Альбер в ужасе не воскликнул, что стоимость одной только мушкатной розы с южных островов равна бюджету небольшого города.

– Потому-то рецепт и потерян, – с каменным лицом заключил де Монфор. – Государственная казна не потянет такие кулинарные изыски.

И тут я с удивлением сообразила, что наш ужасный глава тайной канцелярии… пошутил, разыграв присутствующих. Громче всех, аж до икоты смеялся Де Санше.

Когда восторги поутихли, Изабелла поднялась с кресла. В ее руках была небольшая шкатулка из темного дерева.

– По старой традиции нашего рода, в Феерию дарят что-то, сделанное своими руками, или то, что хранит тепло домашнего очага, – ее голос прозвучал торжественно, но мягко. – Я не большая мастерица, а мои вышивки разве что можно подкладывать под пыльные вазочки. Поэтому хочу подарить то, что хранилось в нашей семье задолго даже до моего рождения. Элеонора, Сергей, это для вас.

Я открыла шкатулку. Внутри, на бархатной подкладке, лежали два медальона. Небольшие, из бледного розового золота. На одном был выгравирован крошечный, изящный дракон, обвивающийся вокруг стилизованного зубчатого колеса. На другом – такой же дракон, но с распахнутыми крыльями, летящий над горной вершиной.

– Дракон и механизм – символ союза старой крови и новой силы, – пояснила Изабелла. – Дракон и пик – символ преодоления и высоты, которых вы вместе уже достигли. Носите на здоровье.

Я не могла говорить. Просто кивнула, чувствуя, как в горле встает ком. Сергей взял медальон с колесом, повертел в пальцах.

– Спасибо, Изабелла. Это… очень точно. И красиво.

– Я рада, – Изабелла позволила себе улыбнуться по-настоящему. Потом повернулась к остальным. – А теперь – пора зажигать главные огни Феерии!

Мы вышли во внутренний дворик поместья. Посреди заснеженного сада уже был сложен аккуратный пирамидой хворост, перевитый сухими травами. Небо над нами было черным-черным, усеянным, словно бриллиантами, незнакомыми мне созвездиями. Холод щипал щеки, но внутри было тепло.

Изабелла, как старшая в роду, приняла у дворецкого длинную, тонкую свечу, чей огонек был зажжен от домашнего камина. Она поднесла ее к хворосту. Сухие ветки с потрескиванием занялись, и скоро в центр двора взметнулся высокий, веселый огонь. Его свет заплясал на стенах дома, на наших лицах, в широко распахнутых глазах детей.

– Пусть этот свет согреет наши сердца в самую долгую ночь! – провозгласила Изабелла. – И пусть утро, которое за ним последует, принесет мир и радость нашему дому и всему Фьерансу!

– Мир и радость! – подхватили мы хором, и даже де Монфор тихо произнес эти слова.

Мы стояли вокруг костра, грея руки. Сергей обнял меня за плечи, я прижала к себе сонного Сашку. Пламя потрескивало, выбрасывая в темное небо снопы искр. Пахло дымом, снегом, сбитнем и счастьем.

Позже началась самая веселая часть мероприятия – хлопушки. Мари раздавала их поименно, ведь предсказания были сделаны лично для каждого. Это была моя идея – неделю выпытывать у всех маленькие секреты и желания, чтобы превратить их в шуточные пророчества.

– Мадемуазель Ленуар! – объявила Мари, вручая первую хлопушку.

Наша наставница дернула за шнурок с видом ученого, проводящего рискованный эксперимент. Раздался негромкий хлопок, и в воздух взметнулась россыпь золотых и серебряных блесток. На ладонь ей упала записка.

– «Вас ждет открытие давно утерянного манускрипта, который перевернет представления о ранней геральдике», – прочла она и сухо улыбнулась. – Маловероятно. Но приятно.

– Мэтр Альбер!

Лейб-медик, смеясь, дернул за шнурок. Его предсказание гласило: «Вас ожидает самое сложное лечение в году – убедить императрицу отложить открытие еще одной школы до весны». Все засмеялись, а я заверила мэтра, что буду сопротивляться изо всех сил.

– Месье де Санше! – Мари протянула хлопушку полководцу.

Тот встал, выпрямив плечи, как перед строем, и резко дернул за ленту. Хлопок получился самым громким и решительным.

– «Вас ждет самая трудная битва – против скуки и мирной рутины. Но вы одержите в ней победу, открыв талант к садоводству», – прочел де Санше, и его брови поползли вверх. Он посмотрел на свою молодую жену, которая покраснела и улыбнулась. – Садоводство? Ну что ж… Надо будет изучить на досуге. Кажется, меня только что отправили в отставку, но с почетной миссией.

Все зааплодировали. Конечно, никто нашего замечательного герцога на самом деле в отставку не отправит, но сегодня можно было представить себе что угодно мирное и доброе.

– Месье де Монфор!

Глава канцелярии взял хлопушку с видимой осторожностью, будто пытаясь понять, как обезвредить хитрое устройство. Хлопок вышел сдержанным, но четким. Он развернул записку.

– «Ваша следующая крупная операция будет связана с розыском пропавшего десерта с императорского стола. Расследование приведет вас к неожиданным кулинарным открытиям», – прочел он своим ровным, бесстрастным голосом, но уголок его рта дернулся. – Видимо, судьба готовит мне захватывающее противостояние с кондитерским цехом. Приму к сведению.

Гости смеялись, а в его глазах, казалось, мелькнула искорка чего-то, очень отдаленно напоминающего простое человеческое веселье.

Позже, когда огни Феерии догорели до углей, а гости разошлись по домам и уютным комнатам поместья, мы с Сергеем остались одни в полутьме гостиной. Елка тихо поблескивала. Соня сладко посапывала на подушке у камина. Сашка мирно спал в своей колыбели в комнате под присмотром няни.

– Ну как тебе первая Зимняя Феерия? – спросила я, укладывая последнее печенье в форме звезды обратно на тарелку.

– Странно, – он улыбнулся, обнимая меня сзади. – Шумно. Очень много детей и разговоров о пряничных рецептах и садоводстве. И я не могу вспомнить, когда последний раз чувствовал себя так… по-домашнему. Спасибо, что не дала мне просто уйти и закрыть дверь между нами навсегда.

– А тебе спасибо, что услышал, – я повернулась к нему и обняла за шею. – И что нашел в себе силы не просто вернуться, а построить все заново. По-настоящему.

Он рассмеялся тихо и поцеловал меня. Этот поцелуй был медленным, теплым, глубоким. Как вкус сладкого зимнего напитка. Как свет домашнего очага. Я обвила руками его шею и прижалась к его сильному, красивому телу. А потом, когда наши губы на миг отстранились друг от друга, прошептала:

– Моя комната свободна.

– Как подростки прям, – хихикнул Сергей.

А потом вдруг подхватил на руки – легко, как пушинку. Я тихо, восторженно пискнула, и до самой комнаты мешала ему идти, покрывая поцелуями лицо.

За окном, над крышами Аренваля, занималась первая, бледная полоска рассвета. Самая длинная ночь года кончилась. Впереди был новый день. И не было страха. Только тепло семейного очага, мирное посапывание сына, тихое щелканье механической птички, которую кто-то забыл выключить, и надежный, любимый человек рядом.

Магия, как оказалось, бывает разной. И самая сильная из них рождается не в крови драконидов и не в механических цехах. Она рождается здесь, в тишине после праздника, из тепла, близости, простой, немудреной уверенности, что несмотря на прошлые бури, несмотря на интриги, которые наверняка ждут завтра, сегодня – все хорошо. И завтра будет тоже.