Злодейка в быту

Нестерпимо яркая слепяще-белая вспышка бьет по глазам.

Долгий миг мне кажется, что я растворяюсь в небытии, таю, как как шарик сливочного масла, брошенный в раскаленную сковороду, и что-то обжигающее бежит по венам, словно кровь превратилась в жидкое электричество.

— Очнитесь, юная госпожа, очнитесь же! — Глухие причитания, раздавшиеся над самым ухом, настолько чужды захватившему меня нереальному вневременью, что сбивают с толку.

— А… — Я невольно прислушиваюсь к осипшему голосу.

Обращаются явно ко мне, но с каких пор я стала госпожой, и не просто госпожой, а именно юной?

Женщина надсадно кашляет и продолжает причитать:

— Не шутите так со старухой, юная госпожа, открывайте глаза. Я вижу, как дрожат ваши самые прекрасные на свете ресницы. Ну же, юная госпожа, смилуйтесь!

Кто она?

А я кто? И где?

Ладонь ощущает грубый ворс, под спиной что-то жесткое, голова лежит на пахнущем травами валике. Воздуха не хватает, душно.

— Юная госпожа очнулась? — слышится новый, теперь мужской голос.

— Не уберегли. — Женщина кашляет, всхлипывает.

— Что? Смеешь проклинать юную госпожу?!

О чем он? Обвинение грозное, и я интуитивно чувствую, что спор закончится плохо, открываю глаза, смаргиваю.

Я будто в большой коробке — вокруг сумрачно и тесно.

— Юная госпожа!

— Да… — Я опираюсь на локоть, приподнимаюсь и пережидаю приступ дурноты.

Кто сейчас меня звал?

В первое мгновение мне даже показалось, что ко мне обратился кто-то третий, пока до меня не доходит, что это все та же называющая себя старухой женщина, только ее голос преобразился до неузнаваемости, настолько мое пробуждение ее осчастливило.

Аж неловко становится.

В окружающем сумраке трудно рассмотреть лицо женщины, но все равно видно, что она немолода: сухая кожа в изломах морщин, туго собранные волосы серебрятся сединой, сутулые плечи будто придавлены тяжестью прожитых лет.

Она поспешно и угодливо подает мне руку, помогает выпрямиться, а сама опускается на пол у моих ног.

В голове до сих пор пусто, логические цепочки собираются с трудом, и я начинаю с самого простого. Женщина меня знает, это факт. Она моя служанка? Почему из всех возможных вариантов мне на ум пришел именно этот? Из-за ее поведения?

— Что произошло? — спрашиваю я и не узнаю себя. Разве хрустальный звон ручейка мой? У меня же самый обычный голос…

— Юная госпожа? — Мужчина снаружи напоминает о себе зычным окликом.

Я наконец осмысленно окидываю взглядом пространство — нутро большой коробки. Через узкий проход два обитых войлоком сиденья, на одном из которых я и очнулась, слева полузашторенное окошко, а справа дверца, тоже с окном и шторкой. Полагаю, я в экипаже? Мысль странная. С какой стати я думаю про крытую повозку? Это ведь не что-то, что в обиходе?

Выглянув, я обнаруживаю обступающий грунтовую дорогу лес и на обочине распростертое в дорожной пыли тело. Из груди торчит рукоять клинка, утопленного на полную длину лезвия…

Меня пробирает мороз. К открывшемуся зрелищу я была не готова.

Да где я и что происходит?!

Только что на экипаж напали и атака была отбита, верно? Кажется, я вспомнила удары клинков, свист стрелы и ослепительную вспышку. Это воспоминания или игра воображения?

— Юная госпожа, вы побледнели…

— Я в порядке, — заверяю я.

Как она может в этом сумраке видеть?

— Юная госпожа очнулась, и ей уже лучше. — Женщина высовывается из экипажа и на свой лад повторяет мой ответ, хотя я сказала достаточно громко, чтобы меня услышали.

— Скорейшего восстановления юной госпоже!

Судя по приглушенным шагам, мужчина отходит. Я слышу, как он начинает раздавать указания и снаружи завязывается возня поспешных сборов.

Мы с женщиной остаемся наедине.

Наверное, проще всего прямо сказать, что я вообще ничего не понимаю, но чуйка противится откровенности. Откуда я знаю, как окружающие меня люди отреагируют на признание? Все такое странное, незнакомое. Или, наоборот, знакомое? Почему я чувствую себя самозванкой?

Беспамятство начинает не просто напрягать, а пугать.

— Почему я потеряла сознание? — повторяю я вопрос.

— А… — Она смотрит на меня растерянно. — Юная госпожа, вы перенапряглись.

Каждый раз подчеркивать, что я юная, обязательно? Вероятно, да.

Ее ответ для меня пустой и бесполезный.

Попробовать иначе?

— Нам еще… долго ехать?

— Немногим дольше, юная госпожа, не беспокойтесь. Сейчас спрошу, когда мы тронемся.

Я одобрительно киваю, и женщина, опершись о второе сиденье, грузно, с трудом поднимается. Лишь когда она выбирается наружу и закрывает за собой дверь, я понимаю, что отпустить ее было плохой идеей, потому что меня накрывает паника. Пульс подскакивает, дышать становится тяжело, и мне уже кажется, что я задохнусь.

Чтобы справиться, я крепко зажмуриваюсь.

Так…

Все, что мне нужно, это зацепиться за туманные видения. Свист стрелы, лязг металла, крики… Я концентрируюсь на звуках, образах, и внезапно серая пелена начинает расступаться, картинка проясняется, и я вспоминаю, теперь уже по-настоящему, как экипаж, покачиваясь, медленно полз по дороге, увлекаемый двойкой лошадей, как на повороте на нас напали, как завязался бой…

Все-таки игра воображения? Иначе как объяснить, что под звуки боя я не просто вышла из экипажа, я накрыла нас полупрозрачным защитным куполом? Почти сразу с ветки ближайшего дерева спрыгнул парень, затянутый в черное по самые глаза, — натурально ниндзя.

В каждой руке блеснуло по лезвию, и ниндзя пробил купол с одного удара правой руки. Клинок, что был в левой, он просто метнул… И убил моего человека.

Я ответила ударом молнии.

Наверное, если поискать там, где стоял ниндзя, можно найти горстку пепла, в которую он превратился.

Теперь я знаю, отчего потеряла сознание.

Туман продолжает расступаться, и картинка меняется.

Сперва я слышу, как по асфальту цокали мои каблуки. К слуху добавляется зрение, и я вспоминаю, что, опаздывая на созвон с клиентом, я свернула с улицы, чтобы пройти дворами. Мне оставалось повернуть за угол, пройти вдоль дома до второго подъезда. На трансформаторную будку — я видела ее миллион раз — я не обратила ни малейшего внимания, лишь мазнула взглядом по открытым створкам. Электрик, присев на корточки, тихо матерился, не находя чего-то важного в своей сумке.

Смотреть в его затылок стало большой ошибкой. Я не поняла, куда попал мой каблук, только почувствовала, как нога подвернулась. Я взмахнула рукой в тщетной попытке удержать равновесие и, с ужасом глядя на гудящие провода, полетела носом вперед.

Боли я не почувствовала, только ослепла в белоснежной вспышке.

Я медленно открываю глаза…

Что со мной случилось?!

— Юная госпожа! — раздается хриплый голос над ухом.

Дежавю.

Я поворачиваю голову.

— Кормилица Мей, — я вспомнила не только две жизни разом, но и имя женщины, — завари мне чаю.

— Разве же успеть, юная госпожа? Вы так глубоко медитировали, что и не заметили. Вон, взгляните в окно. Почти приехали. Кто-то из слуг уже ушел вперед предупредить вашего дядю о вашем прибытии.

Хм?

Так мы не стоим, а давно едем? Настолько давно, что лес кончился? За окном тянется сплошная песочно-бежевая стена с черепичным скатом.

Экипаж останавливается у ворот, и в то же мгновение боковая калитка начинает медленно открываться. За калиткой никого не видно.

Кормилицу скручивает жесткий приступ сухого кашля.

— Кормилица Мей?

— Простите, юная госпожа, простите! — Приступ прошел, и она силится отдышаться, бормочет извинения, глотает воздух. — Из-за дурной слуги вы не можете выйти вовремя!

Что за чепуха?

Восприятие словно расслаивается.

Та часть меня, которая пришла прямиком из трансформаторной будки — до чего нелепая смерть от спешки и шпилек! — удивляется, а здешняя… не видит в самообвинении кормилицы ничего особенного. Зато обе части согласны, что кашель нехороший, но дальше мысли снова расходятся. Здешняя моя часть уверена, что растереть лекарственные травы и заварить из них настойку будет достаточно, а другая считает, что нужно немедленно послать за врачом.

Отдышавшись, кормилица первой выбирается на улицу, переломившись в глубоком поклоне, торжественно подает мне руку.

Заставлять дядю ждать действительно нехорошо…

Откуда эта мысль?

Я не чувствую себя ни здешней чародейкой, ни жительницей мегаполиса. Кем-то третьим? Здравствуй, шиза.

Аккуратно вложив свои пальцы в шершавую ладонь кормилицы, я выбираюсь из экипажа. На долю мгновения замираю на приступке, делаю глубокий вдох. С безмятежно-голубого неба светит полуденное солнце. Контраст между ярким днем и сумрачным нутром экипажа поразительный.

Вид на тянущуюся в обе стороны высокую стену, по прямой — ворота.

Из калитки навстречу выходит горбунья в темно-коричневом платье. По виду она одного возраста с кормилицей Мей — тоже седая, высохшая. Глаза у нее блеклые, будто выцветшие, а взгляд пугающе пустой. Она дожидается, когда я ступлю на утоптанную землю и сделаю два шага вперед.

— Слуга приветствует юную госпожу Юйлин. — Горбунья кланяется.

— Здравствуй, тетушка.

Обратиться подобным образом к высокоранговой пожилой служанке допустимо.

— Прошу, юная госпожа Юйлин, ваш дядя давно ожидает вас на переднем дворе, спрашивает о вас каждую минуточку.

Хм?

Теперь другая часть меня не видит в происходящем ничего особенного, а вот здешняя не просто возмущена, она оскорблена.

Не выйти самому, а послать слугу?

Я вспоминаю, что у дяди сложные отношения с моим отцом. Они оба военной форме предпочли чиновничьи мантии и несколько лет успешно поднимались по карьерной лестнице, но лет десять назад… Что именно произошло, я не знаю. Дядя собрался за одну ночь и уехал в пригород, а отец стремительно взлетел и получил должность министра.

О, так я дочь министра?

Как я удачно реинкарнировала…

Я оглядываюсь — оказывается, меня сопровождают еще три экипажа.

Зачем столько багажа?

— Юная госпожа? — напоминает о себе горбунья.

Мысли мечутся. Что будет, если дядя поймет, что я не совсем я? Когда он видел меня в последний раз? Я не могу вспомнить, чтобы он хоть раз навещал нас в столице после отъезда. Вспомнить, чтобы я приезжала к дяде одна или с отцом, тоже не получается.

Так нас ждет первая встреча за десять лет?

Будет трудно…

Зато, раз дядя помнит меня маленькой девочкой, он точно не обвинит меня в самозванстве. Откуда ему знать, какой я выросла?

Горбунья ведет меня извилистой дорожкой в обход павильона. Разве она не сказала, что дядя ждет меня на переднем дворе? Кажется, передних дворов может быть несколько, и тот, что мы пропустили, предназначен для приема высоких гостей, а я племянница, и именно дядя для меня старший.

Интересно, способности у меня остались? При необходимости смогу поставить купол или пальнуть молнией?

За павильоном открывается сад, и я, позабыв обо всем на свете, застываю в восхищении. Раскидистые, смутно напоминающие яблони деревца охвачены цветением, и кажется, будто в саду растет сахарная вата. Так бы и попробовала, но горбунья сворачивает на боковую дорожку и предлагает войти в закрытую беседку под изогнутой крышей.

Двери нет, проход закрыт воздушным пологом. Похоже на многослойную органзу. Я отмечаю, что цвет ткани идеально подобран и сочетается с розовым цветением в саду. Справа от входа стоит кроха лет шести-семи, девчушка приветствует меня поклоном и светлой улыбкой. На ее поясе из разноцветных стекляшек звякают переливчатые бубенчики.

Я ожидаю, что девочка откроет для меня полог.

Она же тоже служанка, верно? Детский труд?

Но девочка лишь ныряет в беседку, оставив меня снаружи.

— Юная госпожа Юйлин прибыла, — докладывает она.

Ответа я не слышу.

Девочка возвращается и вот теперь поднимает полог, позволяя мне войти. Память подсказывает, что вперед нужно сделать пару шагов, не больше. Краем глаза я замечаю, как горбунья, шмыгнув за мной, просачивается в беседку вдоль стенки и пристраивается к остальным присутствующим здесь слугам, в то время как за моей спиной только кормилица, а свита осталась у экипажей.

Дядя с пиалой в руке восседает на месте хозяина, и рядом с ним моложавая дама в сочном сливовом наряде. Его супруга, да? Госпожа Ланши? Она будто и не постарела вовсе, лишь макияж на глазах стал ярче, а многоэтажная прическа сложнее. Чуть в стороне их сын и две дочери. Кузен Рюй лет на пять меня старше. Я даже не уверена, что долговязый юноша действительно он, а не кто-то другой. Кузина Цици старше меня на год, а кузина Сюлан, наоборот, младше на два. Обе красотки.

— Дядюшка, — складываю я руки перед грудью и склоняюсь гораздо ниже, чем требует этикет.

Почему бы и нет?

На контрасте с его пренебрежением моя предельная вежливость будет смотреться эффектно. Да, дразню. И что? Характер лучше показать сразу.

Если госпожа Ланши осталась такой, как и была, то дядя располнел и обзавелся вторым подбородком.

Он возвращает пиалу на стол и поднимается:

— Маленькая Юйлин, ты ли это? Глазам не верю, какой красавицей ты выросла! — На словах он рад, но…

Даже нездешняя часть меня понимает, что гостеприимство насквозь фальшивое. После предупреждения служанки времени поставить пиалу на стол было более чем достаточно, но дорогой дядя продолжал крутить ее в пальцах, дожидаясь, когда я не только войду, но и поклонюсь.

Ладно…

А я ведь могу так и оставаться в поклоне.

Хм, надеюсь, дядя прочитает в моих стараниях сарказм, не примет за чистую монету.

— Юйлин, что ты делаешь? Мы же одна семья! Не будь такой вежливой.

Дядя подходит и, жестом отогнав горбунью, сам помогает мне выпрямиться.

— Дядя, — улыбаюсь я.

— Добро пожаловать, Юйлин. Семь лет… Помнишь тетю Ланши?

Я вновь кланяюсь:

— Тетушка Ланши, вы стали еще прекраснее, чем я вас запомнила! — Мне не жалко сделать комплимент.

— Каким замечательным ребенком ты выросла, Юйлин.

Мм? Ответный комплимент, на мой вкус, не удался.

Я перевожу взгляд на кузена, и он поднимается. Дядя представляет его мне, и мы взаимно отвешиваем друг другу легкие поклоны. Рюй улыбается, а вот словесным приветствием себя не утруждает, хотя правила вежливости требуют, чтобы он хоть как-то ко мне обратился.

Девочки повторяют за ним.

Я притворно не замечаю их оплошностей — пусть копятся.

— Юйлин, от столицы к нам путь неблизкий. Должно быть, ты устала? Я распорядилась подготовить для тебя двор «Северной тишины». На первый взгляд он покажется тебе небольшим, но присмотрись к пруду. Я выбрала для тебя самый живописный из всех.

— Да-да, — вступает Сюлан, — я столько раз просила разрешить мне переехать во двор «Северной тишины», но, оказывается, мама берегла его для тебя!

Мне умилиться?

Я все еще стою рядом с дядей, поэтому мне удобно поклониться:

— Спасибо, тетушка Ланши.

— Мы же семья! Юйлин, если тебе что-то понадобится, пожалуйста, не стесняйся сказать мне.

— Спасибо, тетушка Ланши. Тогда я не буду стесняться.

Размер двора интересует меня в последнюю очередь — не будет же домик размером с будку? Комнатка для меня, комнатка для кормилицы Мей и какой-нибудь закуток под багаж. Слуг-мужчин в любом случае поселят отдельно…

Ха?

Я как крючком цепляю воспоминание — на прощание отец сказал, чтобы по приезде я сразу же отписалась, как я доехала, как устроилась и как меня встретили. Я должна отдать письмо в руки командира Вея не позднее чем через час, потому что отряд незамедлительно повернет обратно в столицу, даже на ночь не задержится.

Кажется, я поняла — отец отправил меня к дяде не без причины. И уж точно не во имя тесных семейных уз. В столице что-то назревает, и отец решил, что в провинции для меня безопаснее.

А еще до меня доходит, что без отряда воинов я остаюсь без тыла, без защиты.

Нет-нет-нет, мне очень не нравится расклад, который получается.

То, что командир отряда остался за воротами, совершенно не означает, что по возвращении в столицу ему будет нечего рассказать отцу. Вроде бы за рамки приличий дядя не выходит, наоборот, изображает радость и радушие, но мелкие детали отчетливо складываются в иную картину.

Прямо сейчас я могу бросить что-нибудь резкое, устроить скандал и вернуться в столицу. Только вот… что я буду делать с ниндзя, выпрыгивающими из придорожных кустов? Я понятия не имею, как ставится купол. Юйлин, если я правильно поняла, испепелила врагов молнией, но и сама не выжила. Вряд ли я смогу повторить ее самоубийственное выступление. Но допустим, я доберусь до столицы без приключений, во что я совершенно не верю. Отец спросит меня, что случилось, и обнаружит, что его любимую дочку заменила непонятная личность. Запрет в подвале и вызовет экзорцистов? Хорошо, если не палачей.

Я с сожалением признаю, что остаться у дяди для меня идеальный вариант.

— Пойдем, Юйлин, я покажу тебе твой двор, — приглашает госпожа Ланши.

Счет мелочей растет: мне не предложили провести время за общим столом, не угостили чаем…

Может, я преувеличиваю? Зная о сложных отношениях дяди с моим отцом, я предположила, что за пренебрежением скрывается враждебность. А если это всего лишь демонстрация нежелания сближаться? Через какое-то время я вернусь домой, а дядя и его семья останутся в провинции.

Пока что мне не сделали ничего плохого, факт.

Госпожа Ланши берет меня за руку и увлекает к выходу. Цици и Сюлан пристраиваются за нами, но не догоняют, а держатся на почтительном расстоянии и тихо пересмеиваются. Зуб даю, они обсуждают меня.

— У вас так красиво, тетушка! — Садом я восхищаюсь совершенно искренне.

— Шутишь, Юйлин? Нашим скромным садам не сравниться со столичными.

— Зачем сравнивать? — удивляюсь я, и нужные слова сами приходят на ум. — Разве цветок персика драгоценнее пиона? Цветы слишком разные, но под светом небес одинаково прекрасные.

Кажется, Юйлин не чуралась поэтического словоблудия? Ответ не в моем характере. Хотя… Я с собой еще не разобралась. Останусь отдыхать во дворе — подумаю.

А пока я поддерживаю пустую болтовню и концентрируюсь на поворотах извилистой дорожки. Насколько я понимаю, мне, как девушке, прибывшей без сопровождения старших родственников по прямой линии, да еще и племяннице, должны предоставить не гостевой двор, а внутренний.

По ощущениям, госпожа Ланши пренебрегла правилом. Да, мы углубляемся на территорию поместья, но название двора явно оправданно, двор «Северной тишины» где-то на отшибе, хотя формально он, наверное, внутренний. Вряд ли бы дядя пошел на грубое нарушение.

Мы выходим к разросшимся кустам в полтора человеческих роста. Настолько непохоже на то, что я видела до сих пор… Садовник будто лет десять не забредал дальше поворота. Не ожидала, что в ухоженном поместье найдется полузаброшенный уголок.

Но мне даже нравится.

Густые заросли не только отрезают меня от поместья, создавая то самое уединение, но и надежно скрывают от любопытных глаз.

Круглый вход с облупившейся краской венчает треснувшая фигурка дракончика. Чуть ниже табличка. Пока одна часть меня таращится на иероглифы и думает, что я никогда их не смогу прочитать и тем более начертать, другая видит, что написано: название двора — «Северная тишина».

— Здесь немного мрачно, — извиняется госпожа Ланши.

— В сумраке есть свое очарование, тетушка.

Неужели она ждет просьбы поменять двор?

Не-а.

Заметно, что двор к моему прибытию все-таки готовили: дорожка подметена, а чисто вымытое крыльцо еще хранит следы влаги, окна распахнуты на проветривание. Сам двор выглядит миниатюрным, даже тесным, но уж найду, как разместиться.

Сада как такового нет, зато есть обложенный валунами пруд. Между камнями пробиваются сорняки, а из воды высунули остролистые стрелы какие-то водоросли. По темной глади расползается ряска… Пруд тоже неухоженный, зато горбатый мостик и нависающая над водой открытая беседка очаровательны.

— Я рада, что ты можешь так думать. Устраивайся, Юйлин. — Широким движением руки госпожа предлагает мне войти во двор. — С тобой приехала всего одна слуга, бабушка Мей? Не волнуйся, у нас достаточно горничных, чтобы тебе служили.

Рукав струится, и на вишневом фоне раскрываются вышитые искристо-белой нитью цветы.

— Спасибо, тетушка.

Она поворачивается ко мне лицом, и здешняя часть меня легко понимает, что надо поклониться, потому что тетя уходит.

— Отдыхай, Юйлин! Мы навестим тебя позже.

— Кузины. — Я снова излишне вежлива.

Никто из сопровождавших нашу процессию слуг не остается. Хм…

Мы остались с кормилицей вдвоем, и я смутно понимаю, у кого мне просить бумагу и как перетаскать во двор багаж. По идее, это забота не для кормилицы Мей, а для слуг поместья. Кстати, о кормилице. Она бледная, на лбу блестит холодный пот.

Нужен врач.

Но на этот раз память здешней моей части мне ничем не помогает.

Ладно, сперва письмо. Надеюсь, я смогу изобразить что-нибудь, кроме клякс.

— Кормилица Мей, ты неважно себя чувствуешь. — Я пытаюсь говорить мягко и удивляюсь, насколько непринужденно у меня получается «тыкать». Из-за разницы в возрасте разве не естественно обращаться на «вы»?

— Простите, юная госпожа…

— Кормилица Мей, не говори чепухи и отдохни в беседке. Все, что нужно, сделают девочки. Они хорошо прибрались. Должно быть, тетушка Ланши отправила ко мне самых способных.

— Ох, юная госпожа…

Меня пробирает от горечи, с которой на меня смотрит кормилица. Она не слепая. То, что она не смеет высказать негодование вслух, не значит, что она не видит истинного ко мне отношения. Скорее всего, она видит даже больше, чем замечаю я.

— Отдохни, — повторяю я и подхватываю ее под руку.

— Ваша забота, юная госпожа, целительна. — Ее глаза затягивает влажная пелена, влага дрожит, но ни одна слезинка так и не скатывается.

Я теряюсь.

Мое «отдохни» больше похоже на «не путайся под ногами», чем на искреннее внимание. Я всего лишь предложила кормилице посидеть на лавке. Откуда такая реакция? По моим воспоминаниям, Юйлин не была безразличной. Даже сейчас в моем расщепленном состоянии часть меня чувствует кормилицу Мей родной и близкой, своей семьей.

Потом разберусь — мой уход очень похож на бегство.

Войдя в дом, я оказываюсь в очень тесной передней. Большую часть пространства съедает квадратный стол. У дальней стены и по бокам узкие скамьи с высокими резными спинками.

Больше ничего.

— Слуга приветствует юную госпожу Юйлин. — Из внутренней комнаты выходит моя ровесница и сгибается в глубоком поклоне.

— Встань скорее, — улыбаюсь я. — Как тебя зовут?

— Нана, юная госпожа Юйлин. Госпожа Ланши прислала меня служить вам. Позаботьтесь обо мне, пожалуйста. — Она повторно сгибается в поклоне.

Я подхожу, касаюсь ее руки, помогаю выпрямиться:

— Мне очень повезло, Нана. Я немного огляделась и увидела, какая ты способная.

— Спасибо, юная госпожа Юйлин! Вы очень добры! Позвольте слуге предложить вам чаю?

Пока что придраться не к чему.

Обнадеживает…

Сидеть в павильоне, избегать встреч с родственниками и думать о новом мире — похоже на план.

— Замечательно, Нана. Однако сперва принеси мне бумагу и писчие принадлежности. Мой отец ждет, что я передам первое письмо с командиром отряда.

— О, я мигом!

— Иди.

Служанка с легким поклоном обходит меня по широкой дуге. Я провожаю ее взглядом, наблюдаю, как она сбегает по ступенькам главного входа и, не обращая внимания на оставшуюся в беседке кормилицу Мей, спешит с территории двора.

Четыре драгоценности рабочего кабинета точно не относятся к предметам первой необходимости, но все же то, что для меня не подготовили бумагу, кисть, тушь и тушечницу, еще один нехороший штришок.

Госпожа Ланши решила, что приставить ко мне всего одну служанку достаточно? Это она зря. Меньше чужих глаз — легче дышать.

Не дожидаясь возвращения Наны, я пересекаю переднюю комнату и прохожу в следующее помещение, которое оказывается очень узким коридором. По прямой спальня. Комнатка настолько маленькая, что кровать едва помещается. Угол отгорожен ширмой, за ней бочка… Ага, предполагается, что я в ней буду мыться. Перспектива меня не вдохновляет, но не в пруд же нырять.

Рядом с моей спальней каморка без окон, и за исключением узкого прохода все пространство занимает топчан. Судя по воспоминаниям Юйлин, я заглянула в комнату служанки.

За третьей, последней, дверью условная кухня: есть печка с квадратом плиты, есть сквозной проход к черному ходу, и больше ничего нет.

Высунувшись, за домом я обнаруживаю колодец.

Да уж, не собачья конура, но очень-очень близко.

Ерунда, казалось бы. Крыша над головой есть, прибрано чисто, голодной не оставят — что еще нужно? Я вспоминаю, каким просторным был у меня двор дома. Здешняя часть просто не понимает, как разместиться в будке, а нездешняя отмахивается от размытой картинки памяти. Разместиться легко: кормилицу Мей поселить в комнате для личной служанки, а Нана, раз для нее места нет, пусть приходит утром и уходит вечером, ночует с другими слугами. Так было бы даже лучше…

Меня устраивает абсолютно все.

Кроме одного.

Мой багаж, даже если его не распаковывать, даже если играть в тетрис из сундуков и пытаться занять весь объем от пола до потолка, никак не поместится в «Северной тишине». А ведь — память услужливо подбрасывает очередное воспоминание — у меня в сундуках не только сменная одежда и подарки для родни. Со мной приехали дорогие ткани, ювелирные украшения, деньги, запас лекарственных трав, артефакты и много другого очень ценного скарба.

Как будто отец предположил, что в столицу я могу вообще никогда не вернуться…

А то, что госпожа Ланши выделит мне крошечный двор и распорядится доставить сундуки куда-нибудь в семейное хранилище и больше я их не увижу, он не догадался?!

Имущество надо спасать…

У меня даже тени сомнения не возникает — я огибаю двор.

— Юная госпожа, куда же вы? — окликает меня кормилица, поднимаясь с лавки и хватаясь за перила.

— Отдыхай! Я отлучусь ненадолго.

— Как же так, юная госпожа?! Что о вас подумают?

Здешняя часть меня подсказывает, что даже дома девушке не положено покидать двор одной, следует взять с собой хотя бы одну служанку. В одиночестве можно разве что по саду прогуляться, если он не слишком далеко от двора.

Меня условности не интересуют:

— Кормилица Мей, не о чем волноваться! Мы же не чужие.

— Подождите старую слугу, юная госпожа!

О?

Я ведь ясно сказала отдыхать, причем по форме построила фразу не как совет или предложение, а как приказ. Но кормилица будто не слышала. Она выбирается из беседки, подкашливает.

— Кормилица…

Она шаркает по дорожке, едва не спотыкается, и я ощущаю странную беспомощность. Умом я бегу спасать свои сундуки, а по факту стою как прибитая и жду, когда она до меня доковыляет. Развернуться и уйти ничто не мешает, но бросить кормилицу не получается.

А ведь она очень хорошо знает настоящую Юйлин и скоро заметит изменения в характере, в образе мышления, в привычках, в мимике.

— Юная госпожа, куда вы пойдете? Как бы ни поступили с вами, вы должны быть выше обид и быть образцом добродетели…

А вытащить из прически шпильки и раздать кузинам я не должна?

Я вынужденно подстраиваюсь под шаг кормилицы — идти быстро ей было бы трудно.

Сколько в экипажах сундуков и сколько времени понадобится слугам поместья, чтобы их унести? Думаю, даже размеренным шагом я застану либо самое начало грабежа, либо разгар действа.

Но чуть-чуть ускориться все же стоит.

— Как ты себя чувствуешь, кормилица Мей? — оборачиваюсь я на очередное покашливание. Кормилица аккуратно трет кулаком грудину и почему-то трогает уголок рта.

Заметив мое внимание, она вздрагивает, словно я застала ее за чем-то предосудительным, и резко опускает руки, сутулится.

— Юная госпожа, давайте вернемся? — вздыхает она. — Куда повернуть, хоть режьте, не помню, глупая моя голова…

— Зато я помню, кормилица Мей.

Выбрать дорожку, которая, по моим прикидкам, должна быть короче, или идти знакомым путем? Лучше знакомым. Искать приключения отправлюсь в другой заход. Если только приключения не найдут меня сами… Я замечаю внимательные взгляды слуг. Поместье только кажется пустынным, просто слуги, как я понимаю, перемещаются по своим тропинкам, проложенным так, чтобы не бросаться в глаза.

Кто-то из старших слуг вполне может подойти и попытаться развернуть меня обратно в выделенный мне двор либо пригласить на двор госпожи Ланши, но мне везет, ко мне никто не цепляется.

Я выхожу к павильону, в котором дядя устроил мне встречу. В павильон мне не нужно, я просто отмечаю, что полог опущен, малышки нет. Она караулит вход следующего павильона. У двери весьма странный гость. На слугу мужчина не похож. Все, кого я успела увидеть в поместье, одеты похоже — немарко, опрятно и добротно. Мужчина же в серой рубахе до середины бедра, таких же холщовых штанах и подпоясан веревкой. А еще он первый, кого я вижу босым.

По виду то ли крестьянин, то ли городской нищий. Какое у него может быть дело к хозяину довольно богатого поместья? Не уверена, но если бы он пришел наниматься, то вошел бы через боковой вход и говорил с управляющим, но уж точно не был бы принят на переднем дворе, пусть и в самом незначительном павильоне.

Узнать бы, но послать кормилицу я не могу, а больше некого.

Я выхожу к воротам и застаю очаровательную картину: госпожа Ланши лично руководит разгрузкой сундуков, а из людей дяди только командир отряда.

— Кормилица Мей, — тихо спрашиваю я, — я совсем забыла. А есть ли у нас опись того, что мы привезли?

— Конечно, юная госпожа. Опись лежит с другими бумагами.

— Да… — А бумаги в ларце, ларец в сундуке, то есть описи у нас нет.

— Юная госпожа? — Командир первым замечает меня.

Нет бы помолчал…

— Юйлин? — оборачивается госпожа Ланши.

Она не испугана моим появлением, скорее, удивлена и недовольна. Впрочем, эмоции она скрывает под фальшивой улыбкой.

— Тетушка!

Что мне делать с сундуками?

Я приняла решение остаться у дяди. Сейчас у меня последний шанс передумать. Я могла бы громко обвинить тетушку в грубом ко мне отношении, сгустить краски, описав, что меня отправили не просто в крошечный двор на отшибе, а в развалины, где сто лет никто не жил. И уехать со скандалом. Но… отец спросит, кто я, приехавшая вместо его дочери, и это не тот вопрос, отвечать на который я готова.

Допустим, с командиром за спиной я смогу добиться того, чтобы сундуки перенесли во двор «Северной тишины». И что? Под крышей места нет, сундуки оставят под открытым небом. Приходи кто хочешь и бери что хочешь? Так, что ли? Я не думаю, что кто-то из слуг осмелится воровать, зато я уверена, что госпожа Ланши и кузины спать спокойно не смогут, зная, что сокровища не у них, а у меня.

Впору отослать сундуки в столицу…

Чушь! Отослать сундуки, чтобы родственникам не достались? А о себе подумать? Деньги мне нужны, лекарства и артефакты пригодятся, да и ювелирка лишней не будет. Ее как минимум всегда можно конвертировать в деньги.

Опять же…

А хочу ли я волновать отца историей о том, как дядя и его жена попытались прибрать к рукам мое имущество? Я же уже пришла к выводу, что он отправил меня сюда не от хорошей жизни.

Я могу справиться.

А если и не могу, то все равно справлюсь.

— Юйлин? Что ты здесь делаешь?

— Вас ищу, тетушка! — оправдываюсь я. — Дело в том, что отец отказался отпускать меня в одном экипаже и потребовал, чтобы доверху были заполнены минимум четыре. Приехать с таким количеством вещей было затруднительно для вас. Простите меня, тетушка. — Я кланяюсь.

— О чем ты, Юйлин?

Оказывается, вежливость может быть оружием.

Я не питаю иллюзий. Если бы не присутствие командира, госпожа Ланши отреагировала бы иначе.

— Двор «Северной тишины» чудесный, особенно прекрасен пруд и беседка над ним. Я бесконечно благодарна вам, тетушка. В вашем доме я почувствовала уют семейного тепла. — Что я несу? — Но, тетушка, вы сами уже наверняка заметили, что все эти сундуки во дворе «Северной тишины» просто не поместятся!

— Юйлин, это не проблема. Сегодня отдохни, а завтра мы подберем тебе другой двор.

— Тетушка, отец приказал командиру Вею возвращаться как можно скорее. Оставить сундуки на ночь в экипажах никак нельзя.

— Зачем же оставлять? Что за глупости, Юйлин? Слуги перенесут сундуки в наше хранилище. Пусть стоят, пока тебе что-то не потребуется.

Точь-в-точь как я предполагала.

И что делать?

Очевидно, для начала загрести сундуки себе, а уже потом играть вдолгую.

— Тетушка, я не могу вас обременять. Погода замечательная, и я уверена, что поставить сундуки перед беседкой тоже хорошо. Иначе что будут говорить? Что дочь министра настолько ленива и глупа, что сама не может позаботиться о своих вещах? Тетушка, пожалуйста, примите во внимание репутацию моего отца и согласитесь.

Удалось мне загнать ее в угол?

Присутствия командира достаточно?

Выражение лица госпожи Ланши не меняется, а вот глаза вспыхивают гневом и досадой. Мне мерещится, что всполохи на радужке очень даже настоящие.

Хм, я упустила… Юйлин, до того как перегорела, умела закрываться куполом и кидаться молниями. А что умеет госпожа Ланши? Кузины, кузен? Дядя?

Решив показать характер, я совершенно не учла в уравнении магию… Почему-то моей части из другого мира о существовании волшебства думать дико. Странная она.

— Юйлин, я распоряжусь оставить твои сундуки на переднем дворе, а решение мы с тобой обсудим. Если тебе понравился двор «Северной тишины», я распоряжусь возвести небольшое хранилище. Или мы подберем для тебя более просторный двор. Нехорошо, если меня обвинят в плохом гостеприимстве, верно?

— Верно, тетушка. Простите мою недальновидность. — Я кланяюсь.

— Так и поступим. Кан, слышал? Перенесите сундуки в передний двор.

— Спасибо, тетушка. — Я исполняю очередной поклон со сложенными перед грудью руками.

Надо забрать опись.

И банкноты, и деньги, и ювелирку…

На самом деле, забрать надо все.

Что я и сделаю.

— Мама, Юйлин! — раздаются голоса кузин.

Я оборачиваюсь. По дорожке идут Цици и Сюлан, за ними с небольшим отставанием следуют их личные служанки, и замыкает процессию Нана с коробкой в руках. Однако быстро тут сплетни расходятся. Я не удивлена, что слуги донесли сестрам о моем выходе со двора, я бы удивилась, если бы этого не сделали. Здешняя часть меня воспринимает слежку как нечто само собой разумеющееся, а вот иная часть недовольна.

Наблюдая за их приближением, я невольно отмечаю, что Цици одета чуть ярче, цветочный узор на ее ханьфу богаче, а шпилька в волосах явно драгоценная. У Сюлан в прическе тоже шпильки, только вот не нефритовые, а деревянные и с изящными шелковыми кисточками. Тоже недешево, но в сравнении с Цици Сюлан проигрывает, потому что не должна младшая сестра затмевать старшую.

— Мы услышали, что Юйлин вышла, и пришли посмотреть.

— Мы подумали, что Юйлин могла потребоваться помощь.

— Юйлин, пожалуйста, скажи нам, не стесняйся!

Нана отходит в сторону и, склонив голову, застывает в ожидании, когда я буду готова забрать писчие принадлежности.

— Мой отец ждет, что я передам с командиром Веем письмо. Прошу меня извинить.

Я слишком тороплюсь. Воевать без плана, без понимания, чего именно я хочу… А как иначе? Собираться с мыслями в то время, как дорогие родственники меня безнаказанно обирают? Ага, конечно.

Воспользовавшись тем, что слуги уже унесли два сундука в главный передний павильон, я прохожу за ними. С моей стороны это довольно грубо, но, если соблюдать правила, мне в принципе не следовало выходить на передний двор. Все распоряжения юные госпожи передают через служанок. Я же явилась лично, а теперь и вовсе намерена устроиться с письмом на переднем дворе, что даже для хозяйки поместья, самой госпожи Ланши, недопустимо.

Я позволяю себе лишнее?

Не знаю, зато чувствую, как исчезает ощущение расщепленности, — от моих выходок здешняя часть впала в прострацию и затихла, я едва ее чувствую. Вроде бы возвращается приятная целостность, но… без здешней части я не выживу. Ничего страшного, если она останется слегка пришибленной, но если я разрушу ее полностью, то останусь без знания речи, без понимания обычаев, без памяти о том, кто есть кто. И, вероятно, запаникую, потому что иномирная часть начнет рыдать по потерянной жизни.

Собираться воедино надо, но не через взаимоуничтожение всех частей. Через слияние…

— Юная госпожа, — на грани слышимости выдыхает напуганная моим поведением кормилица.

Мне нужна опись.

Я вхожу в передний двор. И кормилица, и Нана следуют за мной. Надо полагать, госпожа Ланши и кузины тоже скоро присоединятся, но несколько минут у меня есть, и я бегло осматриваюсь.

Для начала главный двор очень просторный. Комната по площади превосходит павильон «Северной тишины» если не в два, то в полтора раза. Здесь светло, просторно. Стены скрыты золотисто-бежевыми полотнами с изображениями птиц. Легкости добавляют резные деревянные панели, сочетающиеся с ажурным кружевом мебели.

Отличий от зала, в котором меня принимали родственники, практически нет — тоже стол по центру, тоже места для членов семьи и гостей. Или нет? Почему мне вдруг вспомнилось, как отца почтил визитом третий принц? Хотя его высочество был гостем, именно он занял главное место.

Впрочем, сейчас особенности приема августейших особ — последнее, о чем стоит думать. Едва ли я сегодня встречу какого-нибудь принца…

Я замечаю столик в углу. Изогнутые ножки настолько высокие, что работать за ним получится исключительно стоя. Память подсказывает, что столик предназначен для писца, но поставлен не столько из необходимости, сколько для антуража.

Мне сгодится.

— Нана? — окликаю я служанку.

— Да, юная госпожа Юйлин. — Она ставит коробку на столешницу.

Открываю я сама, заглядываю. Внутри все, что нужно: бумага, писчие принадлежности.

Иномирная часть меня впадает в ступор, она догадывается, что тушь нужно растереть и смешать с водой в тушечнице, но как именно это сделать, она не понимает. А кисть как брать? Как-то… Лучше не думать, а делать, полагаясь на память тела.

Я удивляюсь, насколько изящно мне удается подхватить чернила на самый кончик кисти.

Эм, а что мне написать?

Юйлин хоть раз доводилось писать отцу письма? Вроде бы да, и не единожды. С одной стороны, хорошо, что мне есть откуда списать, с другой стороны, отец, зная манеру своей дочери, заметит малейшее несоответствие ее стилю и почерку.

Память подкидывает идеально подходящий случай из относительно недавнего прошлого. Два года назад в провинции Вейди случилась засуха, и император назначил отца ответственным за устранение последствий природной катастрофы. Отцу пришлось уехать больше чем на полгода, а Юйлин упросила разрешить ей совершить паломничество в храм Семи живительных источников, чтобы помолиться об удаче для отца.

Как мило…

Мою иномирную часть начинает подташнивать от слащавой приторности — Юйлин искренне желала отцу благополучия, но молитву она использовала как предлог для большого путешествия.

Кисточка порхает над листом бумаги.

«Дочь приветствует отца», — вывожу я довольно странную формулировку. Только почему странную, если иначе не пишут? Ощущение расщепленности возвращается. Кажется, оно тем ярче, чем сильнее противоречия между частями.

Я продолжаю писать и думать. Раз вовсю звенят тревожные звоночки, то времени читать длинное послание у отца, скорее всего, не будет. Мне выгоднее, чтобы он пробежал взглядом несколько строк и оставил письмо непрочитанным? Или, наоборот, написать коротко, чтобы отец прочитал наверняка?

Длиннее текст — больше ошибок.

Что мне упомянуть обязательно? Добралась целой и невредимой, что ложь. Командир Вей защитил нас от нападавших, дядя и тетя встретили меня гостеприимно…

А что, если отец сказал передать письмо с командиром с единственной целью — дать мне возможность рассказать о встрече правду? Любое другое письмо дядя перехватит и прочитает, но не это.

Очевидная мысль, которая почему-то меня не посещала, а споткнувшись о нее, я делаю на бумаге позорную кляксу.

Придется переписывать.

И предоставленным шансом наябедничать от души я, увы, не воспользуюсь, потому что возвращения в столицу в моих планах точно нет. Разве что туманно намекнуть на возникшую неловкость? Хм…

Я перечитываю вторую версию письма — удовлетворительно.

— Кажется, за последние годы нравы в столице поменялись? Этикет забыт, в моде пренебрежение к старшим, грубая дерзость и вульгарность.

Увлекшись каллиграфией, я упустила момент, когда в зал вошла госпожа Ланши.

Я поднимаю голову.

Что мне ей сказать? Напомнить ее же слова — госпожа Ланши просила чувствовать себя свободно.

— Тетушка…

— Юйлин, зачем ты привела в мой дом больную служанку? Кого именно ты хочешь заразить?

О-о-о…

Я недооценила способность госпожи Ланши находить самые уязвимые точки и бить в них без промаха.

Может, сослаться на холодную погоду и простуду?

Ближе всех к больной служанке я — это тоже аргумент. Если я не заболеваю, то остальным чего бояться?

Да, я недооценила.

Сквозняк приносит от входа густой аромат горько-терпких духов с перечной примесью. Я невольно морщусь — острый запах щекочет ноздри, провоцирует чихнуть.

Так госпожа Ланши придумала, как запереть меня во дворе под предлогом болезни? Отправит во двор «Северной тишины», окружит охраной и прикажет пару раз в день передавать для меня с кухни еду?

Сдержаться мне не удается, я чихаю.

Хуже, что не только я. Самой госпоже Ланши и кузинам каким-то образом удается избегать воздействия перечного запаха, а вот кормилица Мей заходится в кашле. И самое страшное не сам приступ, а алая кровь, которую выкашливает кормилица.

— О…

— Ах! — друг за дружкой восклицают кузины и прикрывают нижнюю половину лиц рукавами.

Госпожа Ланши поднимает веер.

Запах все еще распространяется, и кормилица Мей продолжает надсадно кашлять. Белый платок в ее руках стремительно намокает. Если игнорировать сухой приступ сегодня я могла, уверенная, что займусь лечением завтра или послезавтра, то кровотечение нужно остановить немедленно.

— Твой отец никогда бы не позволил больной служанке оставаться рядом. — Ледяной тон госпожи будто промораживает зал, так и кажется, что я увижу, как от моего дыхания поднимается облачко пара. — Ты скрывала ее болезнь, Юйлин? И собиралась продолжать скрывать? Возмутительно и недопустимо!

Пошла бы она, ледышка бесчувственная. Я не против, что она нападает на меня. Наверное, из-за своей расщепленности я не воспринимаю угрозу в полной мере. Я, на секундочку, умерла. Чего мне теперь бояться? Живой я себя еще не ощущаю, скорее бредящей… Но то, что госпожа Ланши нападает на пожилую служанку, которой нужна помощь…

В том мире я бы давно вызывала скорую. А здесь?

Я изо всех сил напрягаю память. Почему Юйлин не пригласила для кормилицы врача? Почему сама растирала травы по рецептам из книг? Ее лечение оказалось бесполезным, только время потеряли. Использовать одну из драгоценных целительных пилюль? Магия в этом мире существует, и драгоценные пилюли не столько лекарственное средство, сколько волшебное.

Мыслей миллион, но проскакивают они за долю мгновения.

Который из сундуков мне нужен?

Кормилица Мей вдруг опускается на пол. Я пугаюсь, что ей уже настолько плохо, что ноги не держат, но оказывается…

— Эта слуга во всем виновата, госпожа Ланши! Это я боялась огорчить юную госпожу и скрывала правду.

— Какая наглость. Уведите ее и дайте ей тысячу плетей!

В зал синхронно шагают две крупные мужеподобные женщины.

Я бросаю взгляд на госпожу Ланши. Она расчетливо спровоцировала приступ — горько-терпкий запах все еще щекочет ноздри — и теперь на моих глазах хочет убить единственного человека, которому я могла бы доверять.

Вроде бы кормилица уже не кашляет, просто дышит тяжело. И молча плачет.

— Я вас обманывала, юная госпожа. Не держите зла и позаботьтесь о себе, пожалуйста, — просит она.

У меня внутри все скручивает от гнева, и первыми откликаются кончики пальцев, их начинает покалывать иголками статического электричества. Я чувствую, что могу ударить госпожу Ланши на расстоянии.

Однако драка только усугубит мое положение.

Я делаю шаг навстречу служанкам и закрываю кормилицу Мей собой.

— Тетушка, хотя мы семья, я все еще ваша гостья, и я никогда не слышала, чтобы хозяева распоряжались слугами гостей. Если вы с чем-то не согласны, скажите мне.

— Юная госпожа, зачем вы так? — сдавленно шепчет кормилица.

Сейчас я не буду ей объяснять, что ее готовность ради меня пожертвовать своей жизнью, да еще и попусту, совершенно не означает, что я готова принять подобную жертву. Не хочу взваливать на себя неподъемный груз.

Поэтому я просто не обращаю внимания на то, что она бормочет, и продолжаю стоять. Женщины вынуждены остановиться. Схватить служанку по приказу — не то же самое, что отталкивать госпожу.

— Юйлин, я действительно погорячилась. Конечно же, назначь наказание сама, но я настаиваю, не менее пяти сотен плетей.

Кормилица и нескольких десятков не выдержит. Скидка в два раза звучит издевкой, и госпожа Ланши не старается скрыть истинную подоплеку.

Я продолжаю стоять:

— Тетушка, кормилица Мей здесь со мной. Обманула она меня или нет — это мое дело и не имеет никакого отношения к вашему поместью Фейху.

— Юйлин, я забочусь о твоем здоровье, о здоровье моих дочерей и слуг поместья. Пойми меня, пожалуйста, правильно.

— Я приложу все усилия, чтобы кормилица Мей выздоровела.

— Что же, Юйлин, ты вынуждаешь меня. Я не позволю больной слуге войти в свой дом.

Госпожа Ланши выиграла?

Поместье ее, и кому в нем находиться — решать только ей. Собственно, она и меня выставит и будет в своем праве. А ведь это идея! Не успев обдумать, я действую:

— Да, тетушка, вы совершенно правы. Я отошлю кормилицу Мей немедленно.

— Я рада, что ты вспомнила о благоразумии, Юйлин.

Мужеподобные служанки отступают, госпожа Ланши уводит кузин.

Я смотрю им вслед и продолжаю думать. Какие у меня варианты? Посадить пожилую женщину в экипаж и отправить обратно в столицу? Но ведь в столице она чувствовала себя лучше, именно тяжелая дорога стала причиной резкого ухудшения. Обратный путь она может просто не выдержать.

Поместье закрыто.

Что еще?

Поместье дяди не в глухом лесу. Искать лекаря — отдельная история. А сейчас мне нужна гостиница, хотя лучше, конечно, лечебница.

— Юная госпожа, зачем же вы? Я уже прожила свою жизнь.

— Даже если ты подошла к концу своей жизни, кормилица Мей, это не повод умирать от плетей. — Я почти огрызаюсь. Стараюсь сдержаться, но раздражение и злость прорываются в голос.

Кормилица поднимает голову, смотрит на меня с удивлением.

И в ее глазах нет узнавания.

То, что я предполагала, случилось слишком быстро.

А значит, отослать кормилицу и заботиться о ней с расстояния — лучшее, что я могу для нас сделать. Именно для нас: для себя — чтобы избежать разоблачения, для нее — чтобы не травмировать правдой о гибели ее драгоценной Юйлин.

Жесткое решение пришло от иномирной части. Здешняя часть отвечает мягким согласием, и вместе с ним приходит четкая картинка сборов. Драгоценности распределили по трем сундукам, и мне нужны два из них. Или правильнее называть ларцами? Сундуки большие, можно человека целиком уложить, а то и двух-трех. Я про себя отмахиваюсь от неприятной ассоциации и снимаю с большого сундука бело-голубую, украшенную растительным орнаментом деревянную коробку, габаритами напоминающую средний чемодан. Тяжело, но вполне подъемно.

— Юная госпожа, что вы делаете?! Ваши драгоценные руки будут осквернены грязной работой!

Что за чушь?

Я ставлю коробку на пол, приседаю и сталкиваюсь с самой что ни на есть магией. Ларец заперт, только вместо ключа нужно собственной ци начертать иероглиф. Вот уж задачка… Наверняка должен быть другой способ — неужели тетушка рассчитывала выведать у меня правильный иероглиф? Только вот Юйлин другой способ был не нужен.

Ладно, пробую.

Моя иномирная часть взбадривается очень не вовремя — вспоминает, что магии не существует, и я впадаю в ступор. Как пользоваться тем, чего нет? Только вот тормозить не вариант.

Я смаргиваю.

Думать вредно — слишком умные мысли мне сейчас только помешают. Я стараюсь зацепиться за воспоминание, как Юйлин открывала ларчик. Протянуть руку, чтобы ладонь оказалась над замком, направить ци… В руках появляется тепло. А теперь нужно сконцентрироваться и направить энергию своей волей. Звучит бредово, и я концентрируюсь на ощущениях и пытаюсь представить, что у меня есть невидимая кисть, которой я вывожу иероглиф. Вместо чернил ци.

С первого раза не получается, я теряю концентрацию и вместо иероглифа получаю бесполезный пшик, сила тает в воздухе.

Зато принцип понятен, и я пробую второй раз.

Иероглиф получается.

Замок не открывается.

Эм? А почему? Я же все сделала. Иероглиф дрожит, и я снова теряю концентрацию, символ начинает расползаться. Я отпускаю, позволяю иероглифу расползтись и бесследно исчезнуть. Кажется, вообще не думать не получится. Что я сделала или не сделала сейчас в сравнении с Юйлин? Я же только повторяю. А если дело не в том, что я делаю, а в том как? Чуть не так черту провела — и все, иероглиф неправильный.

Сколько ошибок в моем письме? Отец прочитать-то его сможет?

Я пробую еще два раза. Первый — пытаюсь быть аккуратной, и ничего не получается. Второй раз я полностью отключаю голову, взмахиваю кончиками пальцами.

Иероглиф появляется будто сам собой.

Удержать концентрацию трудно, я чувствую, как линии подрагивают и грозят перекоситься, а ведь держать надо — ничего же не происходит. Неужели снова ошибка в начертании? Я по наитию опускаю висящий в воздухе невидимый иероглиф на замок.

Раздается щелчок, крышка приподнимается.

Победа!

В ларце шкатулки, в шкатулках мешочки и флакончики, в мешочках сухие травы, во флакончиках те самые волшебные пилюли. Они разные. Я достаю две — восстанавливающую жизненные силы и исцеляющую легочные болезни.

Так, а есть у меня в памяти что-нибудь, что поможет с диагностикой? Восстанавливающая пилюля у меня сомнений не вызывает, а вот лечащая… Откуда мне знать, что болезнь именно легочная? Кашель кровью может быть — это симптом. А в чем причина-то?

— Кормилица Мей, прими пилюлю.

— Юная госпожа, ваша забота уже целительна.

Хм?

Я протягиваю перламутровый шарик размером с горошину. На ощупь он твердый, гладкий и холодный, но подушечки пальцев начинают гореть огнем. Не больно, но странно. Я прокатываю пилюлю между пальцами, и на коже остаются едва уловимые перламутровые пылинки.

Кормилица складывает ладони перед грудью, кланяется.

— Что?..

— Юная госпожа, тысяча благодарностей, храните вас Небеса! Пожалуйста, не тратьте сокровище на старую слугу.

Я прищуриваюсь.

По воспоминаниям, она и раньше отказывалась, но не столь категорично и после долгих уговоров. Только вот Юйлин вольностей себе не позволяла и не давала драгоценные пилюли как я, без уважения, в пальцах. Она для этого перекладывала каждую из подарочных пилюль в свой миниатюрный флакончик.

Юйлин ни разу не видела, как кормилица принимает пилюлю.

— Кормилица Мей. Где пилюли? Ты ведь не принимала их.

— Юная госпожа…

Понятно.

Действительно, как лечение поможет, если пилюли отправляются не в рот, а в комод?

— Ты не принимала, — констатирую я.

— Простите, юная госпожа, — шепчет она.

Надеюсь, у нее от переживаний сердечный приступ не случится? Я успокаивающе касаюсь ее плеча, стараюсь, чтобы выражение лица оставалось мягким и сострадательным. А что еще делать? Ругаться, топать ногами, взывать к разуму? Ничто из этого к результату не приведет.

Садиться на корточки нельзя, кормилица не поймет. Я опускаюсь на лавку. Пилюли все еще у меня в руке.

— Кормилица Мей, я не буду ни о чем спрашивать. Сейчас прими пилюлю. Кормилица Мей, прими пилюлю, — повторяю я.

Отказываться дальше она не может — это будет грубо.

Я вспоминаю, что взять сокровища руками, а не через шелковую салфетку тоже грубо. Сойдет особая очень тонкая рисовая бумага. У кормилицы нет ни того ни другого. Она находит выход: берет пилюлю через рукав.

— Благодарю вас, юная госпожа!

Все-таки есть что-то глубоко неправильное в том, что женщина, которая меня растила, обращается ко мне на «вы», но здешняя часть мигом подсказывает, что даже мать, если она в статусе наложницы, будет обращаться к дочери как к госпоже.

Ужас.

Я спокойно наблюдаю. Пилюля не то сокровище, которое можно спрятать в карман, — пудра осыпается, от соприкосновения с кожей или тканью волшебные частички стираются, и вместе с ними уходят и лечебные свойства пилюли.

— Кормилица Мей?

— Юная госпожа, жизнь этой ничтожной не стоит столько.

— Кормилица Мей, будь разумна. После прикосновений моих пальцев пилюля не стоит ничего. Кроме слуг, никто не согласится ее принять.

— Это не так, юная госпожа.

У меня нет ни времени, ни желания возиться.

— Если ты не примешь ее прямо сейчас, я ее выброшу, потому что обратно к нетронутым пилюлям я ее не положу.

— Юная госпожа!

Кормилица сдается, проглатывает восстанавливающую пилюлю. Стоило ли так переживать из-за таблетки? Я отнеслась к пилюлям как к обычному лекарству, и мгновенный зримый эффект становится для меня неожиданностью. У женщины на тон светлеет лицо, кожа стремительно насыщается влагой, и морщины больше не смотрятся сеткой изломов. Лет пять как ластиком стерло.

Дыхание выравнивается, уходит сутулость.

Начинаю понимать, почему пилюли считаются сокровищем.

Вторая, легочная, зримого эффекта не дает.

Я поднимаюсь с лавки:

— Кормилица Мей, тетушка ясно сказала, что не позволит тебе остаться в поместье.

— Ничего, юная госпожа.

— Я тебя не оставлю, кормилица Мей.

— Юная госпожа, простите старую. Пилюли, которые вы мне дали, я подарила племяннице. С таким сокровищем в приданом муж ее будет очень ценить.

— Хорошо, — киваю я.

Сейчас меня интересует иное.

Пожалуй, после двух пилюль я действительно могу отправить кормилицу в обратный путь и не бояться, что поездка до столицы станет для нее губительной, но было бы глупо отослать ее просто так, не разыграв выпавшую мне козырную карту отъезда.

Я захлопываю крышку ларца, убеждаюсь, что для закрытия никакие иероглифы не нужны — зачарованный замочек сам прекрасно защелкивается. Водружаю ларчик на тот же сундук, с которого я его сняла, и… понимаю, что в очередной раз ошиблась.

Кормилица смотрит мне в спину, аж между лопаток зачесалось.

Ну да, юной госпоже не пристало ворочать тяжести, даже если речь про коробку с драгоценностями. Даже шкатулку поднимать не следует — для этого есть служанки.

Я отыскиваю в нагромождении багажа темно-коричневый ларец. Из него мне нужны свиток полной описи моего имущества, банкноты, кошелек… Открыть ларчик не составляет труда, я уже наловчилась. Чуть не забываю про именную печать-артефакт, в моем плане очень ценную штуку.

— Юная госпожа, что вы делаете? — растерянно спрашивает кормилица.

— Поскольку тетушка запретила тебе оставаться в поместье, кормилица Мей, тебе нужен дом.

И прямо сейчас я что-нибудь арендую.

Не вижу ни одной причины задерживаться в поместье.

Куда деть кошелек и прочие ценности? Карманов в ханьфу не предусмотрено. Зато есть очень широкие рукава, оказывающиеся к тому же подшитыми по низу, что дает отдаленное сходство с мешком. Если не опускать руки вдоль тела, а держать перед собой, то потерь можно не бояться.

Я возвращаюсь к воротам. Кормилица следует за мной, и ее взгляд все такой же сверлящий. Еще не понимает, что именно не так, но видит столько странностей, что игнорировать их уже не может.

Плохо…

За время, что я писала письмо, ссорилась с госпожой Ланши и препиралась с кормилицей по поводу пилюль, кое-что успело измениться. Для начала странный, похожий на крестьянина или городского бедняка посетитель исчез. Госпожа Ланши и кузины тоже исчезли. Вряд ли они ушли, вероятно, наблюдают издали. Искать их я не собираюсь, вместо этого подзываю первую попавшуюся служанку.

— Юная госпожа Юйлин, — приветствует она меня глубоким поклоном.

— Какая ты милая, — улыбаюсь я и вновь пренебрегаю правилами. Вместо того чтобы действовать через кормилицу, я сама вручаю девочке осколок серебряного таэля.

Если не ошибаюсь, презент весомый, не соответствует услуге, о которой я хочу попросить, но в моем случае лучше быть излишне щедрой, чем разозлить служанку скупостью.

— Юная госпожа Юйлин…

— Пожалуйста, поклонись от моего имени тетушке и передай, что я вышла, чтобы позаботиться о кормилице Мей. Передай не откладывая.

— Да, юная госпожа Юйлин. — Служанка отвечает ровно то, что должна ответить, голос не дрогнул, а вот по выражению лица ясно, что служанка глубоко потрясена.

Юные госпожи не выходят просто так, и тем более не выходят без разрешения. Здешняя Юйлин без тени сомнения признала дядю старшим, а значит, и его право распоряжаться, а я пользуюсь тем, что он хоть и глава поместья, но все-таки не родственник по прямой линии, не дед, не прадед. Он всего лишь брат отца и не может мне приказывать.

Экипажи уже освобождены от сундуков, но командир Вей не ушел на кухню, где кормят слуг. Видимо, ждет письмо.

Что же, побудет возничим.

Я наконец-то могу обойти экипажи и оглядеться…

На этот выход у меня грандиозные планы!

Которые разбиваются вдребезги.

То, что я вижу, оказывается полнейшей неожиданностью. И крайне неприятной. Я была уверена, что поместье пусть в провинциальном, но городе. Где еще жить богатой семье? Ну уж точно не в чистом поле!

Только вот моему взгляду открываются бескрайние природные красоты. Небо голубое-голубое, безоблачное, и солнце льется ярким светом, отчего воздух кажется сияющим. У самого горизонта темнеют пики горного хребта, и со склонов стекает густая зелень соснового леса. Ближе к нам речная долина — лучи отражаются от водной глади, рассыпаются золотыми бликами, играют, и кажется, что бежит не горная река, а жидкое серебро.

Красиво. Пейзаж дух захватывает. Сюда бы художника с мольбертом или фотографа.

Я отодвигаю фантазии в сторону, поворачиваюсь к красотам тылом, к поместью боком. Теперь меня интересует дорога — куда она ведет? Выезд на большой дорожный тракт вижу, и поворот в деревню тоже.

Именно в деревню — крошечные домики раскинуты по пологим холмам. Где хозяйства победнее, там заборы из бамбука, где побогаче — глухие стены.

— Юная госпожа? — догоняет меня командир Вей. Похоже, моя выходка его удивила до крайности, миндалевидные глаза расширены, отчего кажутся более округлыми.

— Командир Вей, дальнее путешествие повредило хрупкому здоровью кормилицы Мей! Ах, тетушка Ланши слишком мнительная. Опасаясь, что слуги поместья могут заболеть, тетушка запретила кормилице Мей войти в поместье. Я понимаю причины осторожности и восхищаюсь твердой заботой о слугах поместья, но мое сердце болит за кормилицу Мей. Далеко ли до города? Я не могу оставить кормилицу Мей без должной заботы.

— До ближайшего городка полтора часа езды, юная госпожа. Вы посылали кормилицу Мей за тыквенными кексами, когда мы проезжали город.

— Да…

Что же такое случилось, что брат министра отсиживается не просто в глуши, а вне цивилизации?

— Юная госпожа, простите, но вы совершенно не можете поехать в город. Слишком поздно.

Пф-ф!

Условности раздражают.

Если я упрямо продолжу стоять на своем, командир Вей меня не поймет. Возможно, он подчинится, но… Что он расскажет отцу? Что юная госпожа Юйлин сошла с ума, рассорилась с родней и поселилась в городе одна? Отец примчится.

С одной стороны, я не хочу оставаться близко к дяде и его супруге. С другой стороны, аргументы «за» перевешивают. Во-первых, набитые сокровищами сундуки все еще у дяди. Во-вторых, мне бы себя из частей собрать в единое целое, рано мне в большой мир рваться.

— Неужели в ближайшей деревне нет… — я запинаюсь, подбирая правильное слово, — лекаря?

— Откуда же тут лекарю взяться, юная госпожа? Травник или деревенская знахарка…

— Поехали, — решаю я. — Едем к старосте.

Мой приказ странный, грубо выходящий за рамки принятого, но в то же время понятиям о добродетели он не противоречит. Будучи госпожой, я обязана заботиться о своих слугах. Правильнее, конечно, обратиться к дяде, но ведь именно супруга дяди нарушила правила гостеприимства. Да, она была вправе отказать кормилице Мей. Вот только ей следовало предложить для кормилицы изолированный двор и пригласить домашнего лекаря. Ни за что не поверю, что в богатом поместье нет врача.

В богатом ли?

У меня нет понимания, насколько хороши у дяди дела.

Я вижу, что командир Вей колеблется. Его надо подтолкнуть? Отлично!

Решение принято, приказ озвучен — я направляюсь к экипажу, и кормилица скорее по привычке, чем осознанно, подает мне руку, помогая забраться в салон. Я продвигаюсь вглубь, освобождая для нее место, но кормилица строго следует правилам и садится на сиденье против хода движения.

Экипаж трогается — командир Вей взял бразды правления в свои руки в самом буквальном смысле.

Может, сдвинуть штору? Смотреть на фантастически прекрасный, но уже виденный пейзаж или на глухую стену, окольцовывающую территорию поместья, любопытно, но не настолько, чтобы я в очередной раз пренебрегла правилами.

— Ох, юная госпожа… — вздыхает кормилица Мей, — душа у вас добрая, щедрая, а люди будут говорить худое.

— Кто, кормилица Мей? Неужели крестьяне? Командир Вей не болтлив, иначе бы отец не доверил ему сопровождать меня. Остальных слуг это тоже касается.

Я понимаю, что говорю не так, как говорила Юйлин. Не тот выбор слов, не то построение фраз, не тот стиль, не та манера рассуждения…

Кормилица Мей внимательно слушает, и ее пристальный взгляд меня очень нервирует.

— Так-то оно так, юная госпожа, только ваши дядя и тетя молчать не будут.

— Кто знает, кормилица Мей? Легко ли выдать замуж дочь, кузина которой запятнала свою репутацию? А еще, если слухи пойдут, отец захочет узнать, кто их распространяет. Здесь, кормилица Мей, я могу позволить себе то, чего не могла позволить себе в столице.

— Ох, юная госпожа…

Пока что она все еще меня признает?

Судя по ощущениям, экипаж поворачивает, и я все же выглядываю в окно — не полностью открываю плотную штору, создающую в салоне густой сумрак даже в разгар ясного дня, а украдкой и смотрю в образовавшуюся щелку.

Взгляду открывается пасторальная картина крестьянского мира. В щелку окна деревня смотрится лубочно уютной, вблизи едва ли мне понравится. Да и издали… хватает взгляда на женщину, несущую за спиной плетеную корзину высотой в половину ее роста. Корзина не выглядит тяжелой, но все же. Другая женщина занята в огороде, а мужчины, как я понимаю, в основном в поле.

По виду все же не деревня. Может, село? Очень странно увидеть чайную, пусть и напоминающую забегаловку.

— Свинья бежит! — раздается звонкий крик.

— Ах ты паскуда!

И правда, от одного из домиков на коротких ногах во весь опор несется чумазая хрюшка, а следом за ней вприпрыжку мальчишка с хворостиной.

Эм…

Ребенку не поймать взбесившееся животное.

Впрочем, и не догнать.

Свинья и мальчик быстро пропадают из поля зрения, а через пару минут экипаж останавливается перед участком, обнесенным глухой стеной. Ворот нет, есть только широкая калитка, и над ней закреплена табличка с иероглифом, оповещающим всех любопытствующих, что это дом Лу.

— Юная госпожа, куда же вы? — теряется кормилица Мей, когда я решительно поднимаюсь.

Странный вопрос. Я же сказала, зачем еду. Хотя… Поняла, кажется. Я незамужняя девушка и не должна иметь дел с мужчинами. И как выкрутиться? Послать командира Вея? Тогда мне придется посвятить его в детали, о которых ему знать точно лишнее.

— Я буду говорить с супругой старосты деревни, — лгу я не моргнув глазом. — Староста дома?

Худший сценарий — он каким-то образом уже знает о моем визите и, чтобы не испортить отношений с дядей, откажет.

Не дожидаясь кормилицы, я толкаю дверцу и мягко спускаюсь на грунтовую дорогу. В спину летит ее изумленно-обеспокоенный вздох, но я не обращаю внимания и устремляюсь к входу. Дощатая калитка закрыта и заперта.

Я стучусь.

— Ваши нежные руки, юная госпожа!

— Да… — И повторяю стук.

Ответа из дома нет.

Ждать? Дочь министра не может ждать крестьянина. Иномирная часть откликается с недовольством — с ее точки зрения, вторгаться в чужой дом недопустимо. А здесь… при значительной разнице в статусах вломиться в передний двор дозволительно.

Я повторяю почти то же, что уже делала, отпирая сундуки: обращаюсь к внутренней силе. У меня ни тени сомнения в успехе, я начинаю чуть больше чувствовать себя Юйлин, чем погибшей иномирянкой, и с помощью ци ощупываю замок. Никакой магии, чистая механика, так что повернуть язычок не составляет труда.

— Юная госпожа? — вот теперь напрягается командир Вей.

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Ждите. — И я первой вхожу и оказываюсь в узком прямоугольнике переднего открытого дворика.

Ничего общего с дворами, привычными Юйлин, которая, несмотря на довольно жесткие рамки традиций и правил, не была домоседкой. Она обожала дворцовые банкеты, часто навещала приятельниц из семей высокоранговых чиновников, любила бывать в самых знаменитых магазинах и ресторациях, куда наведывалась под прикрытием непрозрачной вуали.

Разве не считается, что растения у входа привлекают удачу? У старосты между фасадной стеной и стеной переднего павильона бурый песок. Ни кустика, ни травинки.

Если у дяди вход в передние павильоны закрывают тканевые пологи, то у старосты — старая, кое-где распустившаяся циновка. И касаться ее действительно не стоит. Не потому, что я брезгую, а потому, что в глазах окружающих уроню свое достоинство.

Кормилица за спиной тихонько причитает, моя смелость ее пугает чуть ли не до обморока.

Я сдвигаю циновку порывом силы — оказывается, магия такая удобная штука! Как я без нее жила?

М-м-м… Почему я? Юйлин начала учиться чувствовать ци, когда ей исполнилось пять лет. Я ведь и Юйлин тоже.

С расщеплением надо что-то делать, и срочно. Но не сейчас. Я прохожусь взглядом по аскетичной обстановке — боковые лавки без спинок, капелька комфорта есть только для хозяина, обеденный стол заменен письменным, а в остальном пустота, и на стенах ни намека на декор или хотя бы отделку.

Вспомнив визит третьего принца, я повторяю за ним: уверенно занимаю место во главе стола.

Что делать, если ко мне никто не выйдет? Не буду же я изображать статую до ночи?

Я прислушиваюсь к ощущениям. Благодаря ци слушать окружающий мир легко, особенно здесь, где нет помех от чужих вихревых потоков. Дотянуться до павильонов внутреннего двора не составляет труда, и я почти воочию начинаю видеть пожилую женщину. Она, по ощущениям, болеет и давно уже не встает. Мать старосты, наверное? От горечи угасания сводит зубы, и хочется прополоскать рот каким-нибудь освежающим отваром.

Через стенку энергичная женщина. Что она делает, я не улавливаю. В общих чертах — хлопочет по хозяйству. И при ней девушка. Думаю, супруга и дочь старосты?

Кроме них, в доме маленький мальчик и еще женщина в положении…

А где сам староста?

Мужское присутствие я тоже улавливаю. Сосредоточенность на поиске дает неожиданный и весьма приятный эффект. В памяти поднимаются воспоминания о здешних правилах и традициях, и я понимаю, что прошла по грани. Я не просто дочь высокопоставленного чиновника, я заклинательница, и мне позволено то, что недопустимо для обычных женщин. Например, я… вправе жить самостоятельно, хотя подобное и не одобряется. Точнее, у меня странный статус. Я с детства практиковалась, но при этом никогда не представлялась заклинательницей и вела образ жизни юной госпожи из богатого поместья.

Хм, а почему отец отправил меня к дяде? Разве продолжить обучение не было бы лучше? Или отец рассчитывал, что я остановлюсь у дяди ненадолго, а багаж — это лишь страховка на случай, если воплотится худший сценарий?

Рассуждения о вечном прекрасны.

Но делать-то что?

Хм…

Идея, которая приходит мне в голову, с одной стороны, безобидная, с другой, может доставить женщинам семьи несколько неприятных минут… Я решаюсь. И создаю крошечный огонек, больше похожий на блестку.

Легче, чем выписывать иероглиф, и одновременно сложнее. Иероглиф требовалось опустить на замок, а тут…

Блестка улетает к ребенку, и мое сознание словно уходит вместе с ней. Я не вижу в обычном понимании этого слова, но чувство пространства обостряется, и я отличаю деревянные стены от утоптанного земляного пола, застеленного циновками. Нижние начали подгнивать, но никто не удосужился их заменить. Стоит позабытый треснувший кувшин, а чуть дальше неожиданно аккуратно сложены вязанки хвороста, и от кухни тоже веет порядком.

Я же возвращаю внимание на малыша. Сколько ему? Четыре или уже пять? Скука, унылая возня с прутьями. Может, мальчик старше, чем я подумала? Он ведь не играет, он плетет корзину. А еще он толком не присмотрен. Молодая женщина рядом увлечена растиранием сухих трав в порошок.

Заметив блестку, мальчик откладывает работу.

Я немного играю. Огонек то ныряет в корзину, то ускользает из пальцев в самый последний момент. Малыш ловит. Я чувствую, как его охватывают нетерпение и азарт.

Послушная моей воле, блестка ускользает в щель между прикрывающей вход циновкой и полом. Мальчик, забыв обо всем, тишком выбирается во двор и видит мой огонек — я нарочно оставила блестку почти у самого входа, только руки протяни. Почему-то вспоминается ловля бабочек. Ты бежишь со всех ног, а она грациозно порхает, пробует цветы, и, когда тебе кажется, что уже все, вот-вот, бабочка, словно не замечая преследования, проскальзывает между пальцами и перепархивает на соседний куст. Я дразню мальчика и постепенно добиваюсь своего. Он сам не замечает, как оказывается около павильона переднего двора.

У самого входа он мешкает.

Опомнился?

Жаль.

Придется снова пройти по грани приличия.

Павильон, в котором я жду старосту, сквозной — это проход из переднего дворика во внутренний. Это в богатых поместьях павильоны отделены друг от друга садами, а здесь все домики расставлены по периметру квадрата внутреннего двора.

Незримый порыв ци поднимает циновку.

— Ах, вот кто поймал мой огонек! — мягко улыбаюсь я и рассыпаю целое облачко блесток.

На примитивный фокус ребенок смотрит как на чудо.

— Вы фея? — удивляется мальчик. На круглом личике появляется сосредоточенное выражение. Смотрится забавно.

— Разве я похожа на фею, доброе дитя? — Кажется, в сказках феи говорят именно так.

— Да, но фее незачем нас навещать, госпожа фея.

Смешной.

— По правде говоря, я заклинательница. Можешь называть меня юной госпожой Юйлин. А тебя как зовут?

— Бо, юная госпожа Юйлин.

— Какое чудесное имя! Добрый Бо, скажи, с кем я могу решить очень важное дело? Я хочу дать старосте этой деревни серебра. Этот кусочек тебе. — Надеюсь, у ребенка не отберут или хотя бы сделают это не грубо, мало ли, обменяют на сладость.

— Конечно! С дедушкой! Ой…

— Что такое, добрый Бо? Неужели я тебя чем-то расстроила?

Странное ощущение оттого, что я манипулирую ребенком.

— Дедушка запретил его беспокоить.

— Тогда почему бы тебе не пригласить ко мне твою бабушку? — Лучше, чем никого. А до старосты я тоже доберусь.

У меня есть деньги, а у дяди сила и власть, чтобы сделать жизнь старосты невыносимой. А то и вовсе пропадет староста, скажут — волки задрали. Правды никто не узнает. Если же какому-нибудь крестьянину взбредет в голову отправиться в ближайший город с жалобой, то, вероятно, смельчак сгинет по пути.

Но я ведь… тоже смертельно опасна. То, что я не использую силу для угроз, знаю я. Но старосте-то откуда знать?

Чувствую себя погано…

Зато результат моя игра с блесткой дала стремительный. Не успевает мальчишка выскочить, как в павильон входит…

— Отец! — восклицает мальчик.

— Иди к маме. — Мужчина вскользь ерошит волосы ребенка.

— Она мне не мама!

— Иди же! — Мужчина входит и приветствует меня глубоким поклоном. — Госпожа, ваш визит огромная честь для этого дома, хотя я и не знаю, чем обязан удаче принимать госпожу под скромной крышей.

Он не знает, кто я, или притворяется?

Я вот мужчину с первого взгляда узнала. В поместье дяди он стоял перед павильоном для приема незначительных посетителей. Вероятно, внутри был староста, а его старшему сыну пришлось ждать снаружи. Как иначе подчеркнуть разницу в статусах? После поместья дяди именно дом старосты второй по влиянию, но разница между ними — пропасть.

— Госпожа заклинательница, — поправляю я с улыбкой и на радость подглядывающему мальчику рассыпаю новые искорки.

Изнутри поднимается смесь недоумения, легкой досады и печали, и я не сразу понимаю, что это мои эмоции. Почему… я не хочу быть заклинательницей?! Свобода, право самой распоряжаться своей судьбой, магия — что может быть драгоценнее? До моего странного перерождения Юйлин довольствовалась перспективой удачно выйти замуж. Семья — это прекрасно, но быть только женой и матерью… скучно?

— Госпожа заклинательница, — исправляется мужчина. — Чай, который есть в этом доме, слишком дурен, чтобы предлагать его сиятельной заклинательнице, я не осмеливаюсь.

— Приму угощение с признательностью, ведь искреннее гостеприимство слаще самого изысканного сорта.

Мы долго будем упражняться в красноречии?

— Благодарю, госпожа заклинательница!

— Я пришла по безотлагательному делу. — Я очень грубо перенаправляю разговор в нужное мне русло.

Иначе мужчина меня просто заболтает.

Кстати, неплохо бы выяснить, как к нему обращаться?

— Делу, госпожа заклинательница? — Он заметно напрягается.

— У меня возникло недоразумение с супругой господина Тан Дженгсина. Госпожа запретила моей слуге войти в поместье, и я намерена купить дом. Также у нас была долгая дорога, и мне нужно, чтобы мою слугу осмотрел лекарь.

Чем больше просьб, тем больше вероятность, что мне дадут хоть что-то. Надеюсь…

Над ухом — кормилица, как и положено сопровождающей госпожу служанке, стоит по правую руку от меня — тихо ахает. Но высказать свое неодобрение она не осмеливается, не при посторонних.

Мужчина заметно теряется:

— Но, госпожа… заклинательница, купить дом в нашей деревне невозможно.

— Отчего же?

— Никто не продает, госпожа заклинательница.

Чего-то подобного я ждала.

— Если я заплачу столько денег, сколько хватит построить два дома или перебраться в город, никто по-прежнему не продает? Неужели в деревне совсем никому не нужны деньги? А что насчет чайной, которую я видела? На деньги, которые я заплачу, нынешний хозяин сможет развернуться заново. Просто позови мне всех глав семей, и я найду тех, кто продаст.

Правильно ли я поступаю?

Вернуться в город и снять дом обойдется дешевле…

Но неужели я не придумаю, как восполнить трату?

В отдаленной деревушке при всех ее недостатках относительно безопасно. Здесь, кроме дяди, меня никто не обидит, а вот в городе желающих проверить, как хорошо я умею себя защищать, найдется немало.

— Госпожа заклинательница…

— М-м-м? Да?

По наитию я продолжаю играть искорками. Огоньки взлетают на уровень моего лица, рассыпаются веселыми брызгами и постепенно становятся ярче и злее. Мужчина прекрасно считывает намек и, глубоко поклонившись, выходит, задергивает циновку.

Кажется, мальчик хочет вернуться, но мужчина его уводит.

Я гашу искорки и перевожу свое внимание на разлитую в воздухе силу. Энергия течет везде, энергия — это всё… Я снова вижу двор. Мужчина уводит ребенка к жене старосты, своей матери. Точнее, то, что она именно жена, а не, например, сестра, исключительно мои догадки.

Начинается суета, младшая из женщин делает ребенку строгое внушение, а затем хватает за руку и уводит в соседний павильон, к лежащей больной. Хотя все же не павильон, а, скорее, комната с отдельным входом. Архитектура — последнее, на что нужно отвлекаться, но мне беспокойно за ребенка. Кажется, зря. К своей то ли бабушке, то ли прабабушке он заходит спокойно, приветствует старшую глубоким поклоном. Та пытается приподнять руку, но сил хватает шевельнуть лишь пальцами, но мальчику этого хватает, и он устраивается на чем-то низком в уголке и начинает взахлеб рассказывать о встрече с феей. Как мило…

Найти сына старосты удается не сразу.

Я отвлекаюсь на женщин — они направляются в мою сторону.

А сын старосты… со старостой, у черного выхода.

Они же не решили сбежать?! То, что староста медлит, мне очень не нравится, а их спор только подтверждает мои подозрения:

— Деньги, дурень?! Посмотрю я, как деньги защитят тебя от гнева господина Тан Дженгсина.

— А от гнева госпожи заклинательницы кто нас защитит?!

— Ха…

Может, мне обозначить свое присутствие парой блесток? Предотвратить побег легче, чем потом искать старосту по всей деревне. Как далеко хватит моей способности чувствовать? Жаль, что прямо сейчас не проверить.

Впрочем, когда решат прятаться, тогда и «подмигну».

Тем более разговор меняет направление:

— Отец, у меня есть решение.

— Мм?

— Дом тетушки Ции, отец. Почему бы не продать его? Он стоит немного в стороне от деревни и подарит госпоже заклинательнице приятное уединение, с холма открывается живописный вид на реку и лес.

— Хм…

— Внутренний двор больше нашего, госпожа заклинательница не будет чувствовать себя стесненной.

— Дурень, разве ты не сказал, что дом госпожа покупает для своей больной слуги?

— Пусть к ней наша травница ходит… В тишине, вдали от суеты отдыхается лучше, нет?

— Хм…

— У тебя есть другие идеи, отец?

— Молоть языком всякий может. Вот иди и предложи госпоже заклинательнице дом тетушки Ции, а я пока документы достану, печать поищу…

Эм, я правильно поняла? Прямо сейчас староста под мой гипотетический гнев подставляет сына, а сам планирует отсидеться в безопасности? Надеюсь, я ошибаюсь.

Циновка-полог отодвигается, и появление женщин нарушает мою концентрацию, я возвращаюсь в окружающую действительность, причем я уверена, что в прошлом Юйлин бы не сбилась из-за таких мелочей, как близкое шуршание ткани и шаги.

Теперь я не представляю, до чего договорятся староста с сыном.

Интересно, из-за чего я сбилась? Из-за своей странной расщепленности? Иномирная часть убеждена, что погружение в себя, медитации и другие ментальные практики — это эзотерическая чушь, не больше.

Будет обидно из-за нее… потерять способности.