Знахарка императора дракона

— Именем Великого Княжества, вы арестованы! – звучит строгий голос одновременно с тем, как дверь в мою хижину распахивают, едва не срывая с петель. 

Армия солдат влетают ко мне, как к какой-то преступнице. Один из них наставляет свой меч, смотря таким пронзительным взглядом, что мне делается не просто страшно, я начинаю дрожать. 

— Что… — браслет, подаренный Рэйденом, выскальзывает из моих пальцев и с глухим стуком падает на пол. Я всё ещё пытаюсь осознать, что он ушёл. Без слов, без прощания, будто его присутствие в моей жизни — лишь мираж, который растаял с первыми лучами солнца. 

Он… просто использовал меня. И как только яд растворился, я… я стала ему не нужна. 

А теперь ещё и это — солдаты, арест, обвинения. Мой разум мечется, пытаясь ухватиться за хоть что-то понятное.

— О чем… что значит… — лепечу я. 

— Кэтрин Грейсон! Вы арестована за предательство родины, за помощь нашим врагам — драконам. Вас казнят на рассвете! Взять ее!

У меня кровь стынет в жилах, от каждой фразы. Да, я понимаю, что драконы — наши враги. Да, я понимаю, что Рэйден — один из них… Но… откуда они узнали, что я помогала им? И… почему сразу казнь? Я же… у меня же была причина. Я так-то не выбирала: помогать или нет. 

Солдаты хватают меня за руки, их пальцы больно впиваются в кожу. Я пытаюсь вырваться, но где я и где обученные гвардейцы. 

— Прошу! Подождите… Я… мне… 

— Молчать! — обрывают меня, толкая в сторону выхода. А дальше просто тащат, как какой-то мешок: грубо, жестко, пиная в спину. 

Я бросаю последний взгляд на браслет, лежащий на полу . Его тонкие серебряные нити переливаются в свете очага, и на мгновение мне кажется, что я вижу в них отблеск чешуи — драконьей чешуи.

— Подождите! Я не… я не предавала! Прошу, выслушайте… 

— Закрой свой грязный рот, предательница! — рявкает командир, и его меч угрожающе вздрагивает у моего горла. — Всё уже решено. Никто не будет слушать твои оправдания.

За несколько недель до событий пролога

— Жан? Что случилось? — я делаю шаг вперед, протягивая к нему руку, но он отступает, и этот жест ранит больнее любого крика.

Он медленно снимает перчатки из тонкой кожи, не сводя с меня пронзительного взгляда.

— Мы разводимся.

Два слова. Всего два слова, но они звучат как удар молота по хрусталю нашего брака.

— Что? Это какая-то шутка? — дрожащим от волнения голосом шепчу я. — Если это так, то она неуместна. Скоро прибудут гости, и я...

— Какие еще гости, Кэтрин? Я же просил тебя не устраивать праздник.

Он действительно просил, когда поспешно собирался утром на работу. Но я не придала этому значения — мы каждый год устраивали прием, поводов менять устои не было.

Да и со слов мужа, работы у него в последнее время было так много, что он едва находил силы вернуться домой. Я... Думала, праздник поднимет ему настроение. Хотела сделать как лучше.

— Но...

— Я уже все решил, Кэтрин. — Отрезает он бесстрастно. — Наш брак изжил себя. Он более не соответствует моему положению и тем целям, которые я перед собой ставлю.

— Что... что ты такое говоришь? — я заставляю себя выговорить слова, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Жан, мы... у нас же семья. Я… я не понимаю тебя. Вчера мы ужинали с советником Трамо...

— Вчера — это вчера, — он холодно прерывает меня. — Сегодня все иначе. Я устал от нашего, как ты там говоришь, семейного счастья. Мне нужна не просто кухарка, а женщина. Та, кто сможет подарить будущее, а не варить травы, в случае моей болезни.

Он произносит слово "травы" с той легкой, едва уловимой насмешкой, что всегда заставляла меня сжиматься внутри. Ему никогда не нравилась моя "детская забава" — собирать травы и составлять из них простые целебные смеси. Говорил, чтобы я оставила это деревенское прошлое позади и общалась с придворными аптекарями, как подобает жене перспективного чиновника. Теперь я понимаю — ему было стыдно за мои "простецкие" увлечения.

— Мне по статусу положена сильная семья. Наследник, — продолжает муж все тем же ровным, докладным тоном. — Ты не смогла ее дать. Лекари говорили...

Я пытаюсь вставить слово, напомнить о том заключении лекаря, которое он сам же и выбросил, назвав ересью. Но Жан не дает мне и рта раскрыть.

— Впрочем, они ошиблись, — отрезает он. — Но это не главное. Главное — статус. Связи. Твое происхождение, Кэтрин, было терпимо, пока я шел по карьерной лестнице. Теперь я поднимаюсь на следующую ступень. Мне нужна спутница из соответствующего круга. С именем, с родословной, с магией в крови, а не с пучком засушенного зверобоя в руках.

Он делает паузу, и в этой тишине я слышу, как трещит что-то внутри меня, будто ломаются последние остатки веры в наш брак. Букет роз выскальзывает из моих ослабевших пальцев и падает на пол, рассыпая алые лепестки подобно каплям крови на светлом паркете.

— Ты... шутишь… После всего, что мы прошли... Восемь лет, Жан! Ты помнишь, как мы начинали? Жили в той крошечной комнате над пекарней, делили один плащ на двоих в дождливые дни...

— Ностальгия — удел неудачников, Кэтрин, — хмыкает он. — Я вспоминаю это время с отвращением. Эти вечные долги, твои потуги казаться благородной дамой... Это было унизительно.

У меня кровь в жилах стынет от его слов.

— Мои потуги? Я отдала тебе лучшие годы! Я училась этикету, часами стояла перед зеркалом, чтобы отработать походку... Я отказалась от всего, что было мной!

— И что? — он усмехается, словно чужой мне человек. — Ты думаешь, несколько уроков танцев и умение выбирать вино могут скрыть твое простонародное происхождение? Ты пахнешь деревней, Кэтрин.

В этот момент дверь снова открывается, и в проеме появляется она.

Леди Илдира — дочь верховного магa-советника, наследница одной из самых влиятельных семей империи. Она стоит, облокотившись о косяк, с насмешливой улыбкой. Ее платье из серебристого шелка, расшитое настоящими лунными жемчужинами, стоит больше, чем весь наш годовой доход. В волосах сверкает диадема с александритами, меняющими цвет при каждом ее движении.

— Дорогой, — воркует она, — ты еще долго? Я начинаю скучать. Неужто расставание занимает так много времени? Я надеялась, что успею осмотреть будущие апартаменты до ужина с отцом.

Жан — мой Жан! — поворачивается к ней, и его лицо преображается. В глазах появляется нежность, которую я не видела никогда.

— Прости, моя драгоценность. Я почти закончил, — лебезит он и, повернувшись ко мне, выдает: — Ты видишь, Кэтрин? Вот как должна выглядеть настоящая леди.

Леди Илдира скользит по мне оценивающим взглядом, словно я — дешевый товар на рынке.

— О, милая, — она делает несколько шагов вперед, ее шелковое платье шепчет о роскоши. — Неужели ты действительно думала, что сможешь удержать такого мужчину? С твоими... наверняка, мозолистыми руками? — она кивает на мои пальцы. — Милый Жан заслуживает большего. Настоящей женщины из высшего общества.

Еще немного… Нет. Прямо сейчас. Я не могу спокойно слушать то, что слетает с ее колкого языка. Да как она смеет?

— Замолчи! — пусть грубо, но унижать себя я не позволю. — Ты ничего не знаешь о нашей жизни! О том, через что мы прошли!

Жан делает шаг ко мне, словно хищник, который готов вцепиться в своего врага. Да что с ним такое? Откуда это все и куда подевался мой муж?

— Следи за языком! Ты вообще не имеешь права с ней разговаривать! Ты никто, Кэтрин! Никто! Просто очередная ошибка, которую я исправлю.

Леди Илдира подходит к Жану и кладет руку на его плечо с притворной жалостью.

— Не злись, дорогой. Каждой женщине тяжело принять тот факт, что ее разлюбили. Подвинули. Заменили. Превзошли. Это нормально.

Я смотрю на них, на алые лепестки роз на полу, на свое прекрасное платье, на стол, накрытый для праздника, который никогда уже не состоится. И понимаю, что была всего лишь временным пристанищем на пути к его величию.

Мне хочется замахнуться, ударить мужа, схватить за грудки и как следует встряхнуть. Хочется, напомнить ему обо всем. Но… я так подавлена, что сил нет даже как следует наполнить легкие кислородом. Что-то во мне ломается окончательно. Слезы собираются в уголках глаз.

— Собери свои вещи, Кэтрин, — говорит Жан уже совсем бесстрастно. — Я хочу, чтобы ты покинула дом до заката. И не вздумай брать ничего из подарков, которые я тебе дарил. Ювелирные украшения остаются здесь.

Леди Илдира улыбается, а я думаю, неужели ей приятно будет донашивать что-то за мной? Откуда столько мелочности? С другой стороны, мне и не надо. Пусть бы подавились этим побрякушками.

— Не волнуйся, — шепчет она ему на ухо, но слишком громко. Видимо специально, чтобы я слышала. — Я прослежу, чтобы ничего ценного не пропало.

Дверь за ними закрывается с тихим щелчком, и я остаюсь стоять в центре залы, не в силах пошевелиться. Осознание бьет кулаком под дых. Я… как мне жить дальше? Что делать…

___
Дорогие читатели! Приветствуем вас в своей новинке. Будем благодарны за звездочки к книге и отзывы. Читаем новую проду уже завтра?)

Тишина после их ухода оглушает. Она как-то даже физически ощущается, словно меня режут чем-то острым. Взгляд цепляется на лепестках роз. И происходящее кажется еще более унизительным. 

Слова Жана и ядовитые насмешки леди Илдиры все еще висят в воздухе, время словно поставили на паузу и заставляют меня смотреть раз за разом, как муж, горячо любимый и нужный, отправляет меня в утиль. 

«Я прослежу, чтобы ничего ценного не пропало».

Неужели ей, наследнице древнего рода, действительно приятно унижать меня из-за каких-то безделушек? С другой стороны… мне это и не нужно. Пусть подавятся этими побрякушками.

А потом на меня обрушивается новое осознание. Более ужасное, чем то, что муж меня бросил. 

Куда идти? Где жить дальше… Что делать? 

У меня нет друзей в этом городе. Жан всегда предпочитал уединение, тщательно отбирая круг общения — только те, кто мог быть полезен его карьере. Его коллеги и их жены... Они были лишь частью декора, необходимого для продвижения по службе. 

Придворные дамы с их холодными улыбками и оценивающими взглядами. Я прекрасно слышала, как они перешептывались за моей спиной, когда я допускала оплошность в этикете или появлялась в наряде, который уже вышел из моды. 

"Простушка", "выскочка", "жалкая”… Я слышала эти шепоты, притворяясь, что не замечаю.

И теперь... Теперь я не просто неудачница, не сумевшая уследить за фасонами шляпок. Я — брошенная жена. Позор. Посмешище.

Остается только одно место.

Дом, где живет мама.

Сердце сжимается от унизительной горечи при этой мысли. В моем возрасте — проситься обратно к матери, как провинившемуся ребенку. Беатрис... Она будет в ярости. Амбиции, надежды, вся ее гордость — всё рухнет в одно мгновение. Давным-давно мама с таким трудом устроила этот брак, видя в Жане воплощение всех своих несбывшихся мечтаний. А я... я всё разрушила.

Но мне попросту некуда больше податься. Ни одной знакомой души, готовой принять меня в такой момент. Ни одного угла, где я могла бы спрятаться от этого стыда.

По крайней мере, она даст мне кров. Накормит. Возможно, придумает какой-то план... Она же всегда была пробивной, моя мама. Умела находить выход из самых безнадежных ситуаций. Может, и сейчас что-то придумает, подскажет, даст совет… Она всегда говорила, что будет на моей стороне, что бы ни случилось.

Эта мысль, слабая и отчаянная, заставляет меня, наконец, сдвинуться с места. Я почти бегом поднимаюсь по мраморной лестнице в свою — нет, уже не свою — гардеробную. Прохожу мимо шкафов, ломящихся от шелков, бархата, дорогих мехов. Я не могу взять ничего из подарков Жана. Ничего, что напоминало бы о нем. Ничего, что могло бы вызвать дополнительные упреки со стороны матери.

В дальнем углу, среди простых повседневных платьев, висит самое простое шерстяное платье без всякой отделки. Темно-серое, неприметное. То самое, в котором я приехала в этот дом восемь лет назад. Я снимаю с себя шелковое платье и натягиваю грубоватую шерсть. Ткань колется о кожу, напоминая о том, кем я была и кем, видимо, осталась.

Поверх набрасываю темный плащ с капюшоном. Он скроет меня от любопытных взглядов.

Еще нужны деньги на карету.

Я опускаюсь на колени перед туалетным столиком, отодвигаю потайную панель в нижнем ящике. Там лежит небольшой сверток — мои личные сбережения, которые я откладывала все эти годы.

Развязываю шнурок. Суммы вряд ли хватит надолго... Но до матери — добраться можно.

Спускаюсь по лестнице, стараясь идти бесшумно, словно вор. В прихожей сталкиваюсь с Эмили. Горничная стоит бледная, с красными, опухшими от слез глазами, сжимая в руках мою забытую перчатку.

— Миледи... — её голос дрожит. — Вам... куда вы теперь? — Она запинается, понимая, что вопрос звучит бестактно, но не проявить сочувствие не может. Мы сблизились за долгие годы жизни бок о бок. Она единственный человек, кто знал о всех моих маленьких радостях и тревогах. — Как же вы... одна...

Я останавливаюсь перед ней, расправляя плечи. Мне хочется разрыдаться, искать утешения. Но нет. Я не могу.

— Все будет хорошо, Эмили, — отвечаю я довольно громко, будто пытаясь убедить в этом скорее себя, чем ее. — Это всего лишь... развод. Я справлюсь.

Я сама-то верю в то, что говорю? 

Грудь сжимает ледяной ком, но я заставляю себя улыбнуться.

Мы спешно прощаемся, и я бегу прочь. Боясь, что не успею скрыться и разревусь. 

Дорога до материнского особняка в престижном районе кажется вечностью. И когда карета, наконец, останавливается у знакомого дома из белого камня с позолоченной решеткой, я облегченно выдыхаю. 

Горничная матери, старая и надменная Марта, открывает дверь. Несмотря на свой статус, она обводит меня полным презрения взглядом. Да уж, видок у меня тот еще. 

— Леди Кэтрин, — произносит она, растягивая слова, словно я не хозяйская дочь, а назойливая попрошайка. — Госпожа Беатрис отдыхает. Она велела не принимать гостей.

Но я и не слушаю ее. Просто прохожу мимо, не дожидаясь приглашения. Унижений сегодня было достаточно.

Мать действительно отдыхает — полулежит на шелковом диване в бирюзовом будуаре, с омолаживающей маской из свежих огурцов на лице и последним выпуском «Столичной моды» в руках. В воздухе витает сладкий запах дорогих духов и ладана. 

Увидев меня, она не проявляет ни радости, ни удивления. Лишь медленно приподнимает идеально очерченную бровь поверх маски.

— Милая? — ее голос звучит лениво и немного раздраженно. — Ты здесь в такой час? И в таком... виде? Неужели твой скупердяй-муж снова отказался финансировать твои туалеты, и ты пришла выпросить денег у матери? Или он наконец-то захотел встретиться с моим Львенком по-мужски? Надеюсь, он готов предложить достойные условия для нового контракта.

«Львенком» мама ласково называет своего нынешнего супруга — Леонарда Ванлора, трижды вдовца и неприлично богатого купца, старше ее на добрых тридцать лет. Он не имеет высокого титула или статуса при императорском дворе, но зато обладает толстым кошельком и обширными связями среди поставщиков двора. 

Именно благодаря «Львенку» и его протекции Жан несколько лет назад смог познакомиться с советником Трамором и получить свое первое значимое повышение. А уже после...

— Мама... — вся показная уверенность, с которой я вошла, испаряется, стоило мне оказаться в этом просторном, но таком холодном и чужом доме. — Жан... он... он выгнал меня.

И я рассказываю ей всё. Про леди Илдиру, дочь верховного мага. Про его ледяные слова о статусе и наследнике. Про то, что я должна была уйти до заката, оставив всё, что он мне дарил. 

Я жду всплеска, возмущения, материнского гнева, может быть, даже объятий. Но мать слушает меня, не перебивая, и с каждым моим словом ее лицо под маской застывает все больше, превращаясь в ледяную маску презрения.

Когда я заканчиваю, исступленно всхлипывая, она медленно, с театральной паузой, снимает огуречную маску с лица и откладывает журнал.

— И? — произносит она всего одно слово, и оно звучит тише шепота, но режет острее ножа.

— И... я не знаю, что делать! — вырывается у меня, словно у пятилетней девчонки, прибежавшей к маме с разбитой коленкой.

— Что значит, «не знаешь»? — шипит она, а затем поднимается с дивана, ее шелковый халат шелестит, как змеиная кожа. — Ты, — она тычет в меня длинным заостренным ногтем, — вместо того чтобы бороться за своего мужа, за свое положение, прибежала сюда, чтобы что? Чтобы я пожалела тебя?

— Бороться? Мама, он привел в наш дом другую женщину! Он приказал мне уйти! Публично унизил!

— А ты что, девочка, чтобы слушаться приказов? — она резко выдыхает. — Ты — его законная жена! Пока этот твой «развод» не запечатан королевской печатью и не утвержден в Имперском совете, ты имеешь полное право находиться в своем доме! Ты должна была выгнать эту стерву моей собственной позолоченной метлой и напомнить Жану, кто в этом доме хозяйка! Заставить его уважать себя!

Я смотрю на нее в ошеломлении. Кажется, мы живем в разных вселенных, говорим на разных языках.

— Но... но он не любит меня! Он унизил меня! Разве можно после этого...

— Любовь? — мать фыркивает так, словно я произнесла что-то неприличное, пошлое. — Какая разница, любит он тебя или нет? Он обеспечивает тебя! Он дает тебе кров, платья, статус! Ты живешь в роскоши, о которой большинство женщин могут только мечтать! А ты из-за каких-то мимолетных обид, из-за уязвленного самолюбия решила все это променять на что? На жизнь в какой-то съемной конуре? На нищету и общественное презрение?

— Но мама, он хочет жениться на другой! Он публично заявил об этом!

— Мало ли что он хочет! Пока вы не разведены официально, ты — хозяйка в том доме. Если уж он завел себе фаворитку из высшего света, что ж, бывает. Значит, надо быть умнее. Проявить гибкость. Сделать так, чтобы твое присутствие было для него... удобным. Незаметным. Полезным. Чтобы он не захотел от него избавляться. Чтобы цена развода показалась ему слишком высокой.

Меня начинает тошнить. Легкая дрожь пробегает по всему телу. Я прекрасно понимаю, к чему она клонит. Это та самая игра, которую она вела всю свою жизнь со своими покровителями.

— Ты предлагаешь мне... делить с ней мужа? Мириться с этим? Быть... удобной мебелью в собственном доме? Молча сносить унижения?

— Я предлагаю тебе не быть наивной дурой! — с ледяной яростью произносит мама. Она подходит ко мне вплотную, и я чувствую запах дорогих духов, смешанный с горечью ее разочарования. — И ценить то, что имеешь! Думаешь, мне было легко, дочери простого деревенского лекаря, пристроить тебя так выгодно? Я пахала как лошадь! Я лизала пятки тем, кто был выше меня, прогибалась, унижалась, шла на сделки с совестью, чтобы ты могла кататься как сыр в масле и носить шелка! А ты, при первой же трудности, собрала свои юбки и сбежала! Как последняя трусиха! Думаешь, мне просто? Я живу с этим обрюзгшим, похотливым стариком, терплю его прикосновения, чтобы хоть как-то удержаться на плаву в этом обществе! А ты — только ноешь о своей разбитой любви!

Она хватает меня за подбородок ухоженными пальцами, заставляя посмотреть ей в глаза. И ни капли материнской нежности.

— Вот что ты сделаешь. Ты вернешься в тот дом. Сейчас же. Ты примешь ванну, наденешь свое лучшее платье и будешь вести себя так, словно ничего не произошло. Ты будешь мила, покорна, предупредительна и незаметна. Если твоему мужу захотелось поиграть с аристократкой — что ж, терпи. Главное — остаться женой, сохранить положение, титул, доступ к его деньгам и связям. Поняла меня? Даже в статусе официальной, но терпимой жены есть свои преимущества, если подойти к делу с умом! А там, глядишь, он и одумается, или у этой Илдиры найдутся недостатки. Но для этого нужно быть при нем! А не сбегать сломя голову!

Я смотрю на нее — на идеальную прическу, ни один волосок не выбивается из сложной укладки, на дорогое, сшитое по последней моде платье, на лицо, искаженное злобой, страхом социального падения и жаждой сохранить видимость благополучия любой ценой. И впервые в жизни я вижу не мать, не защитницу, а жалкую, запуганную женщину, которая сама прожила всю жизнь в рабстве условностей, светских правил и чужих кошельков, и теперь готова продать в это же рабство свою собственную дочь, лишь бы та не повторила ее путь.

Все внутри меня переворачивается. Гнев, отчаяние, обида — все смешивается в один клубок.

— Нет, — тихо говорю я.

— Что? — она не понимает.

— Я сказала нет. — Поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза. — Я не буду терпеть унижений. Я не буду делить своего мужа с другой. Я не буду «удобной». Я лучше буду никем, чем той, кем ты хочешь меня видеть.

На ее лице отражается сначала непонимание, а потом чистая, неприкрытая ненависть.

— Тогда убирайся отсюда, — шипит она. — И не смей приходить ко мне больше никогда. Ты — позор для меня. Я отрекаюсь от тебя. У меня не может быть такой слабохарактерной, глупой дочери.

Ее слова бьют больнее, чем слова Жана. Но странным образом они же и освобождают. Словно последняя цепь, привязывающая меня к этой фальшивой жизни, лопается.

Я разворачиваюсь и выхожу из гостиной, не оглядываясь. Прохожу мимо ошеломленной горничной, выхожу на улицу и глубоко вдыхаю влажный, холодный воздух.

Путь к матери оказывается тупиком. Но он дает мне то, чего я не ожидала — полную, окончательную ясность. Мне некуда отступать. Остается только одна дорога — та, что ведет прочь от всего этого. 

В деревню, где я родилась и провела детские и подростковые годы. Туда, откуда так отчаянно пыталась уехать моя мать.

В ночь добираться до глуши тяжело, но мне везет — я встречаю караван, который как раз держит туда путь, вернее мимо Лидонии, местечко, где остался нам с мамой в наследство бабушкин дом. Я плачу им небольшую сумму денег и добираюсь в карете к обеду следующего дня в место назначения. 

Деревня раскинулась в низине, окруженная пологими холмами и редкими перелесками. Я иду вдоль малооживленных улочек, разглядывая маленькие домики с соломенными крышами, и изредка мелькающие дворы, в которых видимо, живут более знатные, богатые люди. 

Трава цепляется за подол моего шерстяного платья, а ветер, холодный и резкий, теребит края капюшона плаща. Дом бабушки стоит на краю деревни, чуть в стороне от остальных, окруженный низким забором из потрескавшегося камня.

Я толкаю калитку, она скрипит сопротивляясь. Вхожу внутрь, и в нос ударяет резкий запах сырости. Половицы скрипят под ногами, а свет, пробивающийся сквозь мутные стекла, ложится неровными пятнами на потемневший деревянный пол. 

Я оставляю узел с вещами у порога и медленно обхожу комнаты, касаясь пальцами знакомых, но давно забытых предметов. Старинный сундук с резными узорами, потрепанный гобелен с изображением лесной поляны, глиняная миска на столе, в которой бабушка когда-то замешивала тесто. Все это кажется частью другой жизни — той, что я оставила, уехав с матерью в город, чтобы стать "леди"

В одной из комнат, в углу, нахожу старую этажерку, заваленную книгами и свитками. Пыль толстым слоем покрывает корешки, но я узнаю их сразу — это бабушкины записи. Она была деревенской знахаркой, и в детстве я часто сидела рядом, пока она толкла травы в ступке или записывала рецепты своим аккуратным, чуть угловатым почерком. 

“Смотри, эти травы нужно размешивать медленно, чтобы из них вытек сок. А вот эти смешивать ни в коем случае нельзя”, — звучит ее голос в голове. 

“Зачем мне это, бабуль?” 

“Никогда не знаешь, куда свернет твой путь. Иногда идеально вытоптанная тропа, может скрывать под собой яму. Нужно быть готовой ко всему”. 

Может, она и была права, предрекая, что однажды я вернусь к ней.

Беру одну из книг, осторожно сдуваю пыль и открываю. Страницы пожелтели, но чернила почти не выцвели. "Отвар из ромашки и тысячелистника для снятия жара", — гласит заголовок. Ниже — подробное описание: пропорции, время кипячения, даже маленькая пометка о том, что лучше собирать травы на рассвете, когда роса еще не высохла. 

Я перелистываю страницы, находя рецепты от кашля, бессонницы, боли в суставах. В некоторых местах бабушка оставила рисунки трав, аккуратно заштрихованные углем, с подписями на полях.

Невольно улыбаюсь, чувствуя тепло в груди. Эти книги — как мост в прошлое, к той Кэтрин, которая бегала босиком по лугу и знала, как отличить зверобой от пустырника. 

Отложив ностальгию, я прибираюсь в доме, подготавливаю для себя место для сна, выпроваживаю на улицу насекомых и протираю окна. Затем иду на рынок, чтобы прикупить продуктов на первое время. Горечь горечью, но питаться тоже надо. 

Рынок встречает меня гомоном голосов, скрипом тележек и запахом свежей выпечки, смешанным с терпким ароматом трав и овощей. Я иду вдоль прилавков, выбирая продукты. Люди вокруг перекидываются короткими фразами, смеются, торгуются. Но я замечаю, как некоторые взгляды задерживаются на мне чуть дольше, чем нужно. Шепотки за спиной, быстрые переглядывания. Я стараюсь не обращать внимания, но кожей чувствую — я здесь чужая.

У прилавка с картошкой, ко мне с разговором привязывается продавщица. 

— Ты, чья будешь, девка? — спрашивает она, уперев руки в бока. — Что-то не припомню таких. А я всех местных знаю, уж поверь.

Я открываю рот, чтобы ответить, но не успеваю. Из-за соседнего прилавка, где торгуют сыром и курами, вмешивается другая женщина, помоложе, с растрепанными рыжими волосами и бойким взглядом.

— Это не ты ли случайно сегодня в обед заходила в дом на окраине, туда, где Кассандра жила? — говорит она вроде мне, а вроде и той — первой. 

— Кассандра? — они общаются между собой так, словно меня здесь нет. 

— Ну та, у которой дочка была, блудница Беатрис.

Имя матери бьёт не хуже пощечины. Я замираю, сжимая в руках корзину. Женщины даже не смотрят на меня, продолжая говорить.

— Беатрис, эта молоденькая дурочка? — тянет первая, качая головой. — Бесстыдница, помню, помню. Загуляла с тем женатым. Принесла в подоле девчонку, а он, подлец, и не думал семью бросать. Все тут судачили, как она с пузом по деревне шастала, ни стыда, ни совести.

— Ага, — подхватывает рыжая, хмыкнув. — Ещё и гордая была, будто не она позорище на всю округу. Небось, потому и сбежала потом, не выдержала косых взглядов.

— Так ей и надо. Бедная Замина, с чьим мужиком она загуляла, тогда так настрадалась. Заболела, слегла. 

— А ты чего это? — вдруг они вспоминают обо мне. — В дом к Кассандре заехала? Неужто дочка той прошмандовки? Если так, иди отсюда! — она хватает веник и машет им перед моим лицом. — Приехала наших мужиков окучивать? Только попробуй! Если увижу тебя рядом с мужем моей дочери, все патлы повыдираю. С лица земли сотру! Убирайся! 

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Хочется закричать, сказать им, чтобы заткнулись, но язык словно прилип к нёбу. 

Вместо этого я молча разворачиваюсь и действительно ухожу, почти бегом, не разбирая дороги. Их голоса всё ещё доносятся до меня, смешиваясь с общим гулом рынка.

Сбежала в другой город, чтобы начать жизнь заново. А мне и здесь не рады. И пусть теперь я понимаю, почему мать никогда не рассказывала о деревне. Почему каждый раз, когда я спрашивала о прошлом, она отмахивалась или меняла тему. Она бежала от этого — от сплетен, от осуждения, от ярлыка, который на неё навесили. 

Но от этого не легче. Меня словно окатили ледяной водой и вернули в реальность. Словно шепнули, что мне нет нигде месте. 

Я ускоряю шаг, почти бегом добираясь до дома. Калитка снова скрипит, но теперь этот звук кажется мне почти родным. Я захожу внутрь, бросаю корзину на стол и опускаюсь на стул, пытаясь отдышаться. В голове крутятся их слова, их насмешки. 

Но среди этого шума я слышу и бабушкин голос: “Нужно быть готовой ко всему”. 

Может, она знала, что меня ждёт. Может, поэтому и оставила мне свои книги, свои рецепты — как напоминание, что я сильнее их сплетен. Сильнее прошлого, которое не моё.

Чтобы успокоиться и привести мысли в порядок, я берусь готовить. Делаю даже заготовки какие-то. Лишь бы ни о чем не думать.

 
___
Дорогие читатели! Приглашаю вас в свою книгу про попаданку.)
Навязанная жена короля драконов
ссылка: https://litgorod.ru/books/read/55321?chapter=1&page=1 

Упасть, очнуться и оказаться в теле королевы драконов? Офигеть! Вот только есть нюансы: муж-король мечтает о твоей скорейшей кончине, а еще о другой женщине. Каков наглец! 
Еще и родной клан требует наследника. Вроде не все так плохо, скажете вы? Пожалуй. Со всем справлюсь: короля-дракона усмирю и покажу всем, кто здесь настоящая хозяйка! 
Но есть незадачка. Король вдруг стал проявлять ко мне интерес и не какой-то, а очень даже интимный. Минуточку, мы... так не договаривались! Эй, Дракон, я не готова стать твоей...

Я уже почти засыпаю, как меня будит стук в дверь. Притом он такой требовательный, настойчивый, что заставляет меня подняться. Я на цыпочках подхожу к окну, отодвигая край занавески и выглядываю наружу.

На крыльце стоят ребенок. Девчонка лет десяти. Стоит и громко всхлипывает, растирая слезы рукавами от одежды. Да что не так с этой деревней, в конце концов? 

Я выскакиваю на крыльцо и первое, что она мне едва шепчет:

— Помогите, пожалуйста… 

— Что случилось? — спрашиваю я, стараясь говорить спокойно, чтобы не напугать её ещё больше. А у самой столько мыслей в голове, что по телу пробегает мелкая дрожь. — Почему ты здесь так поздно?

Она громко всхлипывает. 

— Мама… мама послала меня… за лекарством. Мой братик… он болен. Очень болен. Она сказала, что вы… что вы, может, знаете как помочь. Вы же лекарь? Госпожа Майрос? 

Майрос… Я даже не знаю, кто это такая. Но есть ощущение, что девочка просто перепутала адрес. Она ведь маленькая, еще и нервничает. Наверное, бежала куда глаза глядят, и случайно не туда свернула. 

— Прости, — говорю я, качая головой. — Я не лекарь. Ты ошиблась адресом. Мне очень жаль, правда… Но я не знаю, как помочь твоему брату.

Её лицо бледнеет, глаза наполняются новой порцией слез. Она открывает рот, словно хочет что-то сказать, но вместо этого разворачивается и убегает в темноту, оставляя за собой лишь эхо всхлипываний. 

***

Утром деревня оживает. Несмотря на свое нежелание выходить в люди и слушать неудобные вопросы, я все равно решаю сходить на рынок. А еще мне нужно придумать, как зарабатывать на жизнь. Деньги на исходе. Помощи ждать неоткуда. 

Но едва я ступаю на главную площадь поселения, как замечаю знакомое лицо — ту самую женщину с рыжими волосами, что вчера на рынке назвала мою мать бесстыдницей. 

Сперва я ныряю в тень прилавка, словно какая-то воришка. Потом мысленно приструняю себя. Чего прячусь? Ничего плохого я не сделала. Да, слушать гадости про мать неприятно, но… всю жизнь ведь не отсидишься в кустах. 

Только я подхожу ближе, а сама от нервов губы кусаю, как до меня доносится часть разговора. 

— Слышали? — говорит рыжая другой женщине, не замечая меня. — У Мэри беда. Её мальчишка, Томми, совсем плох. Лекарь сказал, до вечера может не дотянуть. Жар такой, что кожа горит, а кашель… будто лёгкие разрывает.

— Матерь Божья! Как же быть! — качает головой та, другая, в белой косынке. — Ему же всего четыре года. 

— Ее дочка вчера ко мне прибегала, — влезает кто еще. — Просила помощи. 

— Помрет мальчишка. Жаль. 

— Ох, жаль… маленький совсем. 

Томми. Это, должно быть, тот самый братик, о котором говорила девочка ночью. Я вспоминаю её заплаканное лицо, мольбу о помощи, и чувство вины, что тлело внутри, вспыхивает с новой силой. Она просила меня, а я… я отослала её ни с чем.

Нет, оно и понятно, ведь реально помочь ей не смогла бы. Я не смогла, а… 

Точно! Вдруг в бабушкиных книгах есть какой-то совет? Она же столько лет занималась медициной. Понятное дело, что местный лекарь тоже не прохлаждался это время, но если есть хоть маленький шанс спасти ребенка, надо попробовать. 

Уж собрать травы и изготовить какой-то отвар я точно смогу. Не совсем ведь безрукая. 

Не раздумывая, я разворачиваюсь и почти бегом возвращаюсь домой. Врываюсь внутрь, бросаю корзину на пол и направляюсь прямо к этажерке с бабушкиными книгами. 

Лихорадочно перебираю корешки, и нахожу толстую книгу в кожаном переплёте: «Лечебные снадобья для тяжёлых хворей».

Открываю её, листаю пожелтевшие страницы. Не то. Иду к другой. Третьей. Их так много, что я теряю счет времени. И вдруг… 

Там, среди аккуратных строк, написанных бабушкиным почерком, читаю: «Отвар из корня алтея, листьев мать-и-мачехи и цветков бузины. Для снятия сильного жара и кашля у детей. Собирать на убывающей луне, варить на медленном огне до густоты сиропа». Рядом — маленький рисунок трав, заштрихованный углём, с пометками о пропорциях и времени варки.

Вроде то, что надо. Но смогу ли я повторить? Пропорции, травы, огонь… Что, если я ошибусь? Что, если сделаю хуже? Я не знахарка. Я вообще никто. Просто женщина, которую выгнали из дома, и теперь еще презирают в деревне.

Я почти решаю закрыть книгу и отказаться от затеи. Это слишком ответственно и рискованно. Слишком страшно. 

Но тут в памяти всплывает голос той девочки: «Мама говорит, у нас нет времени». И следом — образ матери, моей матери, плачущей по ночам, когда думала, что никто не видит. Она прятала своё отчаяние, но я его чувствовала. И я не хочу, чтобы мать той девочки осталась без надежды. Не хочу быть такой, как моя мать, — той, что выбирает бегство вместо борьбы.

Я сжимаю книгу в руках, чувствуя, как решимость медленно вытесняет страх. Я должна попробовать. Ради Томми. Ради той девочки. Ради себя самой.

Жду глубокого вечера, когда луна сменяет солнце. Затем беру корзину, накидываю плащ и зажигаю фонарь. 

Травы растут в лесу за деревней, и я знаю, где их искать — бабушка водила меня туда в детстве. Алтей у ручьёв, мать-и-мачеха на солнечных полянах, бузина в тени дубов. Ничего вроде сложного. Справлюсь. Должна справиться. У меня нет выбора. 

Тропинка в лесу петляет между деревьями, и я ускоряю шаг. Корни цепляются за подол платья, ветки хлещут по лицу. Не знаю, сколько брожу в поисках нужных растений. Спускаюсь к ручью и — чудо! Натыкаюсь на алей. Рву его, аккуратно складываю в корзинку. 

Затем нахожу и остальные травы. Уже даже думаю, что мне несказанно везет, и все плохое наконец-то позади. Главное поскорее вернуться домой, и сварить отвар. 

Я тороплюсь, с полной корзиной, не смотрю под ноги, и это становится моей ошибкой. На скользком склоне нога соскальзывает, я пытаюсь ухватиться за ветку, но она ломается. 

Вскрикнув, я падаю, чувствуя, что лодыжку пронзает острая боль. Фонарь выскальзывает из рук и катится куда-то в заросли, а я кубарем лечу вниз. 

___
Дорогие читатели! Приглашаю вас в нашу мобную книгу от Юлии Шахрай:
Развод. Хозяйка усадьбы в глуши

Восемь лет у меня было всё, о чём можно мечтать: любимый муж, ребёнок, красивый дом. Но внезапно моя жизнь превратилась в кошмар. Муж выгоняет на улицу и хочет развестись из-за беременной любовницы-аристократки, да ещё и отобрать у меня сына.
Не вижу смысла держаться за прошлое. Но вот отдать сына – да ни за что! Если и разводиться, то только на моих условиях!
Пора вспомнить, что я из другого мира, и начать жить по своим правилам.
Я что-нибудь придумаю. И построю для своего сына самое лучшее будущее, какими бы ни были исходные условия.
И о личном счастье не забуду, тем более незнакомец, случайно оказавшийся на пороге моего дома, очень красив, и я явно ему нравлюсь.
Не проходит и года, как заявляется бывший. Что ему нужно от той, от кого он избавился, словно от ненужной вещи?

Я лежу внизу склона, в зарослях мокрой травы и колючих кустов, и боль в лодыжке пульсирует так сильно, что слезы сами собой текут по щекам. Корзина с травами перевернута, но, слава богам, большая часть растений не рассыпалась — они просто помяты. Фонарь потух, и вокруг царит густая тьма, прорезаемая лишь лунным светом сквозь кроны деревьев. Я пытаюсь встать, но нога простреливает, что я шиплю сквозь зубы и оседаю.

— Вставай, Кэтрин, — бормочу себе под нос, вытирая лицо рукавом. — Ты не можешь здесь лежать. Ребенок... Томми... он ждет. Ты же решила бороться, так вставай!

Через «не могу», собираю травы обратно в корзину, цепляясь за ствол ближайшего дерева, чтобы подняться. Лодыжка онемела, но я заставляю себя опереться на нее — осторожно, мелкими шажками. Так и иду, медленно, с одной мыслью: «как угодно, но я должна дойти».

Каким-то чудом, не иначе, когда рассвело, оказываюсь дома. И сразу приступаю к готовке отвара, как показано на рисунках в книге.

Через час он готов — густой, темно-зеленый сироп, который я переливаю в глиняный кувшинчик и плотно закупориваю. Перевязываю лодыжку чистой тряпкой, чтобы хоть немного полегче стало, и, прихрамывая, выхожу из дома. 

Солнце, к тому времени, уже высоко, деревня кипит жизнью, но я не останавливаюсь ни у кого спросить дорогу — просто иду на звук, где вчера слышала сплетни. Дом Мэри нахожу быстро: скромный, с соломенной крышей, у которого толпятся соседи с сочувственными лицами. Девочка, та самая, что приходила ночью, сидит на крыльце, обхватив колени, и тихо плачет.

— Ты... — она поднимает голову, явно узнала. — Вы пришли...

— Я принесла отвар, — говорю я тихо, показывая кувшинчик. — Для твоего братика. Это из бабушкиных рецептов. Должно помочь с жаром и кашлем.

Она вскакивает и бросается внутрь, крича: 

— Мама! Та тётя из дома Кассандры пришла!

Через минуту на пороге появляется женщина — худая, с растрепанными волосами. Это, должно быть, Мэри. Она смотрит на меня подозрительно, скрестив руки на груди,  в ее взгляде мелькает смесь отчаяния и злости.

— Чего тебе? Не до тебя сейчас. Убирайся!

Я вздрагиваю, но не отступаю, несмотря на то, что нога ноет нестерпимо.

— Ваш сын болен, а у меня был рецепт лекарства от бабушки Кассандры, которое я сварила для вашего сына. Она лечила половину деревни. Это может помочь.

— Помочь? — она фыркает, подходя ближе — Ты думаешь, я пущу тебя к моему ребенку? После всего, что твоя мать натворила? Она разрушила семью, а теперь ты явилась с каким-то варевом? Да это яд, наверное! Чтобы отомстить за старые обиды! Убирайся, пока я не позвала гвардейцев!

У меня аж дар речи пропадает от того, как все закрутилось в голове у этой женщины. Мстить… яд. Да у меня бы рука никогда не поднялась, а тут ребенок. 

— Побойтесь Бога, — шепчу я. — Я от всей души хотела помочь вашему сыну. 

— Хотела помочь? Тогда проваливай из нашего города. Может, это из-за тебя он захворал? 

— Неужели слухи и чужое мнение сейчас важнее жизни вашего сына? — неожиданно для самой себя, взрываюсь я. 

— Твоя мать в аду должна гореть, а ты вместе с ней!

Ее слова ранят, не хуже ударов плети. Откуда столько ненависти к женщине, которая уже столько лет не живет здесь? Тем более, мужик тот, с кем она загуляла, явно был не против. Так почему же во всех грехах винят одну мою мать? Нет, я ее не оправдываю, но происходящее уже выходит за рамки. 

Я хромая шла сюда через весь лес, рискуя собой, своим здоровьем, а Мэри... Это просто безумие, не иначе.

Дверь старой хаты вдруг распахивается, оттуда выходит мужчина — крепкий, с заросшим бородой лицом, отец Томми, наверное. Выглядит измотанным, глаза красные от бессонницы. Он смотрит на жену, на меня, на кувшин в моих руках и видимо делает какие-то свои выводы.

— Довольно, Мэри. Мальчишка горит, лекарь сказал, что шансов нет. Если эта женщина говорит, что может помочь... Пусти. Или ты хочешь, чтобы Томми умер на наших глазах?

Мэри открывает рот, чтобы возразить, но он просто забирает у меня кувшин, кивает мне и уходит внутрь, закрывая дверь.

Я сажусь на землю, привалившись спиной к камню, и переживаю: все ли верно сделала? А если пропорции не те? Если травы подвели? Если бабушка ошиблась в рецепте? В конце концов, я же не знахарка, просто беглянка. Что, если ему станет хуже? 

Проходит, кажется, вечность — может, час, может, меньше. Дверь снова открывается, и выходит отец. Он выглядит... теперь каким-то другим. Не таким сломленным, что ли. Подходит ко мне, и даже помогает встать.

— Жар спадает, — будто сам, удивляясь этому, говорит мужчина. — Томми дышит легче. Кашель утих. Он даже попросил воды. 

— Вот… как? Ему легче? — переспрашиваю, не веря. 

— Не знаю, что там в твоем отваре, но... спасибо. Ты… ты кажется, спасла моего сына.

***

Домой я возвращаюсь, едва переставляя ноги. Поврежденная лодыжка ноет и я запоздало соображаю, что неплохо бы приложить к ней лед. Но ни сил, ни желания возиться с собой нет.

Память услужливо подкидывает картинку: я, еще невеста Жана, часами отрабатываю па в бальной зале под счет строгого учителя. Тогда ноги стирались в кровь, и я, стиснув зубы, улыбалась, готовясь к выходу в свет. Это было настоящее мучение.

А это… всего лишь вывих. Ерунда. Если к утру распухнет, наложу травяной компресс — и порядок.

Скидываю плащ, кое-как перематываю лодыжку и падаю на матрас. Веки тяжелеют, сознание уплывает в добрую, целительную темноту, унося с собой остатки тревоги.

И тут — стук. Глухой, тяжелый, настойчивый… Я замираю, вжимаясь в матрас. И только сейчас понимаю, что кажется, проспала до глубокой ночи.

Стук повторяется. Громче. Требовательнее. Уже не кулаком, а, кажется, будто… рукоятью чего-то. 

Я медленно поднимаюсь, хватаясь за стену, и крадусь к окну. Кончиками пальцев отодвигаю край занавески. А сама боюсь до ужаса. Ведь вряд ли люди с добрыми намерениями будут в такое время тарабанит, притом так настойчиво и жестко. 

А там… 

На пороге, под бледным светом луны, стоит мужчина в темном плаще, словно он и не живой вовсе, а призрак какой-то. Я вглядываюсь внимательнее и замечаю из-под плаща длинный боевой меч.

Это же… воин. Мамочки… 

Он снова поднимает руку, и тяжелый, не терпящий возражений стук гулко разносится по дому, заставляя мурашкам окутать поясницу.

— Открывайте! Именем Императора Драконьего Знамени!

___
Дорогие читатели! Приглашаю вас в нашу следующую новинку моба:
Преданная жена генерала драконов

Мой муж предал меня. Продал за золото из-за нового закона. Я получила клеймо «Варанской девы»  и виноградник на чужбине.
Он думает, что через год я брошусь в его объятия. Глупец! 
Пока он строит планы о восстановлении брака, я строю новую жизнь. И пусть поднимать виноградник во время сухого закона безумно тяжело, в моей жизни нет места для предателей. Пусть катится через терновник! 
Я скажу ему спасибо, когда приедет. Ведь его предательство подарило мне встречу с настоящей собой и рантарианцем из прошлого. 
Вот только одного я не учла -  не все пункты закона я знала.