Золушка меняет профессию

«В одном маленьком царстве, никому неизвестном государстве, в доме на отшибе умирала старая, вредная ведьма».

— И ничего я не умираю! — раздался тут же хриплый, полный возмущения голос. — Просто прилегла отдохнуть. Спину прихватило после прополки. А вы сразу «умирала»! Рано меня хороните, вредный невидимка.

— Не перебивайте, уважаемая. Я вам отдыхать не мешаю, вот и вы мне рассказывать не мешайте. Ох, сбили. Так, что там дальше. А, да. Никто ее не любил, никто к ней не приходил, потому что всех она гнала и проклятиями осыпала. Люди добрые ее дом за версту обходили. Ну и злюка вы, уважаемая. Были бы добрее, не лежали бы сейчас одна.

— Добрым быть неудобно, все тебя использовать пытаются, обдурить. «Ну дайте настоечку в долг, я вам денежку потом занесу». И никогда не заносили! А когда я лягушками их обдаривала, так сразу и деньги и «спасибо» находили, да по домам разбегались. 

Старая ведьма, а звали ее Гордея Владими́ровна Штуц, лежала на жесткой кровати и смотрела в потолок. В комнате пахло сушеными травами, свежей землей из горшков с новой рассадой  и пряным настоем мяты — ее любимым успокоительным, которое она заваривала, когда особенно сильно досаждали непрошеные гости. Но мысли ее витали не где-то в небесах, а на грядках. «Эх, а ведь огурцы как раз пошли, поливать надо. И мандрагору колдовать, у нее корень загрустил. А тут вот, на тебе... спина, понимаешь ли...»

— И вот, почувствовав последний холодок в кончиках пальцев, ведьма поняла, что умирает, и подумала...

— Я подумала, что компост я не успела переворошить! — выкрикнула Гордея Владими́ровна. — И коза не подоена! Да вы вообще в своем уме? Умирать, когда столько дел! Это безответственно!

Голос, звучавший откуда-то из воздуха, тяжело вздохнул.

— Это метафора! Не компост, а жизнь она не успела переворошить! Ну, или там, любовь не познать, мечты... Ладно. Констатируем факт: ведьма умерла. Одинокая и несчастная.

— Счастливая! — поправил его уже отделившийся от тела голос. — У меня был отличный сад! И огород! И мне никто не мешал! Это ли не счастье?

Но рассказчик ее уже не слушал. Мир потемнел. Сюжет набирал обороты.
Очнулась Гордея Владими́ровна от противного скрипа. Не ангельских хоров, а скрипа мышиной возни где-то под половицей. Она лежала не на своей знакомой кровати, а на жестком тюфяке, набитом, по ощущениям, колючей соломой и грязными носками. В носу щекотала знакомая пыль, но не ее родная, вековая, а какая-то унылая, бедная.

Она резко села. Тело отозвалось молодой, но чужой ломотой. Перед глазами поплыли круги.

— Что за... Где моя рассада? — пробормотала она первое, что пришло в голову.

— Рассада потом, — прозвучал в голове уже знакомый, назойливый голос. — Сначала сюжет сказки. Вы — Золушка. Бесправная, забитая падчерица злой мачехи. Ваши сводные сестры и мать только что уехали на королевский бал, где принц будет выбирать невесту. Вы остались одна, в слезах и золе. Вам грустно. Очень грустно.

Гордея Владими́ровна  нахмурилась. Золушка? Сказка? Сказок она отродясь не читала — все некогда было, то настойки варить, то сорняки полоть.

— Какая еще Золушка? — подозрительно спросила она. — Я — Гордея Владими́ровна Штуц. И мне не грустно, у меня спина болит. А вы, собственно, кто такой будете, чтобы указывать?

— Я — рассказчик. Веду повествование. А вы теперь в нем главная героиня. И должны следовать сюжету».

— Сюжету? — она прищурилась. — И что же мне полагается делать по этому вашему сюжету?

— Все очень просто: съездить на бал, потанцевать с принцем — ну, знаете, развеяться, на людей посмотреть. А там видно будет. Классика.

Гордея хмыкнула. Бал? Танцы? Она, которая сто три года успешно избегала любых сборищ, потому что от них только морока да грязная посуда? А танцы... она танцевала последний раз, кажется, еще при царе Горохе, да и то потому что ногу свело от неудачного зелья.

— Ну уж нет, — отрезала она. — Я по грядкам специалист, а не по балам. И с чего вы взяли, что я куда-то поеду?

— Так положено. Это же сказка. Фея появится, карету даст, платье...

— Фея? — перебила Гордея. — Это которая с крылышками и все время улыбается? Терпеть их не могу, от них пыльца аллергичная. Ладно, — она тяжело вздохнула, понимая, что спорить с невидимым голосом бесполезно. — Показывайте вашу Фею. Только без глупостей. Я человек занятой.

Голос замолчал. Гордея Владими́ровна медленно обвела взглядом жалкую каморку. Сажа и липкая зола. Не просто гарь, а едкая, маслянистая взвесь, которая въедается в дерево и ткань, — самое лучшее ложе для черной плесени. Бардак, да и только. Разбитый кувшин. Ни единого горшка с полезным растением.

Она встала, отряхнула свое новое, чужое платье. Оно было серо-коричневое, из грубого льна, старое, но крепкое, в аккуратных заплатках на локтях и подоле. Сверху — белый, недавно выстиранный передник, теперь, правда, в пятнах от золы. Практичная рабочая одежда. И это ей даже отчасти нравилось. Ткань дышала. Карманы, судя по ощущениям, были глубокими.

Твердой походкой она направилась к выходу из каморки. Ее ноги сами понесли ее не к двери на улицу, а на кухню к огромной куче грязной посуды в лохани на потемневшем от времени столе.

— Нет-нет-нет, что вы делаете? — забеспокоился голос. — Вы должны подойти к камину, сесть на корточки и заплакать! Сюжет!

— Я Гордея Штуц, а не какая-то сопливая Золушка, — отрезала она. — И я сначала проветрю тут и всё намою, пока эти споры не проросли, а потом буду решать, плакать или нет. И тряпку бы на лицо, дышать этим — чистый вред.

Она сунула голову в мыльные разводы на тарелке и тут же отдёрнулась. «Отвратительное дешёвое не пойми что! Без щелочи, наверное, и травяного экстракта! И жир не отмывает, только размазывает!»

Внезапно ее тело застыло. Ноги сами развернулись и понесли ее к камину. Она с силой плюхнулась на пол у очага, и из ее глаз сами собой полились слезы.

— Эй! Это нечестно! — выдавила она сквозь рыдания, которые сама же и производила. — Я не согласна!

— Тише, тише, — успокаивал рассказчик. — Сейчас будет самый красивый момент. Появится ваша Фея-крёстная и все исправит.

— Мне никто ничего исправлять не должен! Я сама... Ой!

Над ее головой раздался оглушительный треск, посыпалась штукатурка и обломки потолочной балки. В облаке пыли и кружащих золотых искр в центр комнаты плюхнулись две фигуры. Одна — дама в нелепом розовом платье с рюшами. Вторая — высокий парень в изрядно помятом бархатном камзоле, отчаянно отплевывающийся от извести.

— Щебня в рот набрал! — выдохнул он, с отвращением стряхивая с себя пыль. — Ну, писака, ну задал ты нам точку входа! Я же говорил: «В саду, под луной, атмосферно!». Нет, он — «чтобы ближе к золе». Идиот.

Раздался мелодичный звон, едва пробиваясь сквозь кашель. Фея-крёстная, пошатываясь, подняла палочку.

— Не плачь, дитя мое! — голос у нее был как у тающей карамели, но сорвался на хрип в конце. — Ты тоже поедешь на бал!

Гордея наконец перестала рыдать. Она утерла нос совсем неграциозно, рукавом и уставилась сначала на дыру в потолке, сквозь которую виднелись звезды, а потом на пришельцев.

— Это вы мне сейчас потолок разнесли? — уточнила она буднично, разглядывая дыру. — Убытки будете возмещать?

Фея моргнула, её улыбка на миг дрогнула. Она повторила, как заведенная кукла, но уже без энтузиазма: 

— Не плачь, дитя мое! Ты тоже поедешь на бал!

Парень в камзоле выразительно закатил глаза.

— Святые пузыри, — выдохнул он, обращаясь к невидимому рассказчику. — Ты слышал? Это твоя «кроткая сиротка»? У неё взгляд, от которого молоко скисает и куры нестись перестают.

Голос рассказчика прозвучал смущенно и где-то издалека: 

— Ну... инновации. Свежая кровь. Смирись.

— Смирись, — передразнил его парень. — Легко сказать, когда у тебя есть физическое тело, на которое эта «свежая кровь» может порчу наслать. У неё же по глазам видно, что она сейчас в уме считает как из нас денег за ремонт стрясти или на какую грядку в виде чучел поставить.

Гордея оценивающе его осмотрела, смахивая золу с передника.

— Ты паж? — переспросила она без особого интереса.

— Ученик феи, — поправил он, с нескрываемым раздражением указывая на даму в розовом, которая теперь задумчиво ковыряла палочкой в ухе. — По сути, разнорабочий, грузчик и гаситель магических косяков. Я, Леон, не особо приятно познакомиться, — он отвесил преувеличенно вежливый поклон — А вы что за диковинный экземпляр? Вас в сценарии как «кроткую сиротку» прописали, но что-то не особо похоже…

— Реалистка, — парировала Гордея, поднимаясь. — И зовут меня Гордея Владими́ровна Штуц, потомственная ведьма-травница. А теперь, раз уж вы так эффектно вломились, объясняйте, что происходит, Леон. Без этих ваших слащавых «дитя моё». И я, так и быть, из вежливости, вам отвар от кашля сварю. Вы оба похрипываете.

Повисла тишина.

Фея, услышав паузу, снова оживилась. 

— Для бала нужно платье! И карета! — Выкрикнула она и махнула палочкой в сторону тыквы, скромно лежавшей в углу.

Тыква с громким хлопком превратилась в сияющую золотом карету. Но что-то пошло не так. Карета получилась кривоватой, с одним колесом меньше другого, и массивная дверца с витиеватыми узорами висела на одной петле. И что важнее — волшебная колымага занимала добрую половину вроде бы изначально большой комнаты, придавив собой табурет и сдвинув стол.

Леон вздохнул так, будто на его грудь сел демон уныния.

— Опять. Писака, у тебя в описании было «пышная спелая тыква». А не «тощая, побитая заморозками, грустная овощная тварь». Гений. — Он щелкнул пальцами. Карета дёрнулась, выровнялась, но приобрела нездоровый болотный оттенок, а от нее пошел сладковатый запах гнили.

— Ну и ладно, — буркнул Леон. — Будет оригинально. А теперь лошади. Мне нужны мыши. Где тут у вас мыши, о реалистка?

Гордея, которая уже протиснулась к кривой карете и постучала по боку костяшками пальцев, мрачно указала на дыру в плинтусе.

— Там. Только аккуратнее, они нервные. И с выводком. 

Леон что-то невнятно пробормотал, махнул рукой. Из дыры выскочили шесть перепуганных мышей и, пища, превратились в таких же перепуганных, тощих кляч серой масти. Одна из них тут же попыталась сбежать обратно в нору, но, будучи уже размером с пони, лишь застряла в проеме, отчаянно дрыгая ногами.

— Твою ж дивизию, — простонал Леон, хватаясь за голову. — Писака, ты издеваешься? Я же просил нормальных мышей, а не этих идиотов!

Он щелкнул пальцами, и лошадь с чавкающим звуком вылетела из норы обратно в комнату, обиженно тряся головой. Место в комнате закончилось окончательно. Гордея вжалась в стену, фею почти вытеснило в дверной проем, а магу пришлось залезть на стол.

Гордея окинула взглядом получившийся зверинец и нахмурилась.

— Погоди-ка, — сказала она, подозрительно щурясь. — Лошади есть. Карета есть. А править кто будет? Ты, что ли, побежишь рядом с кнутом?

Леон замер. Он медленно перевел взгляд с лошадей на карету, потом на Фею, которая в этот момент пыталась поймать ртом золотую искру, вылетевшую из ее палочки.

— Э... — выдал он интеллигентно. — А ведь действительно. Кучер-то не предусмотрен.

— Ой, — донеслось сверху смущенное бормотание рассказчика. — А я думал, она сама как-нибудь... ну или лошади умные...

— Лошади у него умные, — передразнила Гордея. — Да эти клячи даже дорогу не найдут, у них мозги мышиные, они сейчас увидят темный угол и всей упряжкой туда ломанутся. Надо что-то решать.

Леон почесал затылок, оглядывая комнату в поисках вдохновения. Взгляд его упал на печку, из-под которой торчал длинный усик, нервно подергивающийся.

— А это у нас кто? — оживился он.

Гордея проследила за его взглядом и поморщилась.

— Таракан, — определила она с ходу. По виду — здоровый, наглый. Такие обычно все припасы портят. Если уж его в кучера превращать — пусть хоть польза будет. А то я таких тварей на дух не переношу.

— Таракан — это хорошо, — мечтательно протянул Леон. — Таракан — это выносливо. Таракан в темноте видит. И характер у него, судя по усику, бойцовский.

— Характер у него наглый, — поправила Гордея. — Но раз уж мы тут магией балуемся — действуй. Хуже не будет.

Леон потер ладони и сосредоточился. Из-под печки с возмущенным шипением вылетело нечто крупное, черное, блестящее. Существо приземлилось на две ноги, отчаянно замахало передними лапами и замерло, сверкая на всех маленькими злыми глазками. Кучер получился ростом с огромную собаку, в цилиндре, который держался на круглой голове чудом божьим, и во фраке, явно сшитом из старого бархатного башмака. Он обиженно пошевелил усами и уставился на Леона с немым укором.

— Что? — не выдержал Леон. — Не нравится? Мог бы вообще крысой стать, радуйся!

Кучер скривился, поправил цилиндр и молча полез на козлы. Лошади при его приближении нервно шарахнулись — мышиная память подсказывала, что от таких черных блестящих тварей лучше держаться подальше.

— Сработаются, — махнул рукой Леон. — Им еще ехать вместе. 

— А теперь платье! — Фея, не обращая внимания на хаос, направила палочку на Гордею.

Гордея отпрыгнула за спину Леона.

— Постойте! Это же хорошая рабочая одежда! В ней хоть в теплицу, хоть генеральную уборку делать! Не смейте портить!

Но было поздно. Луч света окутал ее. Она почувствовала, как грубая, но удобная ткань сменилась на нечто совершенно невыносимое. Невесомое холодное платье бледно-голубого цвета, стянутое в талии таким тугим, костяным корсетом, что дыхание перехватило. А сверху — глубокое, откровенное декольте, обнажавшее то, что, по мнению Гордеи, приличная женщина на людях не демонстрирует. Когда сияние рассеялось, она с ужасом оглядела себя.

— Да что это… срам-то какой! — вырвалось у нее, и она инстинктивно попыталась прикрыть грудь руками. — И дышать нечем! Ребра сейчас треснут! Это платье для бала или для пыток?

— Это сказка, — устало сказал Леон, который уже спешно ретировался к фее и теперь поправлял у неё съехавший набок бант, стараясь не смотреть в сторону Гордеи. — Тут не до практичности. Тут до «ах» и «ох». А теперь туфельки.

Он взмахнул рукой, и в воздухе с легким хлопком материализовалась бархатная подушечка бордового цвета. На ней, поблескивая и почему-то отливая зеленцой, лежали хрустальные туфельки. Леон выпрямился, принял торжественную позу и произнес максимально приторным голосом:

— Я не волшебник, я только учусь... — тут он сбился, скосил глаза на подушечку и добавил уже своим обычным, устало-ироничным тоном: — ...поэтому туфельки вышли с легким оттенком болотной тины, в тон карете. Но в остальном — хрустальные. И, — он вновь добавил в голос сахара и пафоса, — они принесут вам счастье, потому что я всем сердцем жажду этого. 

Гордея посмотрела на туфельки, потом на свои стоптанные, но крепкие и удобные башмаки.

— Ни за что, — просто сказала она, пытаясь вдохнуть полной грудью и не сумев. — В них же на неровном месте свернёшь всё, что можно свернуть. Да и мыть потом... сплошное мучение. Малейшая царапина, и все, блеск пропал.

— Это обязательно! — в голосе рассказчика прозвучала паническая нота. 

Тело Гордеи снова стало непослушным. Она, как марионетка, подошла к магу и позволила ему надеть на себя эту нелепую хрупкую красоту.

— Ну всё, — сказала она ледяным тоном, когда он, скрипя зубами, застегнул последнюю пряжку. — Запомните, маг-недоучка и вы, невидимый бумагомаратель. Я этого так не оставлю. Как только этот ваш дурацкий бал закончится, мы с вами серьезно поговорим.

— О, не могу дождаться, — фальшиво просияв, сказал Леон. — Целую лекцию о вреде сажи в жилых помещениях послушаю. А теперь, если вы закончили объявлять ультиматумы, нам нужно решить, как эту красоту, — он пнул колесо кареты, — вытащить отсюда. 

Проблема оказалась нетривиальной. Карета не пролезала в дверной проем. Леон предложил разобрать стену. Гордея возмутилась, заявив, что это нарушит теплоизоляцию и сквозняк погубит рассаду (о которой, впрочем, и речи не было). Фея предложила «превратить карету в мышей, вывести, и снова превратить в карету», но Леон парировал, что тогда они получат шесть отдельных карет размером с табурет, запряженных одной гигантской мышью. В итоге, скрепя сердце, Леон наложил на карету сложное заклинание временного пространственного сжатия. Карета с жутким скрипом, будто мучимая коликами, съежилась, проехала в дверь и, вывалившись на улицу, с грохотом вернула себе нормальные размеры, при этом отлетело уже второе колесо. Леон просто пошел и прибил его обратно упавшим с потолка обломком балки.

— Театр абсурда, — пробормотал он, помогая Гордее, стиснувшей зубы от боли в перетянутой талии, взобраться в кривую карету цвета болотной тины, от которой теперь еще и пахло гарью. Перед тем как захлопнуть дверцу, он наклонился. — Постарайтесь сделать всё правильно и не разозлить принца. Он, в смысле сюжет, этого не любит. А мне потом расхлебывать.

— А я люблю, когда меня не злят, — отрезала она, пытаясь усесться так, чтобы и неудобное платье не разошлось, и ребра не сломались. — Так что пусть ваш принц тоже старается. И передай своему писателю: если на обратном пути эта штуковина развалится, я его... найду и пущу на удобрение.

В глазах мага на миг мелькнуло что-то вроде уважения, тут же спрятанное под маской привычного раздражения.

Карета, подгоняемая тощими мышами-клячами, тронулась с места, подпрыгивая на каждом камне и угрожая рассыпаться. Гордея, в своем душащем корсете, срамном декольте и дурацких туфельках, смотрела в крошечное окошко на проносящуюся мимо темноту. 

От резкой тряски что-то мелкое и острое, проскочив сквозь щель в полу кареты, закатилось прямо ей в хрустальный башмак и болезненно впилось в пятку.

«И помчалась карета, унося Золушку навстречу ее судьбе»  

Пафосно, но уже с заметной усталостью закончил рассказчик.

— Навстречу пыткам, — сквозь зубы пробормотала Гордея, пытаясь пошевелить ногой и вытолкнуть досадный камушек. — Ладно, посмотрим, что у вас тут за принц и дворец. Может у них хоть сад приличный.
********************************
Добро пожаловать в мою юмористическую (надеюсь) новинку. Никогда раньше не писала юмористические книги. Мой первый опыт. Надуюсь, что вы поддержите мой эксперимент 

Книга участвует в

Пенсия? Нет, не слышала! 

Бабушка: перезагрузка 

Время вспять 

Старушка offline, 

молодушка online