Злодейка для дракона. Психологи не любят

— …считаешь, я позволю этому продолжаться? Еще одну драгоценность разбила в припадке ярости! На этот раз вазу эпохи Возрождения!

Голос ворвался в сознание раньше, чем зрение. 

Он был мужской. Гневный. Дрожащий от бешенства. И еще… что-то другое. Не просто гнев. Я чувствовала его, этот оттенок - густое, тяжелое разочарование. И стыд. Стыд за того, на кого он кричал.

— Папа, пожалуйста, она не хотела… это я виновата, я неловко повернулась…

Другой голос. Женский. Девичий. Сладкий. И снова волна. Но уже не чувств. А намерения. Острое злорадство.

Открыла глаза. Не сразу. Веки были тяжелыми.

Паркет. Темное дерево. Осколки причудливого синего фарфора, разбросанные по узору. И руки. Маленькие, изящные женские руки вцепились в складки дорогой ткани платья. Не мои. Совсем не мои.

— Хватит покрывать ее, Амалия! Посмотри на нее! Даже в глаза взглянуть не может! Зверина эдакая!

Медленно, преодолевая боль в шее, подняла голову.

Передо мной стоял мужчина в богатом, но строгом камзоле.

Аристократические черты лица, ярость в глазах.

Герцог. Слово всплыло из ниоткуда.

Рядом с ним юноша, его копия в миниатюре. 

Его волна эмоций была проще - холодное презрение, скука и… облегчение? Облегчение, что гнев направлен не на него.

Перевела взгляд вправо. К источнику сладкого голоса.

У камина, прижимая платочек к глазам, стояла девушка. Хрупкая, светловолосая, в простом платье, которое только подчеркивало ее мнимую скромность. На лице картина невинного страдания.

И все это была ложь.

Я чувствовала ложь. Она исходила от нее, как жар от печки.

Фальшивые слезы, фальшивая дрожь в голосе, фальшивое желание защитить. 

Я молчала. Мой разум работал на пределе, отфильтровывая хаос.

Чужие эмоции. Чужая память, обрывками врывающаяся в виски: "ненавидят… все ненавидят… папа смотрит только на нее… врунья… мое ожерелье…"

— Герцог, ваша светлость, — в комнату влетела запыхавшаяся горничная. Она бросила на меня быстрый взгляд, в котором был животный страх. — Лакей Генри… он видел, как барышня Ариэль нарочно швырнула вазу. Говорит, она кричала, что… что лучше все уничтожит, чем позволит «этой стерве» любоваться таким прекрасным искусством.

Горничная сказала это, глядя в пол, но ее эмоциональный «шлейф» был сложным: страх, конечно, но и… удовлетворение? Словно она делала что-то правильное, донося.

Герцог сжал переносицу. Волна его ярости сменилась отчаянием.

— Все, — произнес он тихо. — Довольно. Ариэль. Клянусь памятью твоей матери, я больше не знаю, как до тебя достучаться. До смотрин принца ни шага из покоев. И если ты посмеешь выйти…

Он не договорил. Развернулся и вышел, не взглянув больше. Брат бросил на меня брезгливый взгляд и последовал за отцом.

Остались мы вдвоем. Я, сидящая на полу, и Амалия.

Фальшивые слезы исчезли мгновенно. Она подошла, присела на корточки. Ее лицо оказалось в сантиметрах от моего.

— Ну что, сестричка? — ласково прошептала она. — Опять не сдержалась? Не переживай. До приезда нашего дорогого жениха еще целых две недели. Уверена, ты успеешь показать ему свой настоящий характер.

Ее ледяные пальцы, вдруг сжали мое запястье, впивая ногти мне в кожу. 

Руку пронзила острая боль, заставляя поморщиться. 

И снова меня окутала волна чужих эмоций. Злорадство, смешанное с торжеством. Она наслаждалась этим. Каждой секундой.

Потом она отпустила, встала, состроив скорбное лицо. 

Она вышла, я услышал, как щелкнул ключ в замке. Два оборота.

Тишина.

Что это сейчас было?

Медленно подняла маленькие, изящные, незнакомые руки. Разжала кулаки. 

На ладонях, прямо в середине, были кровавые полумесяцы. Я сжала их так сильно, что ногти впились в кожу. 

Чувствую боль, значит все, что произошло - реально. Во дела-а-а. А мы встряли.

Я не Ариэль, вдруг прозвучало внутри, четко. Я Люсьен Воронова. Я криминальный психолог. Я погибла от аневризмы, составляя заключение на нелюдя, который совершил много плохих дел.

Вздохнула. Глубоко. Потом еще раз. 

Заставила новое, хрупкое тело подняться. Подошла к большому зеркалу в золоченой раме.

В отражении на меня смотрела девочка. Ослепительная. Иссиня-черные волосы, растрепанные, бледная кожа, синяки под огромными фиалковыми глазами. В этих глазах застыл ужас.

Посмотрела сквозь этот ужас. Посмотрела так, как смотрела сквозь слезы манипуляторов и ложные признания психопатов.

Ну тут не сложно догадаться.

У девочки острая ситуация погружения социальную среду с высоким уровнем агрессии. 

Объект подвергается систематической травле и эмоциональному насилию со стороны Амалии, использующей классические приемы газлайтинга и провокации. Ариель демонстрировала признаки эмоциональной нестабильности, что делало ее идеальной мишенью.

Наклонилась ближе к зеркалу, пока наше отражение не заняло его целиком.

— Ладно, Ариэль, — прошептала нашему общему отражению. Голос звучал чуждо, слишком высоко и звонко. — Похоже, мы в одной лодке. Мы прижмем твою сестру. Наверно. Я еще не решила. Понять бы где я.

Выпрямила спину. Расправила плечи. Вдохнула полной грудью, отодвигая остатки паники в самый темный угол.

Провела пятерней по волосам, закатив глаза. Ну и дела. 

Я надеялась отдохнуть на том свете. Не судьба, млин.

Ночью меня накрыло.

Я уже засыпала, проваливалась в темноту, как вдруг, бац! И я не я.

Я маленькая. Мне года четыре, может, пять. Я стою в огромном зале, и этот зал, тот самый, где разбили вазу, только сейчас он еще больше, потому что я мелкая.

В зале красиво. Огни, цветы, много людей. Все нарядные. Все смеются.

Я ищу папу.

Я вижу его. Он стоит у камина, такой красивый, в парадном камзоле, и разговаривает с каким-то дядькой. Я бегу к нему. Я так соскучилась! Он же обещал прийти вечером, почитать сказку, но не пришел. А сейчас я его нашла!

— Папа! — кричу я и хватаю его за руку.

Он смотрит вниз. И я вижу в его глазах… раздражение.

— Ариэль, не сейчас. Я занят.

— Но ты обещал…

— Я сказал, не сейчас. Иди к няне.

Он отворачивается. Продолжает разговор, как будто меня нет.

Я стою. Держу его за руку. Он не отнимает руку, но и не смотрит. Просто позволяет мне висеть на ней, как какой-то игрушке.

Мимо проходит красивая женщина. Не мама. Другая. Она улыбается мне, но улыбка какая-то странная, будто я маленький зверек в клетке.

— Какая милая девочка, — говорит она папе. — Ваша?

Папа кивает. И больше ничего.

Он даже не говорит: «Да, моя дочь». Просто кивает. Как будто я мебель.

Я отпускаю его руку. И ухожу.

Никто не замечает.

Картинка меняется.

Мне лет семь. Я сижу в своей комнате, рисую. Я рисую папу. У меня криво получается, но я стараюсь. Глаза у него делаю синие, как у меня. Потому что у меня от него глаза.

Дверь открывается.

— Привет, — говорит тоненький голосок.

Я поднимаю голову. В дверях стоит девочка. Маленькая, светленькая, в аккуратном платьице. Она смотрит на меня большими глазами.

— Ты кто? — спрашиваю я.

— Я Амалия. Твоя сестра.

Я хмурюсь. У меня нет сестры. У меня есть только папа и мама, но мама часто болеет и лежит в своей комнате.

— Неправда, — говорю я. — У меня нет сестры.

— Папа сказал, что я теперь буду жить с вами. Что я твоя сестра.

Она улыбается. Улыбка у нее хорошая, добрая.

Я не знаю, что делать. Я просто смотрю на нее.

Она подходит ближе, смотрит на мой рисунок.

— Это папа? — спрашивает она.

— Да.

— Красиво. А можно мне тоже с вами жить?

Я пожимаю плечами. Мне все равно. Может, с ней будет веселее?

Вечером я бегу к папе. Я хочу рассказать ему про новую девочку.

Я вбегаю в его кабинет без стука. А там…

Папа сидит в кресле. А на коленях у него сидит Амалия. Она что-то шепчет ему на ухо, и он смеется. Смеется! Я не видела, чтобы он так смеялся никогда.

— Папа! — говорю я.

Он поднимает голову. И улыбка с его лица исчезает. Прямо на глазах.

— Ариэль. Что ты хотела?

— Я… я просто…

— Я занят. Иди к себе.

Амалия смотрит на меня поверх его плеча. И улыбается той же улыбкой, доброй, хорошей.

Но почему-то мне становится страшно.

Картинка дергается, плывет.

Мне лет двенадцать.

Я стою в коридоре и слышу разрыв.

— Она моя дочь так же, как и Ариэль! — голос папы, злой, громкий.

— Она твоя незаконнорожденная дочь, и это разные вещи, — отвечает кто-то. Кажется, дядя, папин брат. — Ты не можешь ввести ее в общество на равных. Это вызовет скандал.

— Я не брошу ее!

— Никто не говорит бросать. Но титул получит Ариэль. Она законная наследница.

Я стою за дверью и чувствую, как сердце колотится. Папа защищает Амалию. Папа за нее борется. А за меня? За меня никто не борется. Я же законная. Я и так все получу. Мне не надо бороться.

Но почему мне так больно?

Картинка опять меняется.

Мне пятнадцать.

Я стою перед зеркалом. На мне красивое платье, первое взрослое платье. Сегодня бал, мой первый бал. Я так ждала этого!

В комнату входит папа.

— Папа! — я кручусь перед ним. — Посмотри, какая я!

Он смотрит. Кивает.

— Хорошо. Только веди себя прилично. Не опозорь нашу семью.

— Я буду, буду!

— И присмотри за Амалией. Ей сейчас тяжело. Она переживает, что не может присутствовать на равных.

Я застываю.

— Присмотреть за Амалией? Но папа, это мой первый бал…

— Она твоя сестра. И ей нужна поддержка. Ты же не эгоистка?

Я молчу.

Он вздыхает.

— Я так и знал. Ладно, я сам.

Он уходит.

Я стою перед зеркалом. Платье красивое. Но внутри пустота.

На балу я вижу Амалию. Она стоит в стороне, в скромном сером платье, и смотрит на танцующих. У нее грустное лицо. К ней подходят какие-то девушки, что-то спрашивают. Она улыбается им грустно, качает головой.

Я подхожу.

— Привет, — говорю.

Она вздрагивает, будто испугалась.

— Ариэль! Ты так красива сегодня!

— Спасибо.

— Иди танцуй, не смотри на меня. Я постою тут.

Я смотрю на нее. Она такая маленькая, такая несчастная в этом сером платье. Мне становится ее жалко.

— Хочешь, пойдем в сад? Подышим воздухом? — предлагаю я.

Она улыбается.

— Правда? Ты не против?

— Пошли.

Мы идем в сад. Я не знаю, что это последний раз, когда я ей сочувствую.

Через неделю весь город будет обсуждать, как я выгнала ее с бала, толкнула в грязь и обозвала «ублюдком».

Я не помню этого. Я помню только, как мы гуляли в саду, как она благодарила меня, как мы смеялись.

А потом темнота.

Провал.

Я открываю глаза.

Я в своей комнате. В комнате Ариэль. За окном светает.

Я мокрая от пота. Простыня скомкана, подушка на полу. Сердце колотится так, будто я пробежала марафон.

Я смотрю в потолок и пытаюсь дышать.

Это были не мои сны. Это была она. Ариэль. Настоящая.

Она все это помнила. Носила в себе.

Я встаю, подхожу к окну. Открываю створку, вдыхаю холодный утренний воздух.

В голове каша. Воспоминания настоящей Ариэль перемешиваются с моими собственными. Я помню запах того зала, где она впервые увидела Амалию на коленях у отца. Я помню вкус слез, когда она плакала в подушку после того бала. Я помню это чувство, когда ты хочешь, чтобы тебя любили, а тебя просто… не замечают.

— Твою ж мать, — шепчу я в пустоту. — Девочка, как ты вообще выжила?

Ответ приходит сам собой.

Она и не выжила.

Я сажусь на подоконник, обхватываю колени руками. За окном пустой сад, серое небо, скоро рассвет.

Я психолог. Я пятнадцать лет слушала истории людей, которые убивали, насиловали, мучили. Я научилась не пропускать это в себя. Научилась ставить стену.

Но эта девочка не была убийцей. Она была жертвой. Самой обычной, классической жертвой, которую систематически уничтожали.

И никто не заметил. Никто не пришел на помощь.

Даже я. Я пришла, когда ее уже не стало.

Я сижу так долго. Пока солнце не поднимается над садом, пока не начинает светать.

Потом встаю, иду к шкатулке под половицей. Достаю ее письма. Перечитываю последнее.

«Почему все ей верят? Почему никто не верит мне?»

Я сворачиваю письмо, кладу обратно.

— Я тебе верю, — говорю я вслух. — Я знаю, что это была не ты.

В комнате тихо. Никто не отвечает.

Но мне кажется или воздух стал чуть теплее? Что кто-то меня услышал.

Я закрываю шкатулку, прячу обратно.

Потом иду к зеркалу. Смотрю на свое отражение. На наши общие фиалковые глаза.

— Ладно, Ариэль, — говорю я. — Рассказывай дальше. Что там у тебя было? Каждый раз, когда ты чувствовала несправедливость, каждый раз, когда хотела любви и получала пинок, расскажи мне.

В глазах в зеркале никого, кроме меня.

Но я знаю, что она там. Где-то глубоко. Смотрит.

Я киваю своему отражению.

— Мы разберемся. Обещаю.

Утро начинается с того же, что и всегда. Стук в дверь, Берта с подносом, овсянка без масла, хлеб, вода.

— Барышня Амалия велела передать, — бубнит Берта, не глядя на меня, — Что сегодня прибудет портниха, снимать мерки для платья на смотрины. Вам надо быть в гостиной к полудню.

— Хорошо, — говорю я.

Берта удивленно поднимает глаза. Видимо, ожидала истерику.

— И передай Амалии, — добавляю я спокойно, — Что я очень жду встречи.

Берта сглатывает.

— Что передать?

— Что жду встречи. Очень.

Она уходит быстрее обычного.

Я смотрю на овсянку. Сегодня я ее съем. Потому что мне нужны силы.

У меня есть дело. У меня есть обещание, которое я дала той девочке, что плакала в подушку и рисовала папу с синими глазами.

Я сделаю так, чтобы ее смерть была не зря.

Я сделаю так, чтобы Амалия заплатила за все.

Но сначала завтрак. И встреча с портнихой.

Интересно, какой сюрприз приготовила мне любимая сестричка на этот раз?

В полдень я стояла перед дверью гостиной и мысленно настраивалась.

Меня ждет портниха. А помимо нее смотрины и платье. Ну и Амалия, которая наверняка уже придумала, как сделать этот день максимально неприятным.

Я толкнула дверь и вошла.

В гостиной было солнечно. Огромные окна выходили в сад, свет заливал всю комнату, блестел на позолоте мебели, на хрустальных подвесках люстры. Красиво, дорого и уютно.

За столом у окна сидела Амалия.

Она читала книгу. Ну, типа читала. Держала открытую, смотрела в страницу, но краем глаза уже сканировала меня, как радар.

Рядом с ней стояла чашка. Кофе, судя по запаху. На столике тарелка с различными пирожными. С кремом, с ягодами, с орехами.

У меня внутри что-то екнуло. Не голод, а что-то другое. Память тела.

Ариэль помнила эти пирожные. Их давали только Амалии. Потому что Амалии «можно», у нее «фигура хорошая», а Ариэль «надо следить за собой».

Я отогнала это чувство.

— Ариэль! — Амалия поднялась с таким видом, будто я ее застала врасплох. Книга захлопнулась, лицо расплылось в радостной улыбке. — Ты пришла! Я так рада!

Она двинулась ко мне. Легко, воздушно, платье струится, волосы блестят. Красивая. Милая. Добрая.

Я стояла на месте и смотрела.

Она подошла, взяла меня за руку. Ее пальцы были теплыми, мягкими. Она заглянула мне в глаза.

— Ты как? Я так переживала! Эти дни взаперти… это же ужасно. Папа погорячился, конечно, но ты же понимаешь, он хотел как лучше. Ты ведь не сердишься?

Я молчала.

Просто смотрела на нее.

Она чуть заметно моргнула. Пауза затягивалась.

— Ариэль? — голос чуть тоньше. — Ты слышишь меня?

— Слышу, — сказала я.

И все.

Она ждала продолжения. Я не продолжала.

— Ну… — она улыбнулась, но улыбка стала чуть натянутой. — Ты какая-то странная сегодня. Все в порядке?

— В полном.

Она сжала мою руку чуть сильнее.

— Ты не сердишься на меня? Я знаю, что в тот день, ну, с вазой… Я пыталась тебя защитить, правда. Но папа так разозлился…

— Я помню, — сказала я. — Ты пыталась меня защитить.

Я сказала это ровно. Без эмоций. Без благодарности. Без сарказма. Просто констатировала факт.

Амалия смотрела на меня, в ее глазах начало появляться что-то новое. Неуверенность. Совсем маленькая, но она была.

— Может, присядешь? Портниха задерживается. Я попросила приготовить тебе чай.

— Спасибо.

Я села в кресло напротив нее. Не рядом, а напротив. Чтобы видеть лицо.

На столике действительно стояла чашка. Чай. И ни одного пирожного рядом.

Амалия села на свое место, взяла свою чашку, отпила кофе. Я смотрела, как она это делает. Плавно, красиво, отрепетированно. Каждое движение - картинка.

— Ты сегодня так тиха, — сказала она, ставя чашку. — Обычно ты более… разговорчивая.

— Много думала последние дни.

— О чем же?

— О разном.

Она улыбнулась. Улыбка стала шире, но в глазах появилось напряжение.

— Например?

— Например, о том, как быстро люди верят в то, что им выгодно верить.

Амалия замерла на секунду. Чуть-чуть. На долю мгновения. Но я заметила.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она все еще ласково.

— Ничего конкретного. Просто мысли.

Я взяла свою чашку. Чай был теплый, не горячий. Я отпила.

— Тебе не нравится чай? — спросила Амалия. — Может, добавить сахара?

— Нет, спасибо.

— Или пирожное? Я велела принести тебе, но служанка, видимо, забыла. Эта Берта такая растяпа! — она театрально вздохнула. — Я сейчас позову…

— Не надо.

Она снова моргнула.

— Ты уверена? Они очень вкусные. Особенно вот эти, с малиной. Я специально для тебя просила испечь.

Я посмотрела на пирожные. Потом на нее.

— Ты очень добрая, Амалия.

Фраза повисла в воздухе.

Я сказала это так, что невозможно было понять, комплимент это или издевка. Потому что это было и то, и другое одновременно.

Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент дверь открылась, и вошла портниха - полная женщина с рулоном ткани под мышкой и целой армией помощниц.

— Барышни! — затараторила она. — Простите за задержку! Такая очередь, такая очередь! Но для вас, барышня Амалия, я всегда найду время!

Она подошла к Амалии, игнорируя меня. Помощницы засуетились, раскладывая образцы тканей, ленты, кружева.

— Я принесла просто чудесные варианты! Вот этот шелк, посмотрите, как играет на свету! Идеально к вашим волосам!

Амалия расцвела. Она снова была в своей стихии. Центр внимания, объект восхищения.

— А для сестры? — спросила она, бросив взгляд в мою сторону. — У вас есть что-то для Ариэль?

Портниха скосила глаза на меня. В них мелькнуло что-то похожее на брезгливость.

— Да, конечно, — сказала она без энтузиазма. — Вот, например, синее. Очень практичное. Или бордовое. К ней пойдет.

Она ткнула в ткани, которые были явно дешевле и проще тех, что разложили перед Амалией.

— А розовое? — спросила я.

Портниха удивилась.

— Что?

— Розовое. Хочу розовое платье. Светлое.

— Но… — портниха растерянно посмотрела на Амалию. — Вам обычно шьют темные…

— Хочу розовое.

Амалия вмешалась с улыбкой:

— Ариэль, дорогая, розовое может сделать тебя бледнее. Ты же знаешь, у тебя светлая кожа, лучше подчеркнуть…

— Я хочу розовое, — повторила я, глядя прямо на портниху. — Проблемы?

Портниха замялась. Помощницы замерли.

— Ну… если барышня желает… мы можем подобрать оттенок…

— Подбирайте.

Я встала. Подошла к столу, где лежали ткани для Амалии. Провела рукой по нежному розовому шелку.

— Вот это, например.

Амалия чуть заметно сжала пальцы. Этот кусок лежал в ее стопке. Она явно планировала его себе.

— Ариэль, это не твой размер, — сказала она мягко. — И этот цвет…

— Я сказала, хочу это.

Я смотрела на нее в упор.

Она смотрела на меня.

В комнате повисла тишина. Даже помощницы перестали дышать.

— Конечно, — сказала Амалия после паузы. Голос у нее чуть-чуть дрогнул. — Если ты так хочешь. Я возьму другое. Мне не жалко.

— Я знаю, — сказала я. — Ты же добрая.

Я улыбнулась. Моя улыбка была такой же, как ее обычная, ничего не значащей, вежливой.

Амалия смотрела на меня, и я видела, как она пытается понять. Что происходит? Почему Ариэль не кричит? Не топает ногами? Не устраивает сцен?

Почему она улыбается?

Портниха суетилась, снимая мерки. Я стояла смирно, думала о своем. Амалия пыталась завести разговор пару раз, но я отвечала односложно и без интереса.

В какой-то момент она подошла ближе, будто помочь поправить ленту на талии. Нагнулась к моему уху.

— Что с тобой? — прошептала она. Голос потерял всю сладость. В нем было раздражение и любопытство.

— В смысле? — спросила я так же тихо.

— Ты ведешь себя странно. Это из-за заточения? Ты злишься?

Я повернула голову. Наши лица были в сантиметре друг от друга.

— Амалия, — сказала я тихо, но четко. — Я не злюсь. Я просто стала лучше слышать.

— Что слышать?

— Тишину. Между словами.

Она отшатнулась.

В ее глазах мелькнуло что-то настоящее. Не игра. Растерянность.

Я выпрямилась, отстранилась от портнихи.

— Все? Я могу идти?

— Да, барышня, мерки готовы. Через три дня привезем образцы.

— Отлично.

Я направилась к двери. На пороге остановилась, обернулась.

— Амалия, спасибо за чай. И за заботу. Правда.

Она смотрела на меня, сжимая в руках кусок ткани, который я не взяла.

— Приходи еще, — сказала она автоматически.

— Обязательно.

Я вышла.

В коридоре я выдохнула. Сердце колотилось от азарта.

Я ее сбила. Впервые. Она не знала, как реагировать. У нее не было сценария на «Ариэль, которая спокойна».

Вечером, когда я сидела в своей комнате и записывала в тетрадь, в дверь постучали.

— Войдите.

Зашла Берта. С подносом. На подносе ужин и маленькое пирожное. С малиной.

Я подняла бровь.

— Это… — Берта мялась. — Барышня Амалия велела передать. Сказала, что вы сегодня заслужили.

Я взяла пирожное. Посмотрела на него. Понюхала.

— Передай барышне Амалии, что я тронута.

Берта кивнула и выскользнула.

Я осталась одна с пирожным в руке.

Оно выглядело безобидно. Но я не была дурой.

Я отломила маленький кусочек, завернула в салфетку и спрятала в шкатулку под половицей. Остальное выкинула в окно.

— Не сегодня, сестричка, — сказала я пустоте. — Не сегодня.

Потом села за тетрадь и записала:

Факт: Сегодня Амалия впервые растерялась. Не знала, как реагировать на спокойствие.

Источник: Личное наблюдение.

Примечание: Отправила пирожное вечером. Проверка? Извинение? Попытка восстановить контроль? Проверим завтра.

Вывод: Ее сила в реакции жертвы. Если реакции нет, она теряется.

План: Продолжать в том же духе. Изучить, что будет дальше.

Я закрыла тетрадь, задула свечу и легла спать.

Сны в эту ночь были тихими. Ариэль молчала. Наверное, ей понравилось, что кто-то наконец дал сдачи.