Золушка. Перезагрузка

Первым вернулось сознание, а с ним — тупая, раскалывающая боль в виске. Я лежала на холодном каменном полу, щекой прилипнув к чему-то липкому и холодному. Воздух пах медью и пылью. Я попыталась пошевелиться, и волна тошноты подкатила к горлу. За ней хлынули обрывки… наших воспоминаний.

Воспоминания накатывали, как приливы, сталкиваясь с моим собственным «я». Я помню стерильный блеск лаборатории «Этерна Косметик». Запах озона от спектрометра, тончайшие ароматы жасмина и антисептика, горький кофе на языке. Собственные пальцы, уверенно набирающие формулу новой сыворотки с наночастицами. Химия была моей жизнью, любовью, и я использовала ее, чтобы помогать людям – лечить кожу, убирать несовершенства и подчеркивать достоинства. Последнее, что помню, — ослепительную вспышку боли в районе сердца.

А потом — другое. Холод. Сквозняк в огромном, неуютном особняке. Запах воска для полов и крики. Собственные, но не свои пальцы — тонкие, бледные, с чернильными пятнами, робко перебирающие страницы книги. Имя, которое шептала умирающая от чахотки женщина с такими же голубыми, что теперь и у меня, глазами: «Элис, моя девочка, будь сильной».

Унизительные щипки сводных сестер. Смерть отца в автокатастрофе. Презрительная ухмылка мачехи, бросающей в лицо: «Ты — вылитая мать, такая же неудачница». И последнее: яростный оскал, толчок между лопаток, короткий полет и удар виском о мраморный угол камина. Острый хруст. Тьма.

Жизнь Элис до рокового толчка была жизнью «Золушки» в самом жестоком и безнадежном смысле этого слова. После смерти обожаемого отца ее мир сузился до пределов холодного особняка, где она из законной наследницы превратилась в обузу, приживалку и мишень для унижений. Мачеха, мадам Тревис, видя в ней живое напоминание о покойной сопернице, испытывала к ней лютую ненависть, а сводные сестры, перенявшие материнскую жестокость, находили удовольствие в мелких пакостях и презрительных насмешках. Элис была лишена всего: ее права на наследство оспаривались, скромные комнаты заняли сестры, а ее саму фактически низвели до положения служанки, заставляя выполнять самую черную работу. Ее единственным утешением были смутные воспоминания о ласковой матери и пыльные книги в заброшенной библиотеке, но даже эти крохи счастья омрачались постоянным страхом и чувством собственной ничтожности, ведь у нее был мизерный магический дар.

Я оказалась в мире парадокса. Снаружи — классическое английское средневековье: каменные стены, факелы, кареты. Но внутри — привычное капиталистическое устройство с поправкой на магию. Наверху иерархии сидели аристократы— старые семьи, веками копившие мощь и влияние. Им служила Гильдия Магов — не столько научное сообщество, сколько могущественная корпорация, монополизировавшая создание и подзарядку артефактов, зелий и эликсиров. Империя, построенная на зависимости. Подавляющее большинство — простые люди, «бесталанные», обречённые пользоваться плодами магии за огромные деньги, вечно зависеть от милости тех, кому повезло больше.

В богатых домах есть самонагревающиеся чайники и холодильные шкафы, работающие на заряженных кристаллах. Улицы столицы по ночам освещают не газовые рожки, а замысловатые фонари, поглощающие солнечный свет днем. Но всё это — лишь видимость удобства, доступная тем, у кого есть деньги на постоянную подзарядку и обслуживание артефактов. И всё это держится на главном догмате этого мира: твой запас магии, данный при рождении, неизменен. Ты либо маг, либо нет. Я, Элис, считалась «магически-бесплодной». Моей силы едва хватало, чтобы зажечь свечу или подогреть остывший чай. Этого было достаточно для унижений, но мало для чего-то большего.

Я лежала в луже собственной крови. Ее медный привкус стоял на языке, густой и тошнотворный. Боль раскалывала череп, пульсируя в такт сердцу — ее сердцу, которое теперь стучало в моей груди. Инстинктивно я потянулась к виску, туда, откуда исходила боль, ожидая нащупать липкую рану, раздробленную кость.

Но под пальцами была лишь гладкая, влажная от крови кожа. Ни вмятины, ни рваных краев. Лишь едва заметная выпуклость, рубец, будто заживавший несколько недель. Сердце заколотилось чаще. Такого не может быть. Черепно-мозговая травма, кровопотеря… я должна быть мертва или, в лучшем случае, умирать. Но я чувствовала слабость от потери крови, а не саму смерть.

Магия? — мелькнула шальная мысль. Я, Алина Воронцова, ведущий химик-технолог, не верила в сказки. Но факт был налицо: я была жива в теле другой девушки, а моя смертельная травма таинственным образом затянулась.

Я попыталась поднять руку — тонкую, слишком хрупкую для моих привычных движений — и чуть не потеряла сознание от новой волны тошноты. Два мира, две жизни столкнулись в одной голове, сплетаясь в чудовищный клубок. Формулы полимеров и правила этикета. Химические уравнения и детские обиды. Моя ярость ученого, которого отбросило неизвестно куда. Ее страх затравленного зверька.

Тихо, — приказала я себе, и эхо этого приказа прозвучало в немом ужасе Элис. Мы либо сдохнем здесь вместе, либо выберемся. Выбираем второе.

Инстинкты Алины Воронцовой уже анализировали ситуацию, оттесняя панику Элис. Сотрясение (несмотря на загадочное заживление, мозг все еще барахлил). Кровопотеря. Вероятность, что мачеха захочет добить. Надо двигаться. Воспоминания Элис, послушные и робкие, тут же подсказали дорогу — в кладовую. Подняться было адом. Каждый мускул вопил от боли, каждое движение отзывалось гулом в раскаленной голове. Я опиралась о стену, чувствуя шершавую фактуру обоев — и вдруг вспоминала, как Элис в десять лет пряталась здесь от новой «мамы», стараясь не дышать..

В кладовой было прохладно. Мои — наши — руки нашли кувшин с уксусом и мешок соды сами, по мышечной памяти служанки, которую заставляли мыть полы. Но мозг ученого уже просчитывал пропорции, предвидя реакцию.

«Уксусная кислота плюс гидрокарбонат натрия… Выделение углекислого газа…… Но недостаточно бурное....» — пронеслось в голове знание Алины.

«…Но можно каплю своей силы, совсем чуть-чуть… для дыма…» — робко добавила память Элис.

Из гостиной доносились приглушенные голоса. Мачеха. Сводняшки – Клара и Алексия. Обсуждали, на какие мои — ее — вещи уже можно претендовать. Я толкнула дверь и, не целясь, выплеснула шипящую, клокочущую смесь на персидский ковер, предварительно добавив каплю силы - её два хватало, чтобы пальцы согрелись. Шипение было яростным и громким. Едкий дым заполнил пространство.

— Пожар! Воды! — завизжала Клара – младшая сводная сестра.

Пока они метались, я пробралась в спальню мачехи. Резной сундук у окна был заперт. Я схватила первую тяжелую вещь с письменного стола — массивную серебряную чернильницу.

«Папа подарил её матери…» — едва слышно прошептала память Элис, но я уже замахнулась и ударила по замку. Дерево треснуло с удовлетворяющим хрустом.

Внутри лежало прошлое. Бархатная шкатулка с кольцом и серьгами. Документы и письма. И… ключ. Большой, железный, с гербом-полумесяцем. Ключ от Лунной Дачи.

Поместья, которое мачеха довела до разорения, но так и не смогла продать из-за тяжб. Память Элис подсказала: мать оставила хитрое завещание, согласно которому право собственности переходило к Элис по достижении совершеннолетия, а до тех пор мачеха была лишь управителем. Все доходы – а в поместье выращивало лён и производило льняное масло — должны были идти на содержание поместья и самой девочки. Но мачехе было недостаточно скромных доходов, она объявила поместье убыточным и пыталась через подконтрольных судей продать его. Юридическая война длилась годами. И этот ключ… был символом того, что мачеха так и не смогла получить полный контроль. Он хранился у матери Элис, а потом — в этом сундуке, как последняя надежда. Поместье всё еще работало, но приносило такой мизерный доход, что мачеха оставила лишь самый необходимый персонал – управляющую, инженера по производству масла и его помощника.

Именно туда, — пронеслось в моей голове. Там можно было укрыться от немедленной угрозы. Там было ее право собственности. И там… там никто не будет мешать думать и планировать. Сама Элис была еще совсем ребенком – едва исполнилось 18 лет, о побеге она думала, но никогда не решалась – она ведь никогда еще не жила одна, не умела.

Я побросала в большой саквояж всё, на что указала память Элис как на собственность покойной матери, и рванула вниз.

Дым внизу уже начал рассеиваться. Мачеха, с лицом, искаженным злобой и кашлем, увидела меня. Ее глаза вытаращились. Она сделала шаг ко мне, и тело Элис задрожало от животного страха. Но я вдохнула полной грудью, сжимая ключ так, что железо впилось в ладонь.

— Ты! — ее хриплый крик сорвался на визг. — Тебя… тебя же…

Она не договорила

— Я уезжаю в свое поместье, — голос прозвучал хрипло, но твердо. Это говорили мы обе. Ученый, привыкший отстаивать свои открытия, и затравленная девчонка. — Если тронешь мои вещи или попытаешься меня остановить, я вернусь не одна. С стражей и повесткой в суд. За попытку убийства. И за растрату.

Она замерла. Ее глаза, узкие и злые, бегали по моему лицу, ища слабину, обман. Но находили только холодную решимость. Решимость двух людей, которым уже нечего терять.

Я не стала ждать ответа. Развернулась и вышла в прихожую. Водитель Виктор, старый слуга ещё её отца, стоял у двери, бледный как полотно.

— Виктор, — сказала я, и голос на полуслове сорвался. Но я выпрямила спину. — Подготовьте самоходку. На Лунную Дачу. Сию минуту.

Он молча кивнул и бросился исполнять.

Холодный ночной воздух обжёг лёгкие. На секунду в голове пронеслись два воспоминания сразу: едкий смог мегаполиса и пьянящий аромат яблонь из сада детства Элис.

...Я забралась в небольшое устройство, отдаленно похожее на автомобиль из моего мира. Моя «Ауди», чистая, с подогревом сидений и запахом свежей кожи, казалась сейчас воспоминанием из другой вселенной. Здесь же пахло машинным маслом, деревом и пылью. Рядом за руль сел молчаливый и напряженный Виктор. Самоходка тронулась, увозя меня от дома.

Колеса мерно стучали по ухабистой дороге. Первый прилив адреналина схлынул, оставив после себя леденящую пустоту и всю гамму боли. Я откинулась на спинку сиденья, позволив себе наконец дрожать.

Вот так же, закутавшись в плед, я сидела ночами над диссертацией, попивая кофе и вглядываясь в монитор. Тогда я решала задачи кинетики сложных реакций. Теперь моя задача была проще и страшнее — выжить.

За окном проплывали темные силуэты спящих полей. Где-то вдали мелькнул огонек — фонарь, который светил тем, что успел собрать его магический кристалл за день. Этот мир был другим. Магия была повсюду.

Таблица Менделеева против заклинаний. Спектрометр против магического кристалла. Научный метод против слепой веры. Мой внутренний монолог звучал как доклад на сумасшедшем междисциплинарном симпозиуме. Я, Алина Воронцова, кандидат наук, создавшая за десять лет успешный бренд натуральной косметики с нуля, теперь должна была начинать всё с чистого листа. Вернее, с грязного, покрытого пылью и забвением листа под названием «Лунная Дача».

Я закрыла глаза, и картинки поплыли сами собой.

Учеба в институте. Стажировка в косметологической компании, уход на ИП, собственный бренд уходовой косметики…

…и тут же — тихий смех в солнечной комнате. Женщина с добрыми глазами учит меня, Элис, вышивать. Запах свежеиспеченного печенья.

Я резко открыла глаза, глотая воздух. Это воспоминание обожгло своей беззащитностью. Я потянулась к саквояжу, с трудом расстегнула застежки. Пальцы наткнулись на бархат шкатулки. Я открыла ее. Золотое кольцо с большим изумрудом и пара сережек. Память Элис отозвалась тихой, щемящей болью утраты.

Рядом лежал потрепанный дневник. Детский почерк: «Сегодня папа подарил мне пони…» Далее — взрослее и мрачнее. Я пролистала несколько страниц. И наткнулась на запись, сделанную за несколько недель до смерти отца.

«Мачеха вернулась из салона «Сияние Аэлис» в восторге. Какая-то чародейка за огромные деньги сделала ей «омоложение». Щёки стали гладкими, но глаза остались старыми. А вечером на лице выступили красные пятна. Она кричала, но чародейка сказала, что это аллергия, и потребовала ещё денег на новое зелье. Мачеха прогнала её. Через неделю морщины вернулись, а она стала ещё злее».

Мои ученые инстинкты возмутились. Это же чистой воды мошенничество! Никакого протокола испытаний, никаких исследований на совместимость, никакого контроля качества. Грубейшее вмешательство в биохимию кожи без понимания последствий. В моём мире за такое лишили бы лицензии и засудили бы на миллионные штрафы. Здесь же это называлось «магией» и продавалось за бешеные деньги доверчивым аристократкам.

А что, если подойти к этому с научной точки зрения? Я же разрабатывала формулы, которые не маскировали проблемы, а решали их. Магия могла бы стать идеальным катализатором. Беспрецедентным инструментом для точной доставки молекул, для управления процессами на клеточном уровне без повреждений. Не для создания иллюзии красоты, а для подлинного, долговременного преображения. Без «откатов» и побочек.

Мысль была сумасшедшей. Но впервые с момента пробуждения в этом теле меня охватил не страх, а азарт. Тот самый азарт, что я чувствовала, когда после месяцев проб получала идеально стабильную эмульсию или когда первые отзывы покупательниц подтверждали эффективность сыворотки. Это был вызов. Проект. А проекты я умела решать.

Экипаж резко качнулся, влетев в выбоину, и я вскрикнула от внезапной боли в виске. Звук получился слабым, испуганным. Не моим. Я снова потрогала висок. Гладкий рубец. Загадочное исцеление. Доказательство того, что магия в этом мире может работать на глубинном, почти биологическом уровне. Может, стоит не бежать от нее, а изучить? Понять ее законы, как я понимала законы химии?

Я дала себе выплакаться. По недописанной диссертации. По сгоревшей лаборатории. По себе. По ней. По нам. Виктор тактично молчал, лишь иногда сочувственно вздыхая и бормоча: «Эх…».

А потом я осторожно вытерла лицо. Боль притупилась. Дрожь утихла, сменилась ледяной, кристальной ясностью. Я посмотрела в темное окно. В слабом отражении на меня смотрело бледное лицо с огромными, еще влажными голубыми глазами. Лицо Элис. Но взгляд в этих глазах был теперь мой. Твердый. Решительный. Научный.

Лунная Дача. Заброшенное поместье. Полная неизвестность. Но также — уединение. Тишина. И потенциальная лаборатория. Место, где можно экспериментировать. Где можно соединить науку своего мира с магией этого.

— Приехали, мисс, — сказал Виктор.

Экипаж с скрипом остановился. Я вышла наружу. Ночной воздух ударил в лицо — чистый, холодный, пахнущий влажной землей, хвоей и заброшенностью.

Поместье было огромным темным пятном. Лишь луна выхватывала облупившиеся колонны, заколоченные ставни. От него веяло ледяным одиночеством. Виктор, кряхтя, снял мои скудные пожитки.

Лунная Дача встретила нас гробовой тишиной, нарушаемой лишь скрипом флюгера на ветру и тревожным уханьем совы. Воздух пах прелой листвой, окисленным металлом и запустением. В свете фар самоходки мелькнули очертания маслобойни и полузаброшенных льняных полей.

Дверь главного дома с скрипом открылась ещё до того, как мы подъехали. На пороге, подсвеченная тусклым светом из прихожей, стояла одна-единственная фигура — суховатая женщина лет пятидесяти в потёртом платье и фартуке. Миссис Дженкинс, управляющая. Её лицо, испещрённое морщинами, выражало скорее недоумение и усталость, чем радость.

— Мисс Элис? — её голос прозвучал хрипло. — Мы не ждали... Никаких вестей не поступало.

За её спиной в слабом свете угадывались лишь пустые коридоры. Ни горничных, ни слуг. Только тяжёлая тишина.

— Обстоятельства потребовали моего немедленного приезда, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости и боли. — Прошу прощения за беспокойство в столь поздний час.

Миссис Дженкинс молча отступила, пропуская меня в дом. Её взгляд скользнул по моему простому платью с пятнами крови (хорошо, что темнота скрывала их цвет), по скромному саквояжу в руках Виктора. Не похоже на визит законной хозяйки.

Войдя в прихожую, я чуть не задохнулась от запаха затхлости, старого воска и чего-то кислого. Интерьер был мрачным и убогим: потёртый ковёр, облезлые обои, тускло горящая магическая лампа на стене, кристалл которой нуждался в срочной подзарядке.

— Где остальные?

Миссис Дженкинс сжала губы.

— Кроме меня, только инженер Гримз и его помощник в мастерской. Остальных мадамТревис распустила ещё полгода назад. Содержать не на что, сказала.

— Я приготовлю комнату, — без энтузиазма продолжила миссис Дженкинс. — Но предупреждаю, печи давно не топились, постельное бельё…

— Спасибо, миссис Дженкинс, — я остановила её, вкладывая в голос все остатки твёрдости, на которые была способна. — Я бы хотела, чтобы вы подготовили мне бывшую комнату моей матери, я приду чуть позже. Также мне нужно, чтобы вы и инженер Гримз завтра утром подготовили списки самого необходимого для продолжения работы поместья. Кроме того, начиная с завтрашнего дня я проведу полную ревизию всего хозяйства — от погребов до чердаков. Мне нужны инвентарные списки, отчёты о продажах масла, сведения о состоянии полей и оборудования. Всё.

Миссис Дженкинс побледнела.

— Можете пока идти, — я повернулась к Виктору, который стоял по стойке смирно у двери. — Мне нужно поговорить с Виктором наедине.

Когда её шаги затихли в коридоре, я обернулась к старому шофёру. Он стоял, сняв кепку, и смотрел на меня с тихой грустью.

— Вам нужно завтра съездить в город. — Я подошла к сундуку, достала ту самую бархатную шкатулку. Изумрудные серьги матери холодно блеснули в утреннем свете. — Это нужно продать.

Виктор сглотнул, с ужасом глядя на серьги.

— Мисс Элис… это же память…

— Память не согреет и не накормит, — отрезала я, и в голосе прозвучала твёрдость Алины. — Нам нужны деньги. Гвозди, инструменты, магическая пыль для подзарядки. Я уверена, после ревизии всплывет много всего, без чего нельзя начать жизнь здесь. И… узнайте, нет ли в городе людей, которые ищут работу. Жалование в начале будет маленьким, учтите.

— А… а как продавать-то? Кому? Ювелиры… они вопросы задавать будут…

Мысль работала быстро. Объяснения должны быть простыми и правдоподобными.

— Скажите, что это наследство. Вы — слуга молодой вдовы, которая пытается спасти своё разорённое поместье от долгов и вынуждена расставаться с семейными реликвиями. Говорите тихо, сокрушайтесь. Вызовите жалость, а не любопытство. Идите не к самым богатым ювелирам, а к тем, что попроще. Они меньше будут интересоваться происхождением.

Виктор смотрел на меня с новым, странным чувством — не только страхом, но и зарождающимся уважением. Он молча кивнул, бережно завернул серьги в тряпицу и сунул в глубочайший карман своей поношенной куртки.

— Понял, мисс Элис.

— И, Виктор… — я остановила его уже в дверях. — Будьте осторожны. Если почувствуете малейшую опасность, любое опасное внимание … бросайте всё и возвращайтесь. Деньги не стоят риска. Надеюсь, вы вернетесь завтра до обеда.

Он снова кивнул, уже серьёзно, и вышел. Вскоре послышался скрип колес удаляющейся самоходки.

Когда дверь закрылась, я осталась одна в огромной, холодной гостиной. Тишина давила на уши. Где-то капала вода. Я подошла к покрытому пылью бюро, нашла там пожелтевшую бумагу и обмакнутое в чернила перо.

Рука сама потянулась выводить химические формулы, но я заставила её написать иное. Крупными, чёткими буквами:

«ПЛАН. ЛУННАЯ ДАЧА»

Ревизия. Учет ресурсов, оценка убытков, поиск скрытых активов.

Безопасность. Обеспечить продовольствием, теплом, медикаментами.

Производство. Проанализировать процесс изготовления льняного масла. Найти точки роста.

Лаборатория. Создать пространство для исследований и разработок.

Каждое слово было гвоздём, вбиваемым в гроб старой жизни Элис. Жизни жертвы.

За окном занимался рассвет, окрашивая заброшенные поля в пепельно-серые тона. В этом унылом свете общая запустелость уже не выглядела такой безнадёжной. Это всё выглядело сложной, но решаемой задачей. Первой в длинном списке.

Солнечный свет, едва пробивавшийся сквозь запыленные витражи гостиной, выхватывал из полумрака подробную картину запустения. Я лежала на кровати – красивой, массивной, с высоким изголовьем, украшенным замысловатой резьбой в виде переплетающихся ветвей. Обстановка в комнате Лисандры, мамы Элис, явно когда-то создавалась с большой любовью – это было видно по старательно подобранными друг к другу предметами мебели – тумбу, кровать, туалетный столик украшали одинаковые резные узоры. Когда-то светлое дерево теперь потемнело от времени и было густо покрыто слоем пыли, лежавшей бархатным саваном на каждой поверхности. Шелковые абажуры на прикроватных светильниках провисали грязными лоскутами. Сама кровать, некогда роскошная, теперь скрипела и проваливалась посередине под тяжестью старого матраса, набитого сбившейся в комья соломой и издававшего затхлый запах. На стенах бледными призраками проступали прямоугольники, где когда-то висели картины.

Первым делом я решила тщательно осмотреть всё, что привезла с собой - скромный саквояж и холщовую сумку. В саквояже лежали два практичных шерстяных платья, смена белья, ночная рубашка и бархатная шкатулка, в которой осталось только кольцо. Чувства Элис тут же пробудились в сердце. Ей было очень грустно от продажи сережек мамы – последней напоминавшей о ней драгоценности, но иного выхода не было. В сумке — туалетные принадлежности, кусок хозяйственного мыла, мыло получше в красивой резной деревянной шкатулке, блокнот для записей и книга. Толстый том в потертом кожаном переплете — «Гербарий и флора Северных земель». Я машинально открыла его, и из-под пожелтевших страниц с засушенными цветами выглянул уголок другого, более тонкого блокнота. В книге специально вырезали отверстие в страницах. Дневник. На первой странице женским, изящным почерком было выведено: «Дневник алхимика-дурочки». Так Лисандру шутя называл отец. Я отложила книгу в сторону. «Позже», — пообещала я себе и чувствам Элис.

Я оделась, привела себя в порядок в примыкающей ванне. Вода из кранов лилась только холодная, артефакт, греющий воду, и тут разрядился. Интересно, я смогу сама их подзарядить? Воспоминания Элис тут же отозвались – нет, максимум заполню четверть и тут же получу магическое истощение. Придется обходиться ледяной водой.

Кухня нашлась довольно легко, всё-таки Элис помнила расположение комнат, хоть и смутно. Там уже хозяйничала одна миссис Дженкинс. Пахло дымом и овсяной кашей.

— Мисс Элис, доброе утро! — встрепенулась она, вытирая руки о потертый фартук.

— Я вам накрою в столовой, тут же, простите, неудобно… Всё простое, деревенское.

— Ничего, миссис Дженкинс, — я остановила ее, потянувшись за простой глиняной кружкой. — Я бы хотела поесть вместе с вами.

Я села на скамью у большого кухонного стола, иссеченного ножами и покрытого старой клеенкой. Миссис Дженкинс налила мне мутноватый травяной чай и поставила миску с густой кашей.

— Как дела в поместье? — спросила я, стараясь говорить мягко. — Честно.

Миссис Дженкинс тяжело вздохнула, садясь напротив.

— Тяжело, мисс, — она беспомощно развела руками. —Дров осталось на неделю, от силы. Крыша в старом крыле течет. А самое страшное — мастерские...

Она замолчала, глядя на пар, поднимающийся от чашки.

— Ваша матушка, покойная Лисандра, она бы знала, что делать, — голос ее стал тише, но теплее. — Она не боялась испачкать руки. Помню, бывало, придет в маслобойню, смеется: «Давайте, Гримз, покажите, как вы там с этим упрямым камнем управляетесь». Или в огороде этом своем копалась, с травами разными экспериментировала. Говорила, что в каждом растении дремлет сила, нужно только суметь ее разбудить. После нее... все как-то потухло. Мадам Тревис уже давно не выделяла содержание на поместье, а в те годы, что выделяла – забирала всю выручку подчистую, не вкладываясь ни в кристаллы, ни в обновление оборудования или ремонт…

В этот момент дверь на кухню скрипнула, и в проеме возникла массивная фигура. Мужчина лет пятидесяти, в замасленной кожаной куртке, с руками, испещренными старыми ожогами и следами машинного масла. Он остановился, увидев меня, и его густые брови нахмуренно сдвинулись.

— Гримз, — отрывисто представился он, не протягивая руку. — Инженер. Извините, светским приветствиям не обучен.

— Элис, — кивнула я, чувствуя его настороженность. — Рада знакомству.

— Увидим, — буркнул он в ответ и прошел к плите, наливать себе чай.

Вслед за ним, робко крадясь, вошел худой паренек лет шестнадцати. Его лицо было испещрено свежими мелкими прыщами, а взгляд упорно избегал встречи с моим.

— А это Лео, — пояснила миссис Дженкинс. — Помощник в ткацкой.

— Здравствуйте, мисс, — пробормотал он, сжимая в красных, огрубевших пальцах краюху хлеба.

— Здравствуй, Лео, — мягко ответила я.

Гримз, отпив чая, повернулся ко мне.

— Все артефакты разряжены, запас магической пыли давно иссяк. Работаем почти вручную, — он сказал это без эмоций, констатируя факт. — Если вы ждете чуда, мисс, то его не будет.

— Я и не жду чуда, мистер Гримз, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Я жду, когда мой инженер и его помощник покажут мне, что у нас еще есть. А потом мы вместе подумаем, что с этим делать.

Он что-то хмыкнул в ответ, но в его глазах мелькнул слабый огонек интереса — или, может быть, это было просто отражение пламени свечи.

После завтрака Гримз, молча кивнув, пригласил меня с собой. «Чтобы вы понимали масштаб бедствия, нужно увидеть всё целиком», — бросил он на ходу, ведя меня через двор.

Мы вышли к заброшенным полям. Гримз махнул рукой на заросшие сорняком грядки.

— Начиналось всё здесь. Раньше, с «Посевником», лен всходил ровными рядами, стебли — один в один, сорняки не росли. Теперь сеем как придется.

Он повел меня к заросшему пруду.

— Дальше — мочка. Раньше «Роса» делала свое дело за трое суток. Без этого артефекта и результат соответствующий, приходится мочить неделями под дождем.

В сарае с трепальными машинами он лишь хмыкнул:

— «Гребень» тут лежит мертвым грузом. Раньше сам отсекал всё лишнее, оставляя только лучшее волокно. Теперь вручную перебираем, что есть.

В маслобойне он с силой пнул массивный кварцевый диск в основании пресса.

— «Жмыхобой» работал так, что масло текло рекой. Чистое, золотое. Смотрите, как сейчас... — Он сгорбился, налегая на рычаг. Из-под пресса медленно, густыми каплями, сочилась мутная жидкость. — Теперь вот это.

В ткацкой царил полумрак. Лео робко сидел за станком.

— И вот финал. — Гримз взял в руки челнок с мутной кварцевой линзой и хрустальным камнем. — «Уток». Раньше видел нити, вел их идеально. Теперь... — Он бросил челнок на станок. — Теперь мы слепые. Ткем дерюгу.

Он обвел взглядом руины своего царства, и его голос стал глухим, усталым до предела.

— Всё дело в пыли, мисс. Магической пыли. Её не стало. Раньше мы её не экономили — подзарядил артефакт, и он работает. А теперь... — Он развел руками. — Теперь её нет. Ни на посев, ни на мочку, ни на отжим. Пыль нынче — дороже золота.

— Нам нужна пыль, — повторила я мрачно. – Поняла.

Дальше я начала осмотр. Главный дом, двухэтажный, с длинной галереей вдоль второго этажа, нуждался в ремонте: черепица на крыше местами просела, а ставни на некоторых окнах висели косо. Пыль лежала пушистыми слоями на спинках стульев, протертых до дыр. На каминной полке застыли фарфоровые пастушки с отбитыми руками. Воздух был спертым, пах старой бумагой, затхлостью и гниющим деревом. К дому примыкали хозяйственные постройки: каменная маслобойня, длинный низкий корпус ткацкой мастерской, старая оранжерея с пыльными стеклами.

Кладовая встретила меня густым, прохладным воздухом, пахнущим сушеными травами, воском и старой, добротной древесиной. В отличие от других комнат, здесь царил относительный порядок – полки были аккуратно выметены, а немногие оставшиеся припасы расставлены с тщательной заботой. В углу стоял небольшой бочонок с медом, бережно запечатанный слоем воска. Рядом, на полке, выстроились в ряд несколько банок яблочного варенья; на каждой этикетка, выведенная аккуратным почерком миссис Дженкинс: «С ягодами бузины, 2-е лето». Лук и чеснок, сплетенные в тугие золотисто-розовые косы, украшали стены, а с потолка свисали пучки сушеного чабреца и мяты. Хотя запасы были скудными, в каждой банке, в каждом зернышке чувствовалась чья-то заботливая рука, пытавшаяся сохранить крупицы былого достатка.

Маленькая библиотека, которую когда-то делили отец и мать, теперь представляла собой печальное зрелище. Пахло здесь пылью, старым пергаментом. Полки, ломящиеся от книг, казались нетронутыми – фолианты по земледелию, травники, труды по алхимии и истории магии стояли плотными рядами. Но столы и подоконники были завалены хаотичными стопками счетов, деловых писем с суровыми печатями кредиторов и черновиками.

Длинная галерея второго этажа утопала в полумраке. Двери в спальни были распахнуты. Лестница на чердак скрипела под ногами, словно жалуясь на незваного гостя. Под самой крышей воздух был густым и спертым, пахнущим старым деревом, сухой пылью и временем. Здесь, в полумраке, сквозь которую резали лучи света из щелей в кровле, хранилось нетронутое прошлое поместья. В углу, накрытые холстиной, стояли дубовая колыбель и маленький стульчик с вырезанными зайчиками. Рядом – сундук с детскими игрушками, их краски давно поблекли. На старом мольберте застыл незаконченный пейзаж – кто-то так и не дописал синеву неба над льняными полями.

Я нашла старый кабинет отца в западном крыле дома, с выходом в заросшую оранжерею. Комната была завалена хламом: сломанные садовые инструменты, горшки, кипы пожелтевших счетов и деловых бумаг. Но здесь был массивный дубовый стол, тяжелое кожаное кресло с протертой обивкой и огромное окно от пола до потолка, выходящее в стеклянную галерею оранжереи. Дверь в оранжерею заело, и мне пришлось нажать на нее плечом. Стеклянное помещение встретило меня стеной влажного, пряного воздуха, густо замешанного на запахе сырой земли, гниения и буйной, неухоженной жизни. Стекла были мутными, многие разбиты, и сквозь них прорастали побеги дикого плюща и бузины. Под ногами хрустели черепки разбитых горшков. Но среди этого хаоса, у восточной стены, теплилась жизнь – там цепко держались за существование одичавшие кусты мяты, шалфея и лаванды.

Не успела я составить в голове примерный план работ, как со стороны ворот послышался скрип и грохот. Я выглянула в окно: на двор, пыхтя паром, въезжала старая самоходка Виктора. Рядом с ним на сиденье сидел другой молодой человек, почти мальчик, закутанный в поношенный плащ.

Я вышла на крыльцо. Виктор, устало ссутулившись, выбирался из кабины. Его спутник слез следом, нервно теребя рукав и стараясь спрятать лицо в воротник.

— Мисс Элис, — кивнул Виктор. — Я вернулся. И не один.

Он обернулся к юноше:

— Ну, давай, не робей.

Тот сделал шаг вперед и неуверенно поклонился. Когда он поднял голову, я увидела худое, испуганное лицо, изуродованное большими, воспаленными угрями. Но за стыдом и страхом в его глазах читалась отчаянная надежда.

— Это Кевин, мисс, — пояснил Виктор, кладя руку на плечо парню. — Из города. Был подмастерьем у скорняка, а до этого учился пару лет в магической академии, но дело то разорилось, а из академии пришлось уйти... Я уговорил его попробовать у нас. Парень руки золотые, только... — Виктор запнулся.

— Только вид у меня не подходящий, — тихо, но четко договорил Кевин, снова опуская голову. — Никто в ученики не берет.

— В Лунной Даче мы ценим руки, а не лица, — твёрдо сказала я. — Рада тебе, Кевин. Виктор, спасибо.

Виктор тяжело вздохнул:

— Также пара женщин согласилась приехать завтра – подработать. Я подумал, понадобиться помощь с уборкой. Да и... — он понизил голос, — деньги я выручил. Сорок тысяч золотых.

Я посмотрела на них: на уставшего, но не сломленного Виктора; на Кевина, съежившегося от стыда за свою внешность, но нашедшего в себе силы приехать; на Гримза и Лео, наблюдавших с порога кухни с молчаливым любопытством. Это была моя команда. Маленькая, потрепанная, но настоящая.

— Проходите, — сказала я, распахивая дверь в дом. — Нам нужно составить списки. И обсудить, с чего мы начнем.

Я еще раз всмотрелась в лицо Кевина. Да, я даже знаю, какое новшество я принесу в этот мир. Судя по воспоминаниям Элис, здесь и знать не знают о правильном уходе за кожей.

Едва мы переступили порог дома и прошли на кухню как у входа нервно зазвенел колокольчик. Миссис Дженкинс, смахнув руки о фартук, поспешила открыть. Я, машинально пытаясь пригладить выбившиеся из строгой прически пряди, затаила дыхание, улавливая обрывки разговора у порога.

— Инженер Гримз дома? — раздался вежливый, но лишенный тепла мужской голос.

— Добрый день, мистер Элмонд. Он в мастерской. Но с нынешнего дня всеми вопросами распоряжается хозяйка…

— Мадам Тревис вернулась?

— Нет-нет, мисс Элис Мёрфи. Дочь покойной Лисандры. Прошу в гостиную, я сейчас распоряжусь насчет чая.

Спускаясь по скрипящей лестнице, я ощутила, как жар ударил в лицо. Мне предстояло принимать делового гостя среди облезлых обоев, под которыми проступали пятна сырости.

Вошедший мужчина — лет сорока пяти, в безупречно сшитом, но строгом сюртуке — стоял с цилиндром в руках. Его взгляд, быстрый и оценивающий, скользнул по пустым стенам, задержался на потертом ковре и запыленных канделябрах, будто подсчитывая сумму убытков.

— Мисс Мёрфи? — Он совершил безупречный, чуть скованный поклон. — Позвольте представиться: Оливер Элмонд, управляющий мануфактурой «Золотой шелк». Наше предприятие многие годы имело честь сотрудничать с вашей семьей. Приношу соболезнования в связи с утратой главы семейства и… надеюсь, мадам Тревис в полном здравии? — Его голос был гладким, как отполированный янтарь, но в упоминании мачехи прозвучала легкая, едва уловимая ирония.

— Благодарю вас. Я… да, теперь веду дела сама, — выдавила я, чувствуя, как горят щеки.

— Вполне понимаю. Обстоятельства, увы, не всегда благоволят нам, — произнес он с подобострастной жалостью, которая была оскорбительнее открытой насмешки. Ловким движением он извлек из кожаного портфеля сверток. — Позвольте перейти к сути. Наша репутация построена на качестве. Однако последние поставки… — Он развернул ткань, и в солнечном луче грубая, колючая материя с неровными узелками выглядела особенно убого. — Видите? Таким товаром мы рискуем погубить доброе имя. К тому же, объемы катастрофически малы. Я вынужден поставить ультиматум: если в течение недели мы не получим партию привычного качества и объема, контракт придется расторгнуть. Желаю успехов.

Он ушел так же стремительно, как и появился, оставив после себя шлейф дорогого парфюма с нотами сандала и бергамота и гнетущую тишину. Я стояла неподвижно, сжимая в ладони образец ткани. Шершавые нити впивались в кожу, словно напоминая о масштабе катастрофы. Где-то из глубины дома доносился приглушенный звон посуды — миссис Дженкинс накрывала на стол в столовой, все еще надеясь на лучшее.

Утро на Лунной Даче началось с непривычной суеты. Миссис Дженкинс, озабоченно поправляя чепец, металась между кухней и парадным входом, словно ожидая важных гостей, а не простых помощниц. В углу кухни, прислоненная к стене, стояла метла из темного дерева с набалдашником из тусклого, потрескавшегося голубого кристалла. Когда-то «Сметалка» сама собирала пыль в невидимый мешок, оставляя за собой полосы чистого пола. Теперь она была лишь напоминанием о былом порядке.

Я спустилась вниз, заставая управляющую за инспекцией скудного арсенала для уборки. На столе красовались увесистая бутыль с уксусом, мешок соды, кусок грубого щелочного мыла, несколько тряпичных мешков для мусора и… маленький, запыленный пузырек с мутной жидкостью, который миссис Дженкинс бережно переставляла с места на место, словно драгоценность.

— Это все? — не удержалась я от вопроса, с тоской глядя на метлу.

— А что же еще, мисс Элис? — удивилась она, следуя за моим взглядом. — Уксус от накипи и для блеска, сода для жира, мыло для полов. Мешки для сору. А это… — она почти благоговейно прикоснулась к пузырьку, — зелье «Чистой руки». Отстирывает и оттирает всё. Каплю — на стакан воды. Но его осталось всего ничего, берегу на самый крайний случай. При вашей матушке я просто письмо отправляла в «Очиститель» в городе, они раз в неделю фургон присылали — за полчаса весь дом сияет, артефакты свои привозят. Но нынче... А «Сметалка»… — она махнула рукой в сторону метлы, — умерла, сердечная, еще при покойной барыне. Кристалл совсем потух, заряжать бесполезно — только новый вставлять, а это ползарплаты.

В памяти тут же всплыли образы из мира Алины: бесконечные полки супермаркетов, ломящиеся от специализированных средств на любой случай. Здесь же бытовую магию заменяли либо дорогие сервисы, либо каторжный ручной труд. Я посмотрела на руки миссис Дженкинс — шершавые, в трещинах и цыпках, похожие на кору старого дерева. Вспомнила красные, обветренные пальцы Лео. Руки Гримза, иссеченные ожогами и следами машинного масла. Мысль о том, что я заставляю людей рисковать здоровьем за гроши, показалась мне невыносимой.

— Миссис Дженкинс, у нас в саду еще осталась аптечная ромашка и мята? — спросила я, уже мысленно составляя список ингредиентов и рецептур.

— Да, мисс, у забора целые заросли, никто за ними не смотрел… Буйствуют, как хотят.

— Прекрасно. И оливковое масло есть? И алоэ в оранжерее?

— Бутылочка есть, спрятана подальше, и алоэ — этот колючий, живучий куст? О, да, разрослось так, что уже и места себе не знает.

Этого было достаточно. Пока женщины были в пути, я могла успеть создать кое-что, что хотя бы немного облегчило их нелегкий труд и защитило их руки.

На кухне я устроила импровизированную лабораторию. Сначала подготовила масляную вытяжку - на водяной бане в герметично закрытой стеклянной посуде томятся цветки ромашки и мята в оливковом масле. Это даст нам ароматное масло, насыщенное целебными свойствами. Обычно такой процесс настаивания занимал бы часы, но у меня их не было.

Я позвала Кевина. Парень пришел, все так же стараясь спрятать свое лицо, но в глазах уже читалась не только робость, но и искра интереса, любопытства к тому, что я вытворяла.

— Кевин, мне нужна твоя помощь, — начала я, указывая на миску с маслом и травами. — Видишь, здесь масло пытается забрать у ромашки и мяты все их полезные, целительные силы. Но процесс идет медленно, лениво. Мне нужно ускорить его, разбудить. Не нагреть сильнее — температура уже идеальная. Мне нужно… чтобы частицы масла вибрировали, двигались чаще, активнее впитывали в себя силу ромашки и мяты. Ты понимаешь, о чем я?

Кевин внимательно смотрел на кружку, его руки слегка подрагивали. Он кивнул, медленно протягивая руки над паром, закрыл глаза, сосредоточился. Я наблюдала, затаив дыхание. Это был рискованный эксперимент.

— Представь, что ты не толкаешь телегу, а… запускаешь крошечный моторчик внутри каждой капли, — шептала я, направляя его. — Заставляешь их двигаться, вибрировать, впитывать…

Под его ладонями масло не закипело и не вспыхнуло. Вместо этого его поверхность покрылась мелкой, частой рябью, словно от легкого бриза. Аромат ромашки и мяты усилился, стал густым, насыщенным, почти осязаемым. Через несколько минут Кевин опустил руки, дрожа от напряжения.

— Вроде… получилось, — выдохнул он.

— Да! Идеально! — я помешала смесь. Масло стало темно-золотым и пахло невероятно концентрированно. — Смотри, как цвет поменялся и как пахнет!

– Ты молодец! – от души похвалила я. – Самый настоящий маг!

Кевин густо покраснел, смущенно потупился и поспешно отсел в угол, но уголки его губ дрогнули в сдержанной улыбке.

Пока масло немного остывало, я занялась самым сложным — получением глицерина.

— А это, Кевин, уже похоже на алхимию, — сказала я, смешивая льняное масло с щелочью. — Видишь, масло и щелочь не любят друг друга. Они враждуют, и в этой борьбе рождается две полезные вещи: мыло и вот этот самый глицерин — субстанция, которая потом будет смягчать кожу.

Я тщательно перемешивала стеклянной палочкой. Смесь начала густеть и мутнеть.

— Щелочь разрывает связи триглицеридов, — бормотала я себе под нос, вспоминая учебник органической химии. — Высвобождаются жирные кислоты и... да, вот он, глицерин.

Я осторожно нагревала колбу на водяной бане, стараясь поддерживать постоянную температуру. Через два часа кропотливого ожидания масса наконец разделилась на два четких слоя: сверху — мыльная основа, снизу — мутноватая, тягучая жидкость. Это был сырой глицерин. После охлаждения я аккуратно, отделила драгоценные капли и профильтровала их через несколько слоев марли — на выходе получилась тягучая, мутная жидкость далеко не идеальной чистоты, но это было лучше, чем ничего.

— Вот он, наш глицерин! Не идеальный, но свой. Он как губка — будет впитывать влагу из воздуха и отдавать ее коже.

Затем настал черед гидролата. В большой кастрюле я укрепила сито на импровизированных подставках из толстых льняных ниток. Налила чистую воду так, чтобы она не доходила до сита. На дно сита постелила марлю, затем аккуратно, слой за слоем, разложила свежие цветки ромашки и листья мяты. В самый центр установила небольшую керамическую пиалу для сбора драгоценной жидкости.

Накрыв кастрюлю перевернутой выпуклой крышкой, я поставила сверху миску со льдом. Теперь нужно было обеспечить постоянное охлаждение, чтобы пар конденсировался, стекая чистыми каплями в пиалу.

— Это будет цветочная вода, — объяснила я процесс. — Снизу кипит вода, пар поднимается, проходит через цветы, забирая их аромат и пользу, а потом охлаждается о ледяную крышку и капает чистейшей водой. Как будто мы поймали саму душу этих растений!

Для уборки же я приготовила просто крепкий отвар из тех же трав — щедро засыпала их в кипящую воду и дала покипеть до тех пор, пока вода не приобрела насыщенный янтарный оттенок и терпкий, травяной аромат. После процеживания через грубую ткань получилась идеальная ароматная добавка для мытья полов.

Финальный этап - растопленный пчелиный воск.

— Теперь собираем наш крем как конструктор, — сказала я, соединяя все компоненты. — Воск — как каркас, он не даст растекаться. Наше ароматное масло будет питать кожу, глицерин — увлажнять, алоэ — успокаивать, а цветочная вода добавит аромата. Осталось все это хорошенько взбить!

Соединив масляную вытяжку, воск, глицерин, выжатый гель алоэ и несколько капель драгоценного гидролата, я начала взбивать смесь, стараясь добавлять немного магии – мысленно представляя во всех подробностях, как магия проникает в крем и блокирует ферменты бактерий. Поскольку у меня не было консерванта я справедливо переживала, что срок годности у такого самопального крема – без точных весов, контроля температуры – будет весьма коротким. Конечно, глицерин мог бы выступить консервантом, но и его качество получилось сомнительным. Постепенно смесь светлела, превращаясь в нежный крем.

Ровно в тот момент, когда я разложила готовый крем по маленьким глиняным баночкам, за воротами послышался скрип телеги. Помощницы прибыли.

Илва и Марта оказались женщинами лет сорока, с лицами, испещренными морщинами забот, но светлыми, добрыми глазами. Их руки, привыкшие к тяжелой работе, были шершавыми и красными.

Женщины с любопытством понюхали предложенный мной ароматный отвар для мытья полов и одобрительно закивали.

— О, пахнет настоящим летним садом! — улыбнулась Илва, уже погружая тряпку в ведро и добавляя в него немного отвара.

Вскоре по дому поползли знакомые запахи уборки, но теперь их оттенял свежий, травяной аромат, напоминающий о летнем луге после дождя.

Я присоединилась к ним, стараясь работать рядом, не гнушаясь самой черной работы. Мы мыли окна, выбивали ковры, скребли застарелый налет с каменных полов. И по мере работы, под мерный скрип ведер и шуршание щеток, завязывался неторопливый разговор.

— Ничего, у вас тут уютно, — сказала Илва, ловко орудуя тряпкой. — Тишь да гладь. Не то что в городе, на улице грохот от самоходок да крики разносчиков с утра до ночи. — Она умолкла на мгновение, а затем осторожно, с искренним участием в голосе, спросила: — А вы, простите, мисс, как же так вышло-то, что вы тут одна остались? Молодая еще, хозяйство большое… Слухов-то разных ходит много, да правды никто не знает.

Я чувствовала на себе ее взгляд, полный неподдельного любопытства и жалости. Слухи… конечно, они уже ползли по округе. Дочь покойного хозяина, выгнанная мачехой, а теперь вернувшаяся, чтобы спасти свое наследство. Из этой истории можно было сплести десяток романов.

— Обстоятельства сложились, — уклончиво ответила я, с усилием оттирая присохшую грязь. — Но Лунная Дача — мой дом. И я намерена сделать его снова процветающим.

Постепенно разговор зашел и об устройстве быта.

—У нас в квартале у многих холодильники на маго-кристаллах. Так зимой-то ничего, а летом, в жару, если не уследишь за зарядом — все продукты потекут. Вот и бегай на рынок два раза в день. Я свой старый, на льду, ни на что не променяю. Надежно, безо всякой магии. - сказала Марта.

Илва согласно кивнула:

— Моя сестра в богатом доме служанкой работает. Так у них на кухне целый артефакт висит — нальешь в него воду с каплей духов, а он туман ароматный по всему дому распыляет. По-моему, одна показуха. И деньги за такие игрушки — целое состояние!

Из их рассказов складывалась картина повседневной жизни. Мир был пронизан магией, но она была дорогой, ненадежной и сложной. Современные удобства существовали, но за них приходилось платить не только деньги, но и зависимостью от Гильдии. Простые люди предпочитали простые, проверенные решения, а магию использовали выборочно, с оглядкой на кошелек.

К вечеру часть дома преобразилась до неузнаваемости. Пыль была повержена, стекла сияли, отражая заходящее солнце, а в комнатах пахло не затхлостью, а чистотой и свежестью мяты и ромашки. Мы все были измотаны до предела, спина ныла, а руки горели огнем от едкой щелочи и трения.

Тогда я принесла остаток крема, что не влез в баночки.

— Дамы, миссис Дженкинс, — обратилась я ко всем. — Прошу, попробуйте. Это для рук. Чтобы кожа не страдала после такой работы.

Они с любопытством, с некоторым недоверием, зачерпнули по небольшому количеству густой, ароматной массы и начали втирать ее в красную, раздраженную кожу. И по их лицам, испещренным морщинами, расплылось сначала удивление, а затем — блаженное, почти детское облегчение. Я тоже щедро намазала руки, уставшие от сегодняшней работы.

— Ох, божечки, — прошептала Илва. — Такое чувство, будто ручки в прохладную росинку окунули. И не жирно совсем, впитывается!

— Мягкое сразу… шелковое… — добавила Марта, разглядывая свои ладони с нежностью. — У меня знакомая в салоне красоты в городе работает, так у них такой крем за бешеные деньги продают! А вы его нам… да просто так!

Даже миссис Дженкинс смотрела на свои шершавые пальцы с тихим изумлением, как будто впервые увидела их не как инструмент для работы, а как часть себя, нуждающуюся в заботе.

Когда приехала их телега, и женщины собрались уходить, я остановила их у порога.

— Подождите минутку, — сказала я и исчезла на кухне, вернувшись с двумя аккуратными глиняными баночками и двумя скромными, но честно заработанными мешочками монет.

Илва и Марта смотрели на меня с удивлением, их усталые лица освещались последними лучами заходящего солнца.

— Это вам, — я протянула каждой по баночке с кремом и по мешочку. — Спасибо за ваш труд. Вы творили сегодня настоящее волшебство без всякой магии.

Илва взяла баночку, бережно прижала ее к груди, а потом неловко, словно боясь обронить, сунула в глубокий карман передника.

— Да мы же… мы просто работу делали, мисс Элис, — смущенно пробормотала она, но глаза ее светились.

— Это не просто работа, — мягко поправила я. — Вы вернули этому дому дыхание. И пожалуйста, не экономьте крем. Мажьте руки щедро. Завтра я приготовлю еще, и если у вас есть пара знакомых на примете, приводите завтра с собой. Здесь хватит работы для всех, а я каждому приготовлю по такой же баночке в подарок. И, конечно, оплачу ваш труд.

Марта, обычно молчаливая, вдруг оживилась.

— У меня племянница, Марго, на швейной мануфактуре руки совсем погубила, иголками исколоты да маслом перепачканы… Ей бы такое средство!

— Приводите, — улыбнулась я.

Женщины переглянулись, и в их взгляде читалась уже не просто благодарность, а деловая заинтересованность. Они кивнули, уже более уверенно сжали в руках монеты, попрощались и вышли за ворота, о чем-то оживленно перешептываясь.

Я осталась на пороге, глядя, как их фигуры растворяются в вечерних сумерках. Всего пара баночек крема и обещание еще стольких же — и вот уже заработало сарафанное радио, первый, самый простой и честный вид рекламы.

от автора: Уважаемый читатель! Обращаю ваше внимание, что данное произведение является художественным. Описания химических процессов и экспериментов сильно упрощены и адаптированы для нужд сюжета в жанре фэнтези. Автор не является профессиональным химиком, и ни при каких обстоятельствах не следует пытаться воспроизвести действия героев в реальной жизни. Помните: настоящая наука требует ответственности, специального образования и оборудования. Берегите себя и наслаждайтесь чтением)