Зона счастья

                        
                                           
Глава 1

 Вика

Я смотрю в окно.

Вернее – на свое отражение в нем, наложенное на осенний пейзаж.

Расплывчатое отражение, похожее на привидение мертвеца в багряно-желтом саду, где каждое дерево сто̀ит примерно как одна человеческая жизнь.

Хотя нет.

Жизнь стоит дешевле.

Сегодня мой муж сказал, сколько сто̀ит моя.

- Ты мне обходишься слишком дорого, хотя твоя жалкая жизнь не стоит и одного дерева из этого сада, - бросил он, застегивая на запястье браслет золотого «хубла».

Потом он ушел, в ярости хлопнув дверью.

Дверь выдержала удар. Жалобно звякнувшие часы, которыми он задел за косяк – не знаю. Ничего страшного. Если что, он купит и новые часы, и новую дверь, и новую жену, рыдающую в подушку.  

Я знаю сколько стоит один дуб сорта «Мидзунара», привезенный из Японии и прижившийся в нашем не всегда приветливом климате. Это очень дорого. Новая жена обойдется ему гораздо дешевле.

Правда, для этого придется куда-то деть старую…

Подушка – замечательное изобретение человечества. Изначально созданная для комфортного сна, она помогает отгородиться от мира, порой яростно кричащего тебе в уши. Упала на кровать, накрыла голову подушкой, прижала ее руками, чтоб не отняли – и всё. Есть только ты - и темнота за плотно сжатыми веками, которая не хлещет словами по душе так, что та рвется на части.

А еще в подушку можно плакать. До тех пор, пока слезы не закончатся. А потом пойти в ванную и долго смотреть на свое отражение в зеркале, невольно кривящееся от отвращения к самой себе.

Рот, изуродованный размазавшейся помадой.

Глаза как у панды из-за расплывшейся туши.

Волосы веником во все стороны...

Муж прав. «Мидзунара», который красив всегда в любое время года, не случайно сто̀ит дороже того, что я вижу в зеркале всё чаще и чаще…

Домашний халат падает к моим ногам, смятый в тряпку, как моё настроение. Смотрю на своё отражение. Если отрезать голову, будет ничего так. Как Ника Самофракийская, с руками, но без крыльев – крылья давно отвалились вместе с розовыми очками.

Но фигура осталась.

Длинная шея, высокая грудь. Талия может широковата, но для таких ног – в самый раз. С детства занималась бегом, так что даже сейчас когда влезаю в мини-юбку и встаю на каблуки, у самцов капает слюна из глаз, а их самки готовы вцепиться в мои бедра зубами, стараясь прогрызть мясо до кости.

Я не топ модель, об ребра которых можно стирать белье, а ногами играть в хоккей.

Я та, кто природой создана для постели, и знаю это.

Для постели с любимым…

С нелюбимым я буду как греческая статуя, твердая и холодная. Ничего не могу с собой поделать.

С Максом я сначала была как жаркое солнце, а сейчас он лишь отбивает об мрамор моего тела своё эго и самолюбие. Но его всё равно тянет ко мне – так нищий возвращается к музею снова и снова, запав на статую у его входа и понимая, что нет на свете силы, способной оживить ледяной камень…            

Струи воды мягко ложатся на мою голову и плечи, теребят всклокоченные волосы, нежно смывают с моего лица засохшие слезы. Тропический душ, дорогая ласка, купленная за немалые деньги.

Можно воображать, что вода - это твой настоящий друг, дарящий нежность и понимание…

А можно принять, что это всего лишь дорогущая элитная сантехника с набором массажных режимов, просто хорошо выполняющая свою работу. Так постепенно понимаешь, что в этом мире нежность, понимание, любовь – это лишь товар, причем не факт, что если заплатишь за него дорого, получишь то, на что рассчитывал.

В отличие от элитной сантехники, которая честно отрабатывает вложенные в нее средства...

Выхожу из жарких объятий воды, закутываюсь в мягкое полотенце. Богатые тоже плачут, но богатым плакать комфортнее. Дорогие вещи напоминают о том, что у тебя есть куда убежать от горя, есть где и как забыться.

Бедным наверно сложнее.

Я уже не помню каково это быть бедной.

Заставила себя забыть…

Падаю на кровать, сбрасываю с нее подушку, измазанную тушью и помадой. На кровати много других подушек, чистых и хорошо взбитых, спасибо домработнице-филлипинке. Хорошо бы так же сбросить с себя воспоминания о последних месяцах, когда Макс стал другим. Жаль, что они намного тяжелее, чем подушка.

Беру смартфон, тыкаю пальцем на иконку с изображением луны и звезд. Зойка и правда похожа на красивое звездное небо, где сияющие планеты сделаны из силикона. Иногда я думаю, что если из Зойки выкачать всё, что она в себя вкачала, то от нее останется нечто, похожее на тощее пугало в шмотках от кутюр.

Но это я наверно от зависти, так как сама вряд ли когда-то решусь на подобное. Зойка и правда выглядит отпадно. Ее хирург просто доктор Франкенштейн. Я видела Зойкины фотки десятилетней давности до того, как она их сожгла вместе с планшетом, где те хранились.

Думаю, она правильно сделала.

Прошлое, о котором ты не хочешь помнить, нужно выжигать из памяти. А потом, смахнув еще теплый пепел, можно придумать себе новые воспоминания, убедив себя, что именно они настоящие. Зойка говорит, что у нее есть психотерапевт-гипнотизер, который умеет делать такие фокусы. Я ей верю, так как моя подруга твердо уверена, что всегда была похоже на звездное небо, от взгляда на которое у мужиков кружится голова и дыхание становится как у астронома, только что открывшего новую планету.

Закутываюсь в одеяло, согреваюсь.

Гляжу на картину в дорогом резном окладе.

На ней Макс в форме офицера времен Наполеоновских войн, и я, держащая его под руку, в старинном платье с кружевами и дурацким белым зонтом. Эту картину мне подарил Макс год назад. Точнее сказать, привез и повесил на стену.

- Это тебе, - сказал.

Рот – до ушей.

Счастлив.

Ну, а я что? Тоже рот до ушей. Типа, всю жизнь мечтала об этой мазне в позолоченной раме. Безвкусная поделка, как и моя жизнь с Максом. Громоздкая, вычурная, нелепая, неестественная.

Но нужная.

Картина закрывает трещину в штукатурке, появившуюся в результате усадки фундамента дома. А я закрываю трещину в нашем с Максом бизнесе, которая уже несколько месяцев из-за него грозит превратиться в глубокий разлом, от крыши до фундамента.

Так сложилась жизнь, и теперь мы с ним связаны как два тонущих судна. Разорви цепи, стягивающие прохудившиеся борта – и потонут оба. Потому наш союз, скрипящий гнилыми досками, всё еще плывет по грязным волнам, тоскливо позвякивая ржавыми испорченными цепями, которые люди не случайно назвали браком.       

Хотя, конечно, есть в том союзе и один светлый лучик, пробивающийся сквозь унылые грозовые тучи.

Секс.

То, что я умею делать хорошо даже тогда, когда не хочу этого делать. Разум кривится в гримасе отвращения, тело холодное и твердое как камень, но какая-то третья составляющая меня, которой нет названия, всё равно заставляет и разум, и тело отвечать грубым домогательствам Макса, которому нужен просто сосуд для слива напряжения.

Иногда нужен.

В последнее время всё реже и реже.

Но когда он падает ко мне в постель и начинает грубо ощупывать, как цыган, выбирающий лошадь на рынке, от этих движений, которые язык не поворачивается назвать лаской, проклятая третья составляющая заставляет меня выгибаться навстречу им, подчиняя себе и моё тело, и мой сопротивляющийся разум.

Я усмехаюсь своим мыслям.

Кто-то мудрый сказал, что женщины сотканы из противоречий.

Это точно про меня.

Там хочу, тут не хочу, в результате под утро простынь насквозь мокрая, и даже порой разорвана местами, а мы оба лежим на кровати спина к спине и думаем каждый о своем. Зойка говорит, что это такая у нас любовь. Типа, одна из ее форм. У других и такой нет. Глупость конечно, но сейчас, в теплом, мягком коконе внутри одеяла мне кажется, что может она в чем-то и права.

Кстати, Зойка. Лучшая подруга, с которой самое время помурлыкать о своем, о женском. Протягиваю руку, беру смарт, тыкаю в иконку с луной и планетами.

- Привет, звездное небо.

- Привет, солнечный зайчик.

Зойка в полной боевой раскраске и, похоже, чем-то взволнована.

- Я не вовремя?

Подруга открывает рот, чтобы ответить, но ее прерывает резкий звонок в дверь.

- Я перезвоню, - быстро говорит Зойка, и отрубается.

Понятно.

Очередной хахаль пожаловал.

Подругу можно понять…

Ей скоро тридцать, а это уже не звоночек, если нет семьи, а набатный колокол. В голове некоторых девушек, разумеется, который навязчиво и хрипло стучит «брак, брак, брак», заставляя лихорадочно искать себе партию.

Чушь по-моему.

Счастье в личной жизни не ищут по звонку, навязанному общественным мнением, и не выбирают, тасуя мужиков как карты в колоде. Его просто ждут, надеясь, что оно придет к тебе когда-нибудь…

Из-за таких рассуждений Зойка любя называет меня романтической дурой, которая отхватила туза, и теперь может позволить себе гнать пургу, выглядывая из-за его плеча. Я обычно смеюсь и говорю, что однажды туз ее тоже прихлопнет. Как знать, может именно он сейчас позвонил в ее дверь. Счастья ей, в общем.

Становится жарко.

Я выкарабкиваюсь из кокона, и вновь иду в санузел, на этот раз на свидание к белому другу. По пути открываю аптечку, привычным движением распечатываю лакмусовую бумажку разочарования. У нас с Максом ничего не получается, и я уже к этому привыкла. Сначала ребенка хотели оба, по крайней мере, он делал вид, что хочет. Сейчас уже не хочет никто, но ритуал вошел в привычку, и раз в неделю рука сама достает из аптечки подтверждение тому, чего никогда не будет…

А потом проходит время.

Много или нет, я не помню.

Но я всё-таки осознаю себя вновь.

Сидящей на унитазе, и держащей в руке бумажку самого настоящего, истинного разочарования.

Когда не знаешь, что делать с неожиданно свалившимся на тебя счастьем, которого не хочешь всей душой, остается только рыдать, так как больше ничего не остается.

От радости, так как свершилось то, о чем я так долго мечтала.

И от горя. Так как я уже давно мечтала о том, чтобы это счастье ненароком со мной не случилось.

Глава 2

Макс

Мне нравится моё имя.

Макс.

Не Максим, нет. Окончание «им» смягчает имя, делает его нежно-девчачьим. Где-то в европах существует женское имя «Максима», оно недалеко ушло от «Максим».

Другое дело – Макс!

Жесткое имя, как выстрел из пистолета с глушителем.

Сильное имя.

Моё.

Я даже паспорт поменял в двадцать лет, лишь бы избавиться от этого «им», которым меня наградили предки при рождении. И с тех пор требую, чтобы все называли меня именно так.

И никак иначе.

Мужчина должен быть таким.

Жестким, как камень, на котором высечено его имя.

Я всю жизнь повторял это как мантру, и, сколько себя помню, делал из себя настоящего мужика. До потери сознания вкалывал в спортзале, до нервных срывов строил свой бизнес, рискуя всем, в том числе жизнью, проламывал неприступные стены, брал недосягаемые высоты…

Но иногда жесткости, видимо, не хватало.

Вика конкретно села на шею, как только почувствовала, что взяла меня за причиндалы. Знает, что я не люблю, когда мной пытаются рулить, но всё равно постоянно взглядом, жестом, намеком, всем своим видом напоминает о том, кто корабль, а кто его капитан. Мой психотерапевт говорит, что это я себе накручиваю. Но мне плевать что он там говорит, лишь бы выписывал таблетки, от которых меня и правда ненадолго отпускает… Сейчас он ограничил дозу, так как считает, что я могу подсесть. Плевать. Есть и другие способы расслабиться и забыться.

Зои я увидел полгода назад, до этого Вика не показывала свою подругу.

Понятно почему.

Зои – она как Африка! Когда выходишь из кондиционируемого прохладного самолета, и на тебя жаркой волной обрушиваются зной, ослепляющее солнце, и горячий, удушающий воздух при первом же вздохе обжигает легкие. И ты стоишь, пытаясь вздохнуть - и понимаешь, что задыхаешься от пламенеющей Африки, которую теперь уже точно никогда не забудешь.

С Викой, кстати, было похожее. Увидел ее впервые – и всё. Труба свистит, в подвале сырость. У меня и правда от нее довольно долго была крыша набекрень, пока не случилось вот это всё. Да и сейчас, когда ее вижу без одежды, башня слетает как в первый раз. Я вообще по женскому делу слабоват если честно, но кто без слабостей?

Зои – другая. Вика как обжигающий лёд, Зои – как африканская удушливая жара. Окунаясь в нее, исходишь по̀том, задыхаешься от страсти, сходишь с ума от красоты крутых барханов и мягких прикосновений горячего ветра, страдаешь от жажды, так как не можешь утолить ее, хоть и пьешь вдоволь эту свою Африку - и наслаждаешься этим страданием...

Моя машина летит вперед по шоссе, своенравная и послушная, словно прирученный мустанг.

Скорость плюс пятьдесят к разрешенной.

Плевать.

Все настоящие мужики – адреналинщики. Риск, скорость, деньги, красивые женщины – это всё наше! Это отвлекает от проблем, потому что ради всего этого не страшно заиметь проблемы. Жить нужно красиво, иначе вообще зачем жить?

Взгляд цепляется за трещину на стекле часов.

Черт!

Опять Вика вывела – и вот результат. Настроение, приподнятое скоростью, падает. Понятное дело почему. Ремонт встанет в четверть цены этих «хублов» - обслуживание премиальных игрушек стоит соответственно. Это относится ко всему, что меня теперь окружает.

И к женщинам – тоже.

Мысль о Зои - очень дорогой игрушке - отвлекает от трещины в стекле часов. А легкое нажатие на педаль газа добавляет немного пьянящего аромата в адреналиновый коктейль. Двигатель радостно урчит, как породистый конь, которому хозяин отпустил удила. Плюс шестьдесят к разрешенной – то, что мне сейчас нужно, и плевать на камеры и штрафы. Когда мужчине что-то нужно, он просто берет это, не думая о последствиях.

Хотя забывать о них не стоит…

Я чудом успеваю довернуть руль и расхожусь в миллиметре с каким-то оленем, въезжающим на шоссе с второстепенной. Не успел бы – думаю, нас обоих размотало б об отбойник в кашу из обрывков кишок и стали. Мгновенно образовавшаяся в желудке пустота добавляет адреналина в коктейль, который, переполнив бокал, переливается через край.

Сбрасываю скорость, утираю со лба мгновенно выступивший пот…

Реально, тропическая жара Зои мне сейчас просто необходима, чтобы выплеснуть в нее напряжение последних дней, словно помои из ведра - а потом просто уйти в прохладное нутро самолета моей жизни, чтобы лететь дальше, выше, к манящему горизонту будущего…

Подъезд квартиры, которую я снимаю для Зои, похож на вход в пещеру с бесценным сокровищем.

Для меня бесценным.

Сейчас.

В данном конкретном моменте.

Когда чего-то или кого-то сильно хочешь, твоя хотелка для тебя всегда - сокровище. А потом, получив желаемое, ты выходишь из пещеры чудес, переставшей быть волшебной, ибо волшебство всегда исчезает, когда желание удовлетворено. Такое уж у него свойство, у любого волшебства – быть забытым после того, как им воспользовались.

Усмехаюсь своим мыслям, поднимаясь на лифте. Люблю думать красивыми словами, когда делать особо нечего. Хорошая тренировка для мозга. Научили на одном бизнес-тренинге, за который была отдана куча денег. Толку от того тренинга, конечно, никакого не случилось, но вот это я вынес и пользуюсь. Всё лучше, чем тупо смотреть на номера этажей, которые мелькают на цифровом табло недешевого лифта.

Но думать быстро надоедает, а номера этажей сменяются слишком медленно. Перевожу взгляд на зеркало, оценивающе смотрю на своё отражение.

Спасибо папе и маме, я определенно выиграл в генетической лотерее.

Черные волосы, зачесанные назад и зафиксированные старомодным бриолином, придающим им естественный мокрый оттенок, в отличие от мертвого блеска лака.

Лицо с резкими, волевыми чертами.

Глаза серо-стального цвета.

Мощная шея от ушей, уходящая в крутые трапеции – индивидуальный тренинг у грамотного фитнес-инструктора и современная фармакологическая поддержка творят чудеса с фигурой.

Широкие плечи, запакованные в тяжелую брендовую куртку из кожи буйвола.

Под курткой и белой рубашкой - фигура, которой позавидовали бы древнегреческие атлеты…

Конечно, ради всего этого телесного великолепия приходится во многом себе отказывать, но всегда остается возможность устроить себе читмил, и оторваться по полной.     

Кабина останавливается, двери распахиваются с еле слышным шорохом. Дверь в комнату чудес – напротив лифта, единственная на этаже. Страшно вспомнить во что обходится такая квартира, но то, что ждет меня внутри нее, того стоит.

Пока что…

Нажимаю на ореховую панель звонка, жду. Недолго. Дверь распахивается, и меня обволакивает облако пронзительного аромата – Зои любит духи, словно цветок воду, и льет их на себя не жалея. Сначала мне нравилось это – в начале отношений обычно нравится всё – сейчас уже слегка подбешивает. Но пока молчу. Потому, что слишком хочу то, что находится внутри этого облака, концентрация которого уже на грани между запахом и вонью.

- Я ждала тебя, малыш…

Окунаюсь в ее ментоловое дыхание, в неестественно-пухлые губы, пробую на вкус ее настойчивый, опытный язык, умеющий многое. Понятно, что такой навык не дается с рождения, и этот язык тренировался на многих до меня. Но тут как в конно-спортивном клубе: либо ты берешь напрокат грамотно объезженную кобылу, и получаешь удовольствие от езды, либо пытаешься управлять молодой лошадью, которая показывает норов, а ты психуешь и еле сдерживаешься чтоб не сорваться и не порвать ей рот поводьями.

Однако сейчас в фигуре Зои, прижавшейся ко мне всеми своими выпуклостями, чувствуется напряжение. Краем глаза замечаю телефон, валяющийся на кровати, экран которого стыдливо затухает, напоровшись на мой взгляд.

Понятно.

С кем-то говорила только что. Пытается заранее приворожить нового всадника, на случай, если старому надоест однообразная комфортная езда?           

Впрочем, плевать.

Зои, конечно, хороша, но ее знойный темперамент уже начинает надоедать. Царапины от ногтей на спине саднят и заживают долго. Поначалу это прикалывало, поднимало самооценку самца, но быстро осточертело. Заставил эту кошку, не контролирующую себя во время секса, спилить когти, и слежу чтоб не отросли новые. Но она всё равно умудряется каждый раз пометить добычу. Ладно хоть теперь не до крови, и на том спасибо.    

- Ты правда ждала?

Моя рука ныряет под полу ее халата…

Хммм, и правда – ждала. Интересно, что ее так возбудило? Вряд ли моё появление. Скорее, разговор по телефону. Надо будет как всё закончится посмотреть кто ей звонил, или кому звонила она. А сейчас грех не воспользоваться моментом, от осознания которого и я тоже мгновенно подготовился до сладкой, тянущей боли внизу живота…

А потом всё было как всегда – жарко, как в эпицентре песчаной бури. Когда из головы улетучиваются все проблемы, все мысли, когда в двух сплетающихся телах бушуют первобытные инстинкты, когда ты можешь отпустить себя полностью и делать всё, что пожелаешь – и неистовая, знойная Африка бьется под тобой, извивается, стонет, словно накрытая безумным стихийным бедствием…

Ну а потом, когда всё закончилось, мы просто лежали рядом. Где-то я читал, что после секса нужно немного приласкать женщину, чтоб она не чувствовала себя использованной и не обиделась. Зои наверно офигеет если я проверну такое. Она такая же прагматичная сволочь, как и я, и самая лучшая ласка для нее будет если я достану свой телефон и переведу на ее счет сумму из шести цифр. Обидеть ее могут лишь пять цифр, всё остальное от меня она воспримет с радостью. Такая уж у нее работа - быть любовницей бизнесмена и радоваться всему, что от него исходит.

- Тебя что-то беспокоит, малыш?

Сейчас Зои похожа на мягкую, податливую секс-куклу с подогревом. Делай с ней что хочешь, она будет преданно заглядывать тебе в глаза – правда, если я доставлю слишком сильную боль, по ее ухоженному личику польются слезы. Но она будет терпеть. Правда, слез я не люблю, потому редко позволяю себе использовать Зои по полной. Есть и еще одна причина: могу увлечься, а портить столь дорогую куклу не хочется.

Криво усмехаюсь.

- А что, заметно?  

- Да.

- Ну, значит, беспокоит.

- Расскажи.

Ее пальцы скользят по моей шее, плечам, груди…

Она знает, что я люблю после секса расслабляющий массаж, и владеет им в совершенстве. Из нее получилась бы отличная гейша, родись она в другой стране. Хотя она и в этой зарабатывает неплохо – с некоторых пор у меня подозрение, что у нее есть кто-то еще.

Но подозрение не есть уверенность, а нанимать частного детектива не хочется. Если я что-то узнаю, то не смогу больше быть с Зои, я себя знаю – а пока расставаться с ней не входит в мои планы. Сначала нужно найти альтернативу: глупо сбрасывать с себя старую удобную куртку, не присмотрев новую лучшего качества.

Зои нажимает на нужные точки, и моё тело невольно расслабляется...

Это что-то новое. Девчонка, похоже, где-то проходит курсы повышения квалификации любовниц, если таковые существуют. Раньше я не чувствовал себя блином, расплывшимся на остывающей простыне…

И вдруг мне внезапно показалось, что если я сейчас расскажу ей о том, что меня гложет, натянутая струна внутри ослабнет. Она и правда была, эта струна, мелко вибрировала, заставляя нервы звенеть с ней в унисон, не давая до конца расслабиться ни во время быстрой езды, ни в процессе самого жаркого на свете секса. Это называется «выговориться». Может именно этого мне не хватало?

- Ты действительно хочешь знать что меня беспокоит?

- Да.

- Зачем?

- Это нужно не мне. Тебе.

Она протягивает мне бокал, на четверть наполненный янтарной жидкостью, которую я опрокидываю в себя не спрашивая, что это такое. Огонь с привкусом шоколада обжигает пищевод, падает в желудок, и немедленно растекается по телу приятным теплом, почти сразу окутав мозг приятный дымкой пофигизма. Читмил сегодня? Что ж, почему нет? Я слишком давно не расслаблялся, нельзя же всю жизнь жить в напряжении.

- Иногда поражаюсь твоей мудрости пятидесятилетней бабы, за год поднявшей свой бизнес, перемочив конкурентов, а потом отмотавшей десятку в зоне строгого режима, - усмехаюсь я. – Ну слушай.

И я рассказываю всё.

Впервые в жизни.

О том, как папа перед смертью передал мне свой бизнес.

Как я встретил Вику.

Как женился на ней по любви.

Как за пару лет по глупости промотал почти всё, что оставил отец, конкретно подсел на дурь и алкоголь, и вообще выпал из реальности.

И как Вика взяла всё в свои руки, вытащив со дна и меня, и мой бизнес. Слабая, нежная девчонка, неожиданно проявившая характер и волю, которой у меня не оказалось на тот момент…

И сейчас объективно всё держится на ней – связи, знакомства, поставщики, всё это наработано ею, хотя формально я являюсь хозяином предприятия…

Я замолчал.

Увы, струна не отпустила.

Наоборот, натянулась еще сильнее.

Одно дело осознавать проблему где-то внутри себя, заталкивая ее как можно глубже на задворки подсознания.

И совсем другое – проговорить ее вслух…

Это как труп человека, убитого тобой достаточно давно, и вдруг внезапно всплывший со дна болота. Пока он был там, в глубине трясины, ты знал о нем, но его не было видно. А сейчас он лежит посреди тины, уродливый, омерзительный, полуразложившийся, кому угодно доступный для обозрения. Причем все знают теперь чьих это рук дело, так как ты наследил по полной, забыв вытащить из груди убитого кинжал с твоей монограммой на рукояти…

- Она имеет долю в бизнесе?

Я кивнул.

- Почему?

- Налей еще.

Янтарный огонь наполняет бокал наполовину.

Я не сорвусь, я знаю меру.

Просто когда срываешь с души подсохшую кровавую корку, рану нужно хотя бы простерилизовать чтобы зараза сомнений не сразу проникла внутрь.

- Крупные клиенты не будут вести серьезные переговоры с менеджером. Только с владельцем бизнеса. Или с совладельцем. Поэтому я был вынужден передать ей часть активов. Я вообще в то время ничего не соображал, понимаешь? Она сказала – я подписал. Мне тогда нужна была только доза, на остальное – плевать. И теперь у нее сорок девять процентов акций, все связи, все контакты, а главное – репутация надежного партнера…

Затыкаюсь на полуслове.

Дальше нужно сказать правду, закончить предложение словами «в отличие от меня».

И добавить, что меня те клиенты воспринимают как номинальное приложение к предприятию, некоторые вообще меня ни разу не видели.

Ну и, что говорить, меня это устраивало: жена всем занимается, а мне на карту каждую неделю приходит сумма, вполне достаточная для удовлетворения моих потребностей…

- И ты ее за это ненавидишь, - медленно и весомо проговорила Зои. Будто одну за другой опустила раскаленные гири на ту самую кровоточащую рану, которую я только что вскрыл.

Я откинулся на подушку и закрыл глаза.

Просто им стало больно от того, что я увидел.

Не глазами, нет.

Мозгами…

Но от увиденного захотелось зажмуриться.

Я ж не полный дурак, я и до этого всё понимал, просто гнал от себя эту мысль, которую сейчас вслух проговорила Зои.

Но жмурься, не жмурься, а вот она, правда, нависла надо мной гранитной глыбой, грозящей вот-вот раздавить моё самоуважение, которое я после выхода из своего виража так тщательно взращивал в себе.

Тренировки до одури, сначала чтоб из тела вышел яд, а потом чтобы не было противно видеть свое отражение в зеркале.

Косметологи – для того же, как и стилисты.

Дорогая машина, брендовые шмотки, волосы эти набриолиненные.

Всё за тем, чтоб самому себе доказать – я не чмо, я – мачо. Слова то какие похожие, блин…

- Дай сюда бутылку.

- Нет, - голос Зои был спокоен и тверд, словно я говорил со статуей. - Если сегодня ты нажрешься, то завтра снова покатишься туда, откуда еле выбрался.

- Но как? – заорал я. – Как мне теперь жить, а!? У нее всё, понимаешь?! Я могу ее выгнать к чертям собачьим, и она уйдет! А вместе с ней уйдут все клиенты, так как со мной, после того, как я ее уволю, никто не захочет иметь дела! А потом она подаст на развод и раздел имущества, заберет половину всего, на эти деньги со связями и клиентами моментально организует свой бизнес, и мне останется только проедать свою долю, которой надолго не хватит!          

- С твоими запросами точно надолго не хватит, - кивнула Зои. – Но, с другой стороны, если с одним из партнеров происходит несчастный случай, все клиенты обычно сочувствуют второму и не торопятся уходить – вдруг с оставшимся что-то получится, даже если у него репутация в прошлом была не очень. Все оступаются, бывает. И делить имущество тогда точно не придется – если, конечно, погибший не оставил завещания, которое можно и оспорить, наняв хороших адвокатов...

- К чему ты клонишь? – перебил ее я.

- А я думала, ты понятливый, - усмехнулась Зои.

- Ты предлагаешь… Да нет, это бред какой-то.

- Я предлагаю устранить препятствие, которое мешает тебе полноценно жить.

- А тебе то что за дело до моей жизни? – усмехнулся я.

- Мне есть дело.

Зои смотрела на меня не мигая, и на мгновение мне стало жутко – такая сила исходила от нее сейчас. Я прям чувствовал волны этой силы, способной смести любое препятствие со своего пути.

- Во-первых, мне больно смотреть как ты страдаешь, потому, что я люблю тебя, - сказала она. – Ты можешь мне не верить, можешь посмеяться над высокопарными словами меркантильной суки, которая пойдет на всё, лишь бы заполучить то, что она хочет. Но это так. Сама не ожидала, но – люблю. Во-вторых, да, я хочу занять место Вики. Она монстр в бизнесе, но в остальной жизни – полная дура. Так бывает. У человека проявляется одна способность, а на остальное не остается ресурсов. Я может в бизнесе не очень, но я разберусь, не переживай. И ты будешь жить как жил, но с той, кто тебя действительно любит и будет о тебе заботиться.

- Но…

- Я знаю, что ты хочешь сказать, и ты не прав. Вика любит с тобой трахаться, и только. В этом мы с ней абсолютно одинаковые – в сексе ты зверь, этого не отнять. Не знаю, талант у тебя такой, или это гормоны, которые ты себе колешь в спортзале, но что есть – то есть. А в остальном она просто не знает, что с тобой делать, как маленькая глупая девочка, которой попала в руки взрослая игрушка. И потому она тоже тебя ненавидит. Я ее лучшая подруга, я знаю. Думаю, недалек тот день, когда она сама начнет искать способ как сломать и выбросить на помойку ненавистную игрушку. Дети жестоки, учти это.

- Ты преувеличиваешь…

- Возможно, - кивнула Зои. – Но мне будет искренне жаль узнать из новостей что известный бизнесмен погиб в результате несчастного случая, а его безутешная вдова унаследовала его бизнес. Но моя любовь и ненависть Вики - это всё частности. Есть еще кое-что.

- Даже не знаю, что сможет меня удивить после всего, что ты мне наговорила, - выдохнул я, потирая лоб. – Голова кругом.

- Я беременна, - сказала Зои. – От тебя.

- Что?

- Понимаю, о чем ты думаешь. Когда родится ребенок, если тебе будет интересно, можешь сделать любые тесты и экспертизы, я не против. Но поверь, это твой ребенок.

Я сидел на кровати, прекрасно понимая, что чувствует человек, которого стукнули по макушке хрестоматийным пыльным мешком, слишком плотно набитым информацией. В голове пустота, во рту пересохло, чувств и мыслей никаких, только ушам щекотно от стекающих капелек пота.

- А теперь у тебя два варианта, - сказала Зои. – Дать мне денег на аборт, уйти, и никогда больше мне не звонить. Либо просто дать мне денег. Много денег, потому что решение твоей проблемы стоит дорого. Решать тебе.

- Мне нужно в душ, - сказал я.

Встал с кровати, и ушел туда, где горячие струи хлещут по голове и плечам…

Где шум падающей воды заглушает звук мыслей, которые бьются внутри черепа словно напуганные зверюшки...

Туда, откуда отчаянно не хочется выходить в мир, где тебе приходится принимать слишком тяжелые решения, о последствиях которых страшно даже подумать.

Глава 3

Зои

Если меня спросят кто мой любимый литературный персонаж, я отвечу не раздумывая.

Миледи.

Да, та самая отчаянная и хладнокровная бизнес-вумен из романа моего детства, который я перечитывала раз за разом. Леди Винтер, баронесса Шеффилд, королева Миэрина… хотя нет, это другое, но суть одна. Там тоже была крутая бабенка, которую завалил какой-то слюнтяй.

Но при этом я никогда не поверю, что четыре алкоголика и тунеядца смогла бы справиться с миледи – как и то, что такая волчица как мать драконов могла подставить своё брюшко под кинжал короля тряпок. Истории, где крутых женщин сначала обманывают, а потом убивают, пишут мужчины.

В жизни всё не так.

В жизни такая женщина как миледи до старости рулила бы и кардиналом, и королем, и всей Францией. Так же, как мать драконов хладнокровно управляла бы всей той сказочной страной – ну, может на пару с пьяницей-королевой, которая тоже та еще просчитанная стерва…

Начавшийся дождь постучал в окно, и я оторвалась от размышлений на отвлеченные темы. Макс отмокал в душе после моих слов, боясь оттуда выйти, так как здесь его ждали новые слова, от которых ему потом будет уже не отмыться. Но выйдет, никуда не денется.

И я знаю, что он скажет, потому, что у него просто нет иного выхода.

Экран его телефона, который он оставил на кровати, загорелся зеленым. Сообщение от «Милая».

Я усмехнулась.

Явно не от меня - я у него в телефоне как «Иван Петрович, автосервис». Интересно, что ему пишет Вика?

Открываю сообщение…

Так.

Спокойно.

Кровь, бросившаяся в голову и задрожавшие руки – это не про тебя!

Это не ты!

Это «Зойка-скунс», которую шпыняла и презирала в школе элита класса – сначала за то, что училась лучше многих и не давала списывать, а потом за то, что у нее первой в старших классах начали формироваться выпуклости и вогнутости, на которые слюнями исходили не только пацаны-ровесники, но и трудовик с физруком.

Ты – это Зои!

Та, которая в девятом классе хладнокровно сняла туфлю и пробила голову каблуком заводиле той самой классной элиты. Которая до этого несколько лет плакала в подушку от бессилия, и однажды после очередной пощечины – не помню уже, словесной или реальной – умерла. Сгорела, выжгла себя изнутри, когда в душе закончилась смазка из слез, и растрескавшись, развалилась на куски чаша терпения.

И тогда из этих обломков и пепла родилась я.

Зои.

Девочка, которая, пробив голову той стерве, посмотрела как она корчится на кафельном полу туалета, размазывая по лицу сопли и кровь – и хладнокровно ударила снова...

Руки перестали трястись почти мгновенно, мозг прояснился. Эта мантра «ты – Зои!» работает всегда, когда из меня пытается прорваться наружу пытающаяся ожить мертвечина, «Зойка-скунс», умершая в том школьном туалете…

Сейчас как никогда мне нужны были ясный разум и решительность. Бывают в жизни мгновения, когда счет идет именно на секунды, которые с высокой вероятностью определят твою дальнейшую жизнь.

Сейчас было именно оно.

То самое определяющее мгновение.

Потому, что на экране смартфона была фотография теста с двумя полосками. И подпись под ним: «Ты знаешь что это значит. И что надо делать ты тоже знаешь».

Сообщение было адресовано не мне, но я, как и любая женщина, была в курсе, что значит это фото.

И да, Вика была права дважды.

Я знала, что мне надо делать. Без той подписи под фотографией может тормозила бы пару драгоценных секунд, а с ней будто подруга подсказала.

Подкинула инструкцию.

Подтолкнула к движению в правильном направлении…

- Я знаю, - прошептала я, нажимая на цифровые буквы на экране. – Конечно я знаю, Вика, что делать. Спасибо за подсказку, подруга.

На долю секунды мой палец завис над символом отправки, но это было не замешательство, а некий акт самолюбования что ли. Так победивший гладиатор, занеся меч над побежденным, застывает в великолепной позе, чтоб зрители могли насладиться видом его прекрасной фигуры. Думаю, и миледи, и кхалиси гордились бы такой ученицей.

Я касаюсь экрана, и моё сообщение, подобное смертоносной, разящей молнии, уносится сквозь пространство. А потом я просто стираю из памяти телефона и входящее сообщение, и отправленное, после чего кладу телефон на то же место.

И закрываю глаза…

Представляю, как Вика открывает сообщение…

Понимаю, что чувствовал тот гладиатор, вонзая меч в беспомощного, израненного противника, которого он победил в честном бою.

Восторг победы.

И жалость к побежденному.

Потому удар милосердия всегда должен быть беспощадным, убивающим сразу и неотвратимо.

Она читает…

Сначала не понимает – ждала другого ответа.

Перечитывает.

Отбрасывает телефон в сторону так, что разбивается экран, закрывает лицо руками.

И рыдает…

Слабый противник.

Уже убитый, но пока не осознающий этого…

Ничего.

Скоро придет понимание своей смерти – и тогда не исключаю, что Вика сама наложит на себя руки. Она всегда была нежной, и оттого истеричной натурой, ищущей облегчения в слезах.

Тем, кто давно разучился плакать, проще.

Им не нужны ни сочувствие, ни жалость к самим себе. Они просто принимают удар, поднимаются – и идут себе дальше.

К своей цели.

А их умирающие враги просто смотрят на клинок, погружающийся в их тело, как быки, умирающие на бойне. Может быть, Вика и сейчас на него смотрит через экран подобранного разбитого телефона:

«Между нами всё кончено. Не звони мне больше. Документы на развод пришлю. Убирайся к черту из моей жизни. Со своим выродком разбирайся сама».

Пять предложений – пять ударов, и самый страшный – последний. Я знаю Вику, знаю, как она мечтала о ребенке. Без пятого удара она еще могла бы попытаться выяснить отношения и позвонить Максу. Но она никогда не позвонит мужчине, оскорбившему еще нерожденного.

Слишком романтична.

И слишком глупа для этой жизни…

- Что-то хорошее приснилось?

Я вздрагиваю, открываю глаза.

Макс.

Вытирается полотенцем, ничего не стесняясь – нарцисс долбаный. Не знаю даже, на сколько процентов я врала говоря, что люблю его. Его накаченное тело, пресс, и всё, что болтается под ним, мне определенно нравились. И его банковские счета нравились определенно. А всё остальное так ли уж важно в мужчине? Они все жрут как кони и гадят как свиньи в чужие жизни, нимало не заботясь о последствиях своих испражнений. Просто животные, которых нужно уметь правильно доить и умело использовать. И что мешает любить такое животное, гладить его по холке и чесать ему подбородок? Причем таких животных у тебя может быть целое стадо…

- С чего ты взял?

- Ты лежала с закрытыми глазами и улыбалась.

- Правда? Может действительно задремала и не заметила. Ну, что ты решил?

Макс подходит к окну, открывает его. Порыв ветра в облаке из капель дождя и запахов осенней листвы врывается в комнату, хлещет ледяным веником по лицу Макса. Тот вздрагивает – не ожидал такой резкой пощечины от природы, закрывает створку. Так часто случается в жизни: надеешься получить глоток свежего воздуха перед тем, как выдохнуть его вместе со словами, которые так трудно произнести – а вместо этого получаешь по морде. 

- Я согласен, - глухо говорит Макс, тупо глядя на своё отражение в окне. – Сколько?

Сейчас он похож на жертвенного быка, осознавшего свою участь, и просто ждущего, когда всё закончится.

Я знала, что он скажет именно эти слова, но, когда он их произнес, не удержалась от второй улыбки. Приятно, черт возьми, осознавать свою безоговорочную победу. Правда, нужно будет еще взойти на свой Олимп, а это тоже дорога не из легких. Но, думаю, я справлюсь.

Называю сумму.

Макс вздрагивает вторично.

Понимаю его. Услуги профессионалов такого рода стоят недешево. Но и Макс должен понимать, что свобода – это бесценное приобретение, за которое никаких денег не жалко.

- Хорошо, - говорит он. – Я позвоню своему персональному менеджеру, и он сделает всё в лучшем виде. Ты же понимаешь, что такие суммы не переводятся просто так, с карты на карту.

- Понимаю, - говорю я. – И вот еще. Домой больше не возвращайся. С сегодняшнего дня никто не должен видеть тебя с ней. Что такое алиби ты, надеюсь, понимаешь. Ей тоже больше не звони. Остальное я беру на себя.

- А… где мне жить?

Взгляд теленка.

То, что я хотела увидеть.

Всё, он мой!

С этого момента я веду этого быка туда, куда захочу за золотое кольцо, продетое в нос. Понимаю, это больно для его самолюбия, но какая разница что чувствует ручной бык? Иногда я буду чесать его за ухом – домашние животные любят, когда хозяйки оказывают им знаки внимания.

- Ты будешь жить у меня, милый, - говорю я. – Ну, иди ко мне, мой бычок, твоя госпожа тебя хочет. Ты же будешь сегодня моим бычком?

- Конечно, - говорит он, обреченно вздыхая. – Я уже чувствую себя настоящей скотиной.

Глава 4

Иван

У любого человека однажды наступает в жизни момент, когда ему всё осточертело.

У людей моей профессии он наступает особенно часто.

И тогда такой человек срывается.

Чаще – в запой.

Или в дурь.

Или в самовыпил – такое тоже бывает с нами: сильными внешне, хладнокровию и железной воле которых завидуют многие.

И вдруг раз – и всё…

Даже рельса порой лопается под привычной нагрузкой. Это называется усталость металла.

У нас это называется просто усталость.

От привычных, но непомерных нагрузок на тело и психику.

От криков живых существ, умирающих от твоей руки.

От жизни, не имеющей ни цели, ни смысла.

И вот я тоже сорвался…

Но не в фатальный вираж без обратного билета в жизнь, а в город, где я родился и вырос. Огромный как маленькая страна, и маленький, как точка на карте Европы, одна из многих. Далекий, как звезда на бескрайнем небе, которую ищешь глазами по ночам - и когда найдешь, на твоем отмороженном сердце становится немного теплее.                  

Я думал об этом городе, когда мне было слишком тяжело. Так матрос в шторм, держась из последних сил за канаты, ищет глазами свет далекого маяка – и, увидев его над гребнями волн, не погибает. Потому, что надежда на возвращение домой удесятеряет силы, и никакая волна не смоет с палубы того, кто твердо решил вернуться в родную гавань…

И вот я вернулся.

Но почему-то не было у меня ощущения, что я возвратился домой…

Навстречу мне шли люди с чемоданами, сумками и застывшими физиономиями статуй, вырубленных изо льда. Даже там, откуда я вернулся, на лицах людей было больше эмоций.

Они выживали, а это всегда – переживание.

Раздирали рты в криках ярости.

Вопили от боли при ранениях.

Смеялись у костров над плоскими армейскими шутками.

Те же люди, кого я увидел в аэропорту, а после – на стоянке такси, были словно живые мертвецы. Полностью погруженные в свои проблемы – и утонувшие в них. Переставшие быть людьми, но не осознавшие этого, как зомби не понимает, что умер, продолжая считать себя нормальным человеком, у которого просто изменились пищевые привычки и вкусовые предпочтения.

В прошлое моё посещение мегаполиса, кажется, люди были другими.

Более живыми.

Менее мертвыми.

Хотя…

Возможно, я заблуждаюсь.

Скорее всего, это я был более живым.

Сейчас же, когда во мне умерло всё – эмоции, чувства, мечты, вера в свое Предназначение, когда треснул стальной стержень моей воли, когда я понял, что больше не могу хладнокровно лишать других жизни, и что меня тошнит от самого себя - скорее всего, я просто вижу в других людях отражение самого себя.

А если не кривить душой - вижу то, что хочу видеть.

Когда убедил себя, что вокруг одни ходячие трупы, вроде бы и полегче от осознания, что ты не один такой…

Я стоял и раздумывал куда мне поехать. Меня никто не ждал здесь, да и я был в этом городе никому не нужен. Спрашивается, зачем приехал? Вот она, перед тобой, звезда, о которой ты грезил ночами.

Холодная.

Чужая.

Не твоя.

И дальше что?

Я стоял на месте, пытаясь понять, что мне делать дальше. Такси подъезжали пустыми, отъезжали набитыми людьми и их вещами, следом за ними приезжали другие. Нескончаемый цикл перемещения человеческой массы – туда-сюда. Так ветер бездумно и бесцельно кружит желтые листья по асфальту. Со стороны посмотришь, вроде и ветер, и листья при деле – занятые, сосредоточенные, целеустремленные. А по факту все страдают бесцельной ерундой, не имеющей никакого смысла.

Впрочем, мой взгляд зацепился за одну тоненькую женскую фигурку в бежевом плаще, выпорхнувшую из такси.

В отличие от всех улетающих и прилетающих, у нее не было никакого багажа. Только небольшая дамская сумочка под цвет плаща. И лицо под капюшоном, измученное слезами, с припухшими глазами, полными искреннего горя и неженской решительности.

Почему я обратил внимание на эту девушку?

Наверно потому, что на ее лице, в отличие от других лиц сосредоточенно-безликой толпы, было слишком много эмоций. Бешеный коктейль из ненависти, ярости, отчаяния и растерянности. Странный, необычный своей смесью ингредиентов.

Я хорошо разбираюсь в людских настроениях. Без этого можно упустить, когда противник потерял контроль над собой и открылся - либо, когда он обрадовался, что увидел брешь в твоей обороне, и вот-вот нанесет туда свой удар. И этот калейдоскоп сильнейших переживаний на лице девушки привлек моё внимание.

Надо же, живая...

А я уж думал в этом городе все давно отошли в мир иной, оставив свои тела бесцельно кружиться в вихре никому не нужных дел и придуманных проблем.

А потом мой взгляд споткнулся об еще одну фигуру…

От толпы, собравшейся возле стоянки такси, отделился неприметный, худой человек. Настолько невзрачный и незапоминающийся, что его внешность сразу показалась мне подозрительной. Он был словно намазан волшебным маслом, с которого соскальзывала любая попытка запомнить блеклые черты лица или одежду, будто специально скроенную не для того, чтобы защитить ее владельца от пронизывающего осеннего ветра, а лишь чтобы привлекать к нему как можно меньше внимания.

Он шел за девушкой, изо всех сил стараясь, чтобы это выглядело естественно.

И у него это хорошо получалось.

Невзрачная, незапоминающаяся тень, текущая среди людей, просачивающаяся между ними легко, словно внутри серой одежды вообще не было плоти.

Но он перестарался…

Он был слишком хорош для того, чтобы я не обратил на него внимания. Для других, обычных людей он был бесплотным призраком. Для меня – странным явлением, слишком уж сильно старающимся скрыть свой интерес к заплаканной девушке в бежевом плаще.

И я пошел за ним, копируя его движения, двигаясь в том же ритме – разве что немного быстрее, чем он, сокращая расстояние между нами.

Он приближался к девушке, я приближался к нему. Две тени, с примерно одинаковыми навыками – это я понял практически сразу. Мы были с ним из одного теста, скорее всего, с похожей биографией. Только я, в отличие от него, преследуя цель, был приучен оборачиваться. А он слишком увлекся погоней за легкой добычей, забыв, что охотник и сам может стать жертвой, если сочтет себя всесильным и забудет о том, что на всякую силу всегда найдется другая сила…

Расстояния сокращались…

Он уже был в двух шагах от девушки, я – в полутора шагах от него…

И я увидел то, что ожидал увидеть.

В руке человека-тени мелькнула полоска металла, выскользнувшая из его рукава словно серебристая змейка. Интересное решение для ликвидации объекта. Уголовный анахронизм, почти забытый профессиональными киллерами в наш век высоких технологий. Так называемая заточка – напильник, обточенный до тонкой, острой и длинной иглы, подпиленной у основания рукояти. Короткий незаметный удар, металл входит в тело сантиметров на пятнадцать, после чего убийца движением кисти обламывает рукоять и уходит, унося ее с собой. Ни следов удара на теле жертвы - лишь небольшая дырочка в одежде - ни рукояти заточки, с которой можно снять отпечатки пальцев.

Жертва часто даже не может понять, что произошло – кольнуло что-то в районе спины, похожее на обострение межпозвонковой грыжи. Но почему так трудно дышать и темнеет в глазах? И ноги отказываются слушаться… Человек трогает рукой место, куда кольнуло, но крови нет – длинный клинок, пробив почку и кишечник, закупорил собой раневой канал. И даже медики, окажись они рядом, далеко не сразу поймут, что произошло…

А когда поймут, будет уже поздно…

Все эти мысли пулеметной очередью простучали у меня в голове, но никак не повлияли на мои действия. Человек-тень слегка отвел руку назад, готовясь нанести удар – но я перехватил его запястье левой рукой, кулаком правой коротко ударив по пальцам убийцы…

Заточка вылетела из его руки, зло звякнув клинком об пол и сломавшись у основания. Страшный инструмент смерти, жало ядовитой змеи, которое мне удалось вырвать за мгновение до смертельного укуса…     

А человек-тень среагировал на произошедшее профессионально. Он резко развернулся ко мне всем телом, но ни растерянности я не увидел в его взгляде, ни страха. Глаза редкого стального цвета без намека на какие-либо эмоции. И в движениях - только чистый функционал отлично тренированной машины для убийства…

Его ответный удар со второй руки был нацелен мне точно в сонную артерию, но я на автомате смог его заблокировать – и почувствовал, как мою ладонь словно пробил электрический разряд… Я успел схватить взглядом, что в левой руке у человека-тени был короткий керамбит, нож-коготь, которым так просто и легко можно выпустить кишки или перерезать горло…

Но убийце это было не нужно.

Целью был не я, а он провалил задание. Так что сейчас ему надо было просто убраться отсюда как можно быстрее. Я попробовал ударить его в лицо, но человек-тень ловко увернулся, юркнул между двух тучных туристов, замерших в шоке от увиденного - и исчез, словно плохой сон, приснившийся в забитом людьми зале ожидания аэропорта.

А я остался стоять, осознавая, что мой удар раненой рукой, поразивший пустоту, всё-таки нанес ущерб. Но не убийце, а бежевому плащу девушки, обернувшийся на звон упавшей заточки. Теперь через его подол цвета слоновой кости шла алая полоска моей крови, брызнувшей из раненой кисти. Осенний сюжет в японском стиле: на фоне входа в аэропорт стоит девушка с широко распахнутыми глазами и косым алым росчерком на светлой одежде…

Она перевела взгляд со сломанной заточки на подол своего плаща, и сразу же - на меня, зажимающего рану.

Наши глаза встретились.

Красивая…

И не дура.

Дура обязательно завизжала бы – это естественная реакция недалекого существа женского пола на неожиданный стресс без малейшей попытки проанализировать ситуацию. Кричи, когда страшно, когда не знаешь, что делать, когда мозг, и так не обремененный способностью размышлять, отключается, не в силах переварить нестандартную ситуацию. Увы, я не везучий человек в плане женщин – все дамы, с которыми меня сводила судьба, были непроходимыми дурами…

А эта лишь посмотрела в мои глаза, и тихо спросила:

- Вы мне поможете?

Глава 5

Вика

Это было больно.

Очень.

Словно в свежую, незатянувшуюся ножевую рану воткнули напильник, а потом резко его повернули.

Как он мог?

У нас с ним было всякое – и хорошее, и плохое. Когда он вылез наконец из болота, в которое сам себя загнал, он был благодарен мне.

Искренне благодарен.

Я хорошо это помню – его поцелуи, наши жаркие ночи, теплое дыхание на моей шее, когда он спал, а я боялась пошевелиться, лишь бы не потревожить его сон – и тихо улыбалась в темноте от счастья...

Правда, потом счастья становилось всё меньше и меньше…

Когда что-то исчезает, на его месте воцаряется Ничего.

Пустота.

Которую постепенно заполняет холод, ощутимый не телом.

Душой.

Человек вроде бы рядом с тобой, двигается, говорит что-то – а ты чувствуешь, что его уже нет. Тот, другой, любимый, ушел куда-то далеко, а ты ждешь и надеешься, что он вернется. Заглядываешь в знакомые глаза – и не видишь его. Того, чью жизнь вытащила фактически с того света, чей сон берегла, жертвуя своим во имя любви…

Я умею любить, я это знаю. Но когда твоя любовь не нужна, она съеживается внутри тебя, становится старой, сморщенной, некрасивой.

Неприятной.

Тягостной.

Словно носишь в себе чужое, инородное тело, которое мешает жить - но нет на свете такого хирурга, который вырезал бы эту опухоль, которая отравляет твои мысли и давит на сердце...

Но любой человек, страдающий от тяжкого недуга, надеется на излечение. И я, больная своей изможденной, токсичной любовью, втайне от самой себя верила в чудо. Ведь в те минуты нашего далекого счастья он, как и я, тоже мечтал о ребенке. Гладил меня по животу, говорил, что это священное место, колыбель природы, из которой выйдет настоящий воин, похожий и на него, и на меня. Наше общее произведение искусства, которое мы создадим вместе. Ничего, что не получается, великие шедевры создаются не сразу...

Надо отдать ему должное: он умел красиво и уверенно говорить, когда было нужно. Но тогда я чувствовала: его слова искренни, идут от души, от самого сердца…

И до сегодняшнего дня периодически проверяла себя лакмусовыми бумажками надежды – а вдруг…

Сначала часто, потом всё реже и реже.

Когда проверяла последний раз уже и не помню: два месяца назад? Три? Так, на всякий случай, умом понимая, что нас уже ничто не связывает, и уже не свяжет – но всё-так продолжая надеяться…

Но сегодня я получила от него страшный удар в самое сердце.

Лучше б просто убил.

Пусть даже больно и неумело.

Я бы не сопротивлялась.

Сама б горло под нож подставила, улыбнулась, и сказала напоследок «спасибо». И правда: зачем жить, если тот, кого любила, ушел навсегда, а тот, кто остался – уже совершенно другой человек, ненавидящий тебя так же искренне и неистово, как раньше любил?

Но вот так, напильником в рану – зачем? Что я сделала, чтобы нашу общую мечту, наше пусть ушедшее, но такое теплое прошлое выжгли дотла страшные слова, которых я точно не заслужила.

«Между нами всё кончено. Не звони мне больше. Документы на развод пришлю. Убирайся к черту из моей жизни. Со своим выродком разбирайся сама».

Эти слова написали те самые пальцы, что ласкали меня, гладили моё лицо и живот – колыбель нашей общей мечты, которую он теперь ненавидит так же незаслуженно, как ненавидит меня…

Я поняла, что еще немного и я сделаю что-то страшное.

С собой или с ним – не знаю.

Скорее с собой.

Мстить себе всегда проще, чем тому, кого когда-то любила…

И тогда я вдруг осознала, что стою перед зеркалом одетая и копаюсь в сумочке, проверяя, всё ли я взяла: оба паспорта, банковские карты, косметичка, второй телефон взамен разбитого…

Да, это я.

Это – моё.

Пока одна половинка меня сжигает себя в приступе безысходности, вторая уже приняла решение бежать. Куда угодно, лишь бы подальше от этого дома, насквозь пропахшего нашим прошлым, воняющим, как гниющая тина в заброшенном пруду.

И я ушла.

Бросила всё, что было мне больше не дорого.

Дом, когда-то бывший общим гнездышком, и вдруг ставший чужим и жутким, как развалины склепа.

Воспоминания о любви, которые безумно хотелось стереть из памяти – ах, если б их можно было просто удалить одним движением пальца, как файл из компьютера!

Осколки розовых очков, которые давили мне на голову последние месяцы - но я всё не решалась сбросить с глаз эту обузу, пока их не разбили прямо на моем лице…

С собой я взяла лишь самое необходимое: деньги, документы, и свои слезы. Казалось, невозможно такое, нет в человеке столько соленой воды, чтоб она лилась по щекам не останавливаясь. Подумалось, когда я выбегала за ворота нашего дома, что иногда в минуты самого страшного горя наша кровь превращается в прозрачные горячие капли, вытекающие из глаз, оставляя внутри нас густой алый осадок. И он высыхает, сжимая сердце и душу, превращая жизнь в средневековую пытку, и быстро становясь твердой коркой, непробиваемой для чувств, которые делают нас такими слабыми…

Я не хотела, чтобы Макс мог узнать куда я поехала, потому не стала вызывать машину. Впрочем, такси остановилось едва я подняла руку – хоть в этом повезло.

И с водителем – тоже.

- В аэропорт, - тихо попросила я, а шофер лишь бросил внимательный взгляд в зеркало заднего вида, и весь путь не проронил не слова. Иногда так немного нужно от людей, чтобы другие люди были им искренне благодарны.

Просто помолчать.

И получить за это молчание чаевые, превышающие стоимость поездки.    

В здание аэропорта я почти бежала, мечтая о том, что мой самолет уже ждет меня, и мне удастся купить билет в самый последний момент. Куда? Всё равно, лишь бы подальше от этого города, превратившегося в могилу для всего, что было мне дорого.

Вот они, стеклянные двери, желанные ворота в другую жизнь, о которой я пока не имею ни малейшего представления, в которых отражаюсь я - бежевый лепесток, оторвавшийся от прекрасного цветка с безжалостным приговором «не любит…»

И тут за своим отражением я увидела тень.

Слишком быструю, чтобы быть случайной.

Тень явно двигалась за мной, стремительно сокращая расстояние… - и я обернулась, вдруг разом поняв, что мой самолет уже меня не дождется. Неужели Макс наконец решился, и купил мою жизнь, хоть я была полностью уверена, что у него не хватит на это духа?

Ладно, если я права в своих догадках, наверно так даже лучше. Надеюсь, что эта сделка обошлась ему подороже, чем покупка одного дуба сорта «Мидзунара», привезенного из Японии. Просто обидно на пороге смерти осознавать, что твоя жизнь стоит дешевле какого-то дерева.

В руке человека, похожего на гибкую тень, блеснуло что-то.

Ну, вот и всё.

Машинально прикрываю живот рукой, осознавая при этом, что вряд ли смогу защитить самое ценное, что взяла с собой – своего ребенка. Жаль, что ему не придется увидеть этот мир, в котором хорошего наверно больше, чем плохого…

Хотя в моей жизни, к сожалению, плохое всё же победило…     

Даже как-то легче стало от осознания, что не придется больше тащить в себе груз, с каждой слезинкой становящийся всё тяжелее и тяжелее. Ерунда это всё, что от слез становится легче. Облегчение приходит, когда слезы заканчиваются. Иногда – вместе с тобой…

Но внезапно рядом с человеком-тенью появилась коренастая фигура в камуфляжной куртке – а потом всё произошло очень быстро. И вот человек в куртке, нахмурив брови, зажимает рану в руке, а гибкой тени уже нет рядом с ним. И ясно, что если б не этот несимпатичный тип в пятнистом камуфляже, то не его, а моя кровь капала бы сейчас на сломанное длинное шило, явно предназначавшееся мне, а теперь беспомощно валяющееся на мраморном полу.

Наверно надо было бы как-то помочь раненому человеку, но я стояла, словно в ступоре. Порой головой понимаешь, что нужно делать, но тело отказывается подчиняться. Не хочет снова возвращаться в мир, полный жестокости - лишь словно не мои губы шевелятся, вместе с выдохом выпуская наружу несусветную чушь, за которую мне потом будет наверняка стыдно.

- Вы мне поможете?

Он усмехнулся. И сказал неожиданное.

- Извините. Я испачкал ваш плащ.

А потом открыл карман на рукаве, выдернул оттуда жгут, одним движением перетянул свою руку выше локтя и сказал:

- Пошли.

Повернулся - и направился к стоянке такси.

Мне ничего не оставалось как последовать за ним, собирая мысли в голове, словно рассыпавшуюся мелочь из разбитой копилки. Мой привычный мир, похожий на корабль, до предела нагруженный проблемами, продолжал тонуть – и мне, чтобы сохранить остатки разума, как и любому утопающему, необходима была соломинка. Пусть даже такая – небритая, с чертами лица, словно вырубленными из камня, и внимательными глазами, которые словно искали в тебе недостатки - и находили их постоянно, к счастью, не озвучивая результаты своих находок.

И пока я собирала в кучу свои мысли с весьма незначительным номиналом, этот человек в камуфляже подошел к машине, возле которой стоял водитель-бомбила, крутя на пальце ключи.

- Застрахована?

- Что? – вылупил глаза водитель.

- Извини, - сказал мой камуфлированный спаситель, после чего шевельнул плечом – и шофер согнулся, словно у него прихватило живот. Спаситель же аккуратно снял у него с пальца ключи, сел в машину и рявкнул оттуда:

- Тебе особое приглашение нужно?

«Я к такому общению не привыкла» - моментально всплыла в голове мысль, едва не трансформировавшаяся в слова. Но мне всё-таки хватило мозгов не озвучить ее – и взамен призом пришла вторая, более здравая: «Значит, придется привыкнуть, если хочешь жить».

Этот мужлан в камуфляже был совсем из другого мира, словно вывалился из иной вселенной, для меня чуждой и незнакомой. Но я своим женским чутьем поняла еще в первую секунду после того, как взглянула в эти глаза, спокойные и бесстрастные, как у охотящегося снежного барса: если кто и поможет мне, то только он. А окончательно осознала лишь когда села в машину, которую он отобрал у другого человека так же легко и естественно, как я крашу губы.

- Но ведь можно было взять такси… - робко пролепетала я.

- Можно, - кивнул он, резко вдавливая педаль газа. – Тогда дубль завалил бы тебя через пару минут, поравнявшись с такси на ближайшем светофоре.

- Дубль?

- Ага. Второй киллер, дублирующий первого на случай, если он облажается.

- С чего ты…

Договорить я не успела.

Пуля, пробив заднее стекло, ударила в торпеду, расколов панель дешевой магнитолы.

- Дилетанты, - фыркнул мой спутник, резко бросая машину вправо и выжимая газ до пола.

Автомобиль взревел двигателем, словно раненый бык на арене корриды, и рванул вперед, виляя между другими машинами, соблюдающими более вменяемый скоростной режим.

- Тут же везде камеры, - простонала я, вспомнив сцену из какого-то боевика, где бравые полицейские перегородили дорогу автомобилями, прячась за капотами и целясь в преступников из ружей и автоматов.

- Это точно. И сейчас для тех, кто за ними наблюдает, будет неслабое шоу.

Я не поняла к чему он это сказал, как вдруг мой спаситель резко крутанул руль.

Машина, визжа покрышками по асфальту, развернулась на сто восемьдесят градусов – и рванула вперед, навстречу движению… и серому спортивному автомобилю, едущему прямо на нас!

Я и не думала, что это настолько страшно, когда ты летишь навстречу другой машине, и понимаешь – никто не свернет. Ни твой водитель, ни тот, чей пассажир сейчас, высунув руку из окна, целится из пистолета прямо тебе в лицо…

И вдруг меня отпустило.

Будто оборвалась струна, которую столько лет какой-то сумасшедший музыкант натягивал всё сильнее и сильнее.

Я прямо ощутила внутри себя этот хлопок, и уже потом увидела маленькое отверстие в лобовом стекле с расходящимися от него во все стороны многочисленными маленькими трещинами.

А еще через долгое мгновение длиной в вечность серый спортивный автомобиль вдруг резко свернул в сторону, ударился об отбойник, взлетел вверх – и, вспыхнув в воздухе, огненным шаром упал на другую сторону дороги.

Глава 6

Макс

Теплое море копошится в двух шагах от моих ног. Шуршит галькой, словно игривый кот обрывками газет, возится в песке, делает вид, что он совершенно безобидное, домашнее животное.

Настроение у него сейчас такое, видите ли.

Игривое.

Оно даже, если что, сейчас может пустить в свою зону комфорта, разрешит почесать верхушки своих маленьких волн, пощекочет шею, поделится теплотой, которую накопило пока солнце было в зените…

Надолго ли оно такое покладистое?

Стоит подуть ветерку, который ему не понравится, набежит пара-тройка туч, ненадолго закрывших светило – и сразу же его настроение изменится на прямо противоположное.

В ярости оно начнет хлестать берег этими же самыми ласковыми волнами, вмиг превратившимися в ревущих чудовищ, примется ломать шезлонги, которые не успели убрать работники пляжа, и, возможно, потребует человеческих жертв, сожрав какого-нибудь туриста, самонадеянно решившего поиграть с разгневанным морем. 

Зои – такая же.

Ласковая, домашняя, уютная.

Прижмется теплым плечом, заглядывая в глаза – и понимаешь, что вот она, женщина, которую ты всегда ждал подсознательно, не признаваясь в этом самому себе, твоя половинка, неразрывная часть тебя. Оторви ее, выдерни из жизни – и всё. Ничем не заполнить эту черную, зияющую пустоту, ибо другие женщины - это лишь временные повязки на незаживающей ране. Думаешь, что они лечат. Но через сутки оторвал с кровью, выбросил – а рана всё такая же, как и была.

Зои – другая.

Не такая, как все. Совсем не такая. Целительный бальзам для израненной души и мятущегося сердца. Горячая Африка, согревающая тело, которое колотит нервная дрожь. Ее лучи расслабляют, заставляют забывать обо всем, кроме нее, и тогда ты искренне веришь: да, тебе повезло. Да, тебя любит самая прекрасная женщина на свете. И это ли не счастье, о котором мечтает каждый человек на планете?

Но бывает, что Зои преображается мгновенно. От слова, от взгляда, от мысли, пришедшей ей в голову совершенно независимо от тебя…

И вот уже нет больше той нежной сбывшейся мечты, чьи мягкие волосы ты только что гладил.

Бушующее море с неженской силой швыряет в стену вазу с цветами, которые ты принес, и брызги жалящих осколков только что разбитого, иллюзорного счастья хлещут тебя по самолюбию, которое ты так старательно выращивал в себе.

И встать бы с кровати, да отвесить пощечину – но не получится с Зои как с Викой. Не свернется она клубочком на полу, и не заплачет, прикрывая лицо руками. Скорее, схватит что потяжелее, а может и поострее, и ударит, не раздумывая, в ответ, куда попадет. Было уже раз такое, чудом не в глаз прилетело статуэткой из фальшивого мрамора. Хорошо, что успел заслониться. До сих пор на ладони белесый шрам напоминает о том, что раздавать пощечины шторму не только бесполезно, но и опасно.

И ведь тянет к ней, несмотря на ее характер.

И бросить бы – а никак.

Словно цепями примотала к себе.

Дергайся, не дергайся – бесполезно, только лишний раз устанешь от тех жалких попыток освободиться.

От осознания этого на душе мерзко. И сладко одновременно. Потому, что знаешь - любой шторм рано или поздно закончится, и ты снова войдешь в это теплое, нежное море, таящее в себя скрытую ярость. И от мыслей об этом внутри разливается сладкая истома предвкушения. Нужно только подождать немного.

Совсем немного.

Наверно немного…

Она так и сказала:

- Жди. А лучше исчезни ненадолго. Так будет лучше для тебя. А мне нужно подумать.

И ушла в ванную, пройдя прямо по осколкам вазы, жалобно хрустящим под подошвами ее туфель.

А я остался в роскошном номере гостиницы совершенно не представляя, что мне делать дальше. Решил вот пойти на пляж, и теперь сижу, тупо глядя на горизонт, зависший над морем, и в который раз уже заезженной пластинкой гоняя в голове вопрос «во что же Зои меня втянула?»

И ответ вроде бы очевиден, но честно ответить на него страшно…

Банковская система – великое изобретение человечества. После звонка Зои мы поехали в банк, где мой персональный менеджер без разговоров перевел куда-то очень серьезные деньги.

Зои знала куда.

Я – нет.

И не хотел знать.

У меня было одно желание: чтобы вся эта история с Викой поскорее закончилась.

Но она, похоже, только началась…

Из банка мы сразу поехали в аэропорт, Зои сказала «так надо». Самолет – еще одно великое изобретение человечества, позволяющее всего за несколько часов улететь из мрачного, душного, наполненного проблемами мегаполиса, в мир солнца, пальм и лазурного моря.

И вот теперь я сижу возле него, и думаю - зачем люди платят немалые деньги чтобы прилететь сюда, неделю поплескаться в соленом коктейле, замешанном на песке, грязи, медузах и кусачем планктоне, а после улететь обратно, убеждая себя, что купили кусочек счастья? Ведь вкусно поесть, искупаться в бассейне и позагорать можно и дома, и всё это гораздо дешевле? Может, эти люди надеются, что хлопотные сборы, изматывающие перелеты, и пляжный воришка, укравший кошелек из сумки, оставленной под шезлонгом, отвлекут их от личных заезженных пластинок в головах?

Но, похоже, зомбирование себя предполетной суетой - не мой метод. Я бы с радостью отдал немалые деньги, чтобы проклятое «во что же Зои меня втянула?» стерлось из моей головы. Сижу вот, смотрю на море, и поневоле приходит мысль, что если сейчас встать, и, не снимая одежду, просто пойти прямо, никуда не сворачивая, то в конце пути обязательно будет желанный покой и полное освобождение от всех проблем…

Но – страшно.

Жуткая на самом деле штука жизнь, когда от рождения и до самой смерти ты каждый день выбираешь наименьший страх из предложенных.

Вот и я, выбрав, сижу, глядя как медленно сгущается вечер над лазурной бездной.

Жду, когда зазвонит телефон, и Зои что-нибудь скажет.

И думаю о том, правильный ли выбор я сделал.

Ибо ожидание надвигающегося ужаса практически всегда страшнее самого ужаса…

Глава 7

Зои

Мужчины – никчемные существа.

Это аксиома, не требующая доказательств.

Они строят из себя альфа-самцов, качают мускулы, испытывают себя в драках, унижают женщин – и всё это с одной целью: доказать себе, что они сильнее нас.

Потому, что подсознательно боятся той силы, что сокрыта в каждой из нас.

Сильному не надо никому ничего доказывать.

Это слабый пытается унизить того, кто позволяет ему делать это, тем самым возвышаясь в собственных глазах.

А еще они врут.

Нам, друзьям, клиентам, себе.

Постоянно.

Мерзкие, никчемные существа, на которых ни в чем нельзя положиться.

Стискиваю зубы, загоняя внутрь себя слезы, готовые вот-вот скатиться на ресницы. Стоять, сучка, не сметь! Слезы – это или слабость, или оружие. Средство выпустить наружу эмоции, которые не можешь использовать, либо способ получить от мужчин то, что тебе нужно. Эмоции нужны мне сейчас как хлыст для ленивой лошади, чтоб голова лучше работала. А так называемого мужчину я выгнала проветриться, чтобы своим нытьем не мешал думать.

А подумать было над чем.

С тем человеком я познакомилась давно и случайно, в клубе, под музыку выносящую барабанные перепонки и делающую мозг стерильным как сморщенные бахилы хирурга. Легкий, ни к чему не обязывающий двухдневный роман закончился так же спонтанно, как начался, оставив после себя смутные воспоминания, телефон в электронной записной книжке, и слова «звони, если вдруг захочешь развлечься или стереть кого-то из твоей жизни».

Сначала я подумала, что это очередной дешевый понт начинающего альфа-самца. Но потом, когда через несколько месяцев одна стерва перешла мне дорогу, я позвонила. Чисто по приколу, не более. Девяносто девять процентов неверия, и одни процент на «а вдруг?» Очень уж та тварь меня выбесила.

Сумма оказалась приличной, но мне было сказано: первый заказ оплачивается только после его выполнения. Я в шутку спросила: а если я не заплачу̀? Мне так же в шутку голос в трубке ответил: не плати. Тогда два клиента просто будут отработаны в качестве бесплатной тренировки.

Первый – твой.

Второй – ты.

А на следующий день ту стерву сбила машина.

Насмерть.

Машина оказалась в угоне, ее нашли через три квартала от места происшествия. Разумеется, без водителя, которого так и не разыскали – я внимательно следила за новостями.

А мне на телефон пришло СМС с номером счета на который я перевела деньги очень быстро.

И на этом всё. Я больше не звонила по тому телефону без малого три года, и мне никто с него не звонил…

Я даже стала забывать о том, что он есть у меня в контактах.

А вчера – вспомнила.

И позвонила…

- Вы хотите оформить заказ на подарок? – спросил меня милый женский голос, судя по чистоте и уровню в интонации чисто человеческого участия - автоматический. И пока я соображала, что ответить, добавил: - Если да, сообщите данные того, кому Вы хотите отправить Ваш подарок.

Сначала я подумала, что ошиблась номером. Проверила: нет – номер был верный. Просто, похоже, мой давний любовник стал работать более профессионально, и теперь данные о потенциальных «клиентах» собирала какая-то машина.

И я сообщила данные Вики.

- Ждите, с Вами свяжутся, - сказала механическая девица.

И отключилась.

Ждала я недолго.

Минуты три.

И вот, на телефон пришло смс.

Номер банковского счета.

И сумма, от вида которой я почувствовала, как веки давят на края глазниц. Да, мой давний скоротечный любовник за прошедшие годы явно нагулял аппетит, и теперь не разменивался на дешевые кровавые заказы…

Но на этот раз платила не я, а Максу надо было немного, чтобы принять решение. Я - и чуть-чуть того нектара, которого требовало его тело. Человек «в завязке» сродни альпинисту, зависшему над пропастью на старой, местами протертой веревке. Одно неверное движение, ненадежная нить обрывается, и тот, кто твердо решил выбраться из бездны, снова летит в нее…

Мужчины так слабы и предсказуемы, что порой их даже немного жалко.

Раздражающе жалко.

Примерно, как старую, некогда красивую, но противно скрипящую лестницу в доме твоей юности. Идешь по ней, морщишься от жалобных стонов под каблуками туфель, и думаешь о том, что скоро ее придется заменить на новую. Просто ради собственной безопасности, пока какая-нибудь из сгнивших ступенек не подломилась под твоей ногой…

А после перевода денег пришло еще одно смс с неизвестного номера. «Заказ оплачен, подарок уже в пути. Приятного путешествия к морю».

Намек был понятен…

Макс не сопротивлялся. К морю так к морю, поехали, не вопрос. Из него словно стержень выдернули. А был ли он вообще, тот стержень? Вряд ли. Ну, что ж. Всё, что делается – к лучшему. Безвольной скотиной проще управлять. Да и забить ее потом, когда она станет ненужной, проще. Благо инструмент имеется.

Наверно имеется…

Я ждала, что результат будет быстрым, как в прошлый раз, но увы. Мы с Максом уже второй день торчали в райском местечке у моря, который начал мне казаться адом: от своих мыслей не спрячешься в благоухании роз и шорохе прибоя, рвущихся в наш номер из открытого окна…

- Ну, что там?

Вопрос Макса был настолько дурацким, что я не выдержала. И вот ваза с пошлыми цветами, которые зачем-то притащил этот дегенерат, летит в стену – и очень красиво разлетается на звенящие осколки.

На стене – мокрое пятно, на полу – сломанные цветы, усыпанные стеклянными алмазами, переливающимися под сиянием солнечных лучей, проникших в окно. Почему-то от этой картины мне становится немного легче. Всё прекрасное, живое, совершенное имеет свойство умирать, сто̀ит лишь чьей-то решительной руке приложить к этому немного усилий. Пока ничего не произошло, мы далеко, стопроцентное алиби обеспечено. А если вдруг ничего не получится… Что ж, найдутся и другие способы устранить проблему. Ведь во мне и правда зародилась новая жизнь. И чтобы обеспечить ей достойное будущее, я пойду на всё…

Правда, раздражало аморфное тело, развалившееся на кровати с бокалом янтарной жидкости.

Оно пока держалось.

Говорило, что ему нужно просто немного пригубить для тонуса, но уже было понятно: веревка вот-вот перетрется о край пропасти…

- Жди, - сказала я. - А лучше исчезни ненадолго. Так будет лучше для тебя. А мне нужно подумать.

И ушла в ванную.

Мне было необходимо смыть с себя липкую тревогу прошедших часов, дать морального пинка самой себе, осмелившейся поддаться панике и потерять над собой контроль, успокоиться под струями контрастного душа, собраться с мыслями…

Но успокоиться не получилось.

Едва я закрыла за собой дверь ванной, как экран телефона озарился светом, подсветив изнутри новое СМС с очередного неизвестного номера:

«Доставка Вашего подарка задерживается. Мы сообщим Вам как только он будет доставлен клиенту».

Глава 8

Вика

Это был несказанно прекрасный сад.

Настолько красивый, что словами не выразить.

Над многочисленными цветами, неестественно пышными, словно искусственные бутоны свадебного кортежа, висели толстенькие шмели, похожие на солидных господ в ресторане, задумчиво выбирающих, какое из замечательных блюд им сегодня отведать. Вдоль роскошных клумб сновали разноцветные стрекозы, будто официантки в красивых платьях, готовые подсказать шмелям на какой цветок им лучше приземлиться.

Под одним из неимоверно красивых кустов деловито возился симпатичный енотик. То ли искал дождевых червей, то ли ухаживал за растением – в эдаком сказочно-волшебном саду наверняка было возможно и не такое.

Чуть поодаль, за буйным калейдоскопом прекрасных растений, раскинулся пруд с розовыми кувшинками, каждая из которых была похожа на сердце, не выдержавшее испытания окружающим великолепием, и красиво разорвавшееся от невыносимого восхищения. Над прудом, словно полупрозрачный шарф невесты, повис легкий туман, почти невидимый, слегка колышущийся, придающий окружающему пейзажу некую волшебную загадочность.

Этот изменчивый туман мешал рассмотреть что-то белеющее на другом берегу пруда, наполовину утонувшее в красивой, яркой зелени, обрамленной распустившимися цветами. Нечто выбивающееся из стройной картины окружающего великолепия, вносящее легкий диссонанс в это царство идеальной, совершенной красоты – и оттого притягивающее внимание.

И вот уже взгляд не радуют ни прекрасные цветы, ни милые насекомые, ни нежные лучи солнца, запутавшиеся в малахитовой листве… Капризное внимание приковано к белому пятну, которое туман скрывает словно нарочно, будто пытаясь сохранить от чужих глаз какую-то тайну…

Но вот налетевший порыв теплого ветерка мягко отодвигает в сторону дымку, зависшую над прудом – и становится видно, что на другом берегу стоит очень красиво выполненное мраморное надгробие, украшенное гвоздиками, искусно вырезанными по камню. Два мраморных цветка будто склонились над фотографией, врезанной в надгробие, но с этого берега невозможно разглядеть лица того, кто на ней изображен – видно лишь смазанное пятно, в котором угадываются смутно знакомые черты…

И вот уже близко узнавание, и сердце бешено колотится в груди в предвкушении раскрытия тайны фотографии… Но неумолимый туман, на этот раз более густой чем прежде, вновь возвращается на свое место, и непроницаемой завесой воцаряется над прудом, постепенно заволакивая своей густой вуалью прекрасный сад с грустными увядающими цветами…

- Ты плачешь?

Невеселая картина сада, только что цветущего, и вмиг превратившегося в унылый символ умирающей природы, смазывается – и сквозь узкую щелку между ресницами начинает постепенно проступать другая реальность.

Стена, сложенная из бревен.

Голова оленя с ветвистыми рогами, словно растущая из этой стены.

Под ней – два перекрещенных ружья, висящие на крючьях. Еще одна картина смерти, но на этот раз не во сне, а наяву.

- Где я? – спрашиваю - и не узнаю своего голоса. Слишком тихого, надтреснутого, словно неуверенную короткую мелодию исполнили на бракованном пианино.

- В безопасности. Но тебе пока лучше не шевелиться.

Мне знаком этот голос.

Пытаюсь напрячь память, вспомнить, где я его слышала – но в следующее мгновение это становится не нужно, так как мой невидимый собеседник появляется в поле зрения и осторожно садится на край кровати.

Я знаю этого человека.

Моя память, очнувшаяся от неприятного сна, услужливо преподносит картинки из прошлого, словно фотографии из альбома, который был засунут в самый дальний угол шкафа, чтобы поскорее о нем забыть.

- Почему?

Говорить не то, чтобы больно. Скорее, трудно, словно на грудь положили каменную плиту, смявшую ребра и легкие. А еще каждое произнесенное слово отдается ниже, будто кусок той плиты откололся и острым краем давит на живот.

- Ты была ранена, - говорит мой спаситель. – В нас стреляли. Пуля пробила лобовое стекло автомобиля, от этого изменила направление, и ударила в сумочку, которую ты держала на коленях. Прошила ее вместе с телефоном и портмоне, и застряла в пачке визиток. Можно сказать, тот случай, когда твои многочисленные знакомые спасли тебе жизнь.  

- Но… если пуля не во мне… почему так больно?

Мой спаситель помрачнел, отвел взгляд.

- Видишь ли… У пули, попавшей в препятствие, есть так называемое запреградное действие. Например, если она бьет в бронежилет и застревает в нем, то ударная волна, проникшая дальше, может переломать человеку ребра. В твоем случае роль бронежилета сыграли сумочка, телефон и визитница.

Он замолчал, опустил голову.

- Продолжай, - попросила я. – Хочу знать, что со мной.

- Хорошо, - вздохнул он. – Ты имеешь на это право.

И рассказал всё.

Про моё сиденье в машине, залитое кровью.

Про меня, отключившуюся от страшной боли.

Про частную клинику, где из меня, так и не пришедшей в сознание, вычистили то, что не до конца выбила пуля.

Про охотничий домик за городом в лесу, который он снял через каких-то знакомых на чужое имя. И про машину, которую сжег в этом лесу, а потом то, что осталось, утопил в болоте.     

- Зачем такие предосторожности? – спросила я, отгораживаясь неважными для меня словами от страшного, пытаясь не пустить его в свое сознание…

- Тебя дважды пытались ликвидировать, - сказал он спокойно, словно говорил о погоде. – За что – не знаю, но, думаю, это неправильно, когда молодую женщину хотят убить. 

- Но почему ты помогаешь мне, совершенно незнакомому человеку?

Он пожал плечами.

- Я верю в Предназначение. Просто я стоял около аэропорта и думал о том, зачем я прилетел в город, где никому не нужен. И тут увидел тебя, и того убийцу. В мире ничего не происходит случайно. Ну и, если взялся помогать, нужно делать это до тех пор, пока не выполнишь свою миссию.

- А как ты узнаешь, что она выполнена?

Он внимательно посмотрел на меня.

- Очень просто. Я стану тебе не нужен.

Он был совершенно не в моем вкусе.

Резкие черты, словно вырубленные из камня.

Цепкий, холодный взгляд.

Практически полное отсутствие мимики – только губы шевелятся, когда он говорит…

Я же люблю живые, ухоженные, улыбающиеся лица. Я к таким привыкла.

А этот человек был не из моего мира. Другого, пугающего. Из вселенной страшных интернет-новостей про стрельбу, взрывы, войны, убийства, которые я всегда старалась переключить на что-то позитивное.

Но сейчас моя жизнь вдруг резко превратилась в такую вот страшную новость. И если б этот человек случайно не оказался рядом, я бы уже давно была мертва вместе с… нет, нет, пожалуйста, нет!

Не надо думать об этом!

Нельзя!

Кто-нибудь, прошу, переключите мои мысли, мою жизнь на другой канал, где люди любят и смеются – и я улыбаюсь вместе с ними, радуясь нашему общему огромному счастью, одному на всех…

- Ты нужен мне, - сказала я, изо всех сил стараясь не разрыдаться. – Пожалуйста, не бросай меня. Иначе…

Я не смогла договорить. Слезы потекли из меня против воли, тело сотряслось в рыданиях, от которых тупая боль внизу живота резко кольнула, превратившись в острую.

- Тебе нужно спать, - сказал он. - Много спать. От твоей болезни сон – лучшее лекарство.

В его руке словно из ниоткуда появился шприц-тюбик – я такой видела только в кино. И не успела я слова сказать, как мой спаситель уже сделал мне укол, быстро воткнув в плечо тонкую иглу.

- Но как же… - всхлипнула я.

- Спи, - перебил он меня. – Поговорим после.

И встал с кровати.

Я хотела еще что-то сказать.

Наверно, нечто гневное, на тему, что нельзя решать за меня когда мне спать, а когда плакать – но мягкая, теплая волна уже несла меня к берегу, залитому лазурным прибоем. И последней мыслью перед тем, как я окунулась в дивный мир без страха, горя и жутких могил, притаившихся в листве, была о том, что я так и не спросила имени человека, подарившего мне жизнь во второй раз…

Глава 9

Виктория

Просыпаюсь.

И не понимаю где я.

Над головой - какие-то доски, потемневшие от времени и въевшейся копоти. Две из них слегка разъехались в стороны, и между ними висят обрывки разорванной паутины…

А рядом с ними деловитый паучок старательно плетет новую. Наблюдаю за ним, одновременно восстанавливая в голове цепочку событий, которые привели меня в это место, пропахшее старым деревом и свежей болью.

Удивительно.

Я вспомнила всё – и я не плачу, хотя сердце разрывается от осознания произошедшего.

Я потеряла ребенка, которого так долго ждала. Мой предыдущий сон оказался вещим: моя жизнь не превратилась в цветущий сад. Теперь, среди увядших роз и кувшинок моей души навечно поселилась могила с фотографией, на которой не разобрать лица.

Но мой ребенок не просто умер.

Его убили.

Причем вместе со мной.

Я ясно чувствовала сейчас: меня, той, что была раньше, больше нет.

Я умерла в той машине вместе со своим нерожденным сыном. Или дочерью. Мне теперь никогда не узнать кто это был, кого я носила под сердцем.

Но слез нет.

Внутри меня, в том месте, где сначала была столь желанная мною жизнь, а потом боль – ничего.

Пустота.       

Из меня, словно из трупа в морге, вынули внутренности, и забыли положить их обратно.

От бывшей Вики, умевшей смеяться и плакать, радоваться и огорчаться, жить на всю катушку и работать на износ, осталась лишь оболочка, наполненная пустотой, лишенная даже слез…

Так зачем мне теперь жить?

Мужа у меня больше нет, и я не хочу думать, имеет ли он отношение к произошедшему, просто боюсь думать об этом.

Ребенка – нет, и об этом мне тоже страшно вспоминать, так как если не запретить себе думать об этом, то я вполне могу последовать за ним, но не по чужой, а по своей воле.

Прошлой жизни – тоже нет…

Хотя была ли она в последние месяцы, эта жизнь? Или же умерла раньше меня, и я просто по глупости пыталась реанимировать отношения, которые уже разложились и отвратительно воняли, а я не замечала этого.

Или не хотела замечать…

Пока я лежала, глядя в потолок, паучок закончил свою работу. Прошелся по ней, проверил на прочность созданное им творение, и завис в середине нее, замер, ожидая добычу. Неожиданно пришла мысль, что этот крохотный паучок сильнее меня. Всё, что есть у него в жизни, это его паутина. Кто-то разорвал ее, лишив единственной ценной для него вещи. Но он не думает о том, чтобы заползти в камин и сгореть заживо. Он просто тут же начинает плести новую паутину…

Какие-то странные приглушенные хлопки отвлекают меня от размышлений. Хлопает за бревенчатой стеной, на которой ковром растянута медвежья шкура.

Осторожно пытаюсь подняться…

Получается.

Боль внутри меня затаилась, словно хищник в засаде. Я чувствую ее, ощущаю кончики ее когтей внизу живота, но двигаться они не мешают.

Осторожно сползаю с кровати, нарочито грубо сколоченной из досок. Видно, что домик строили с умом, из недешевых материалов – я в этом разбираюсь - просто стилизовали под охотничью избушку.

Интересно, откуда у моего спасителя деньги на аренду такого домика? Он не производит впечатления миллионера. Хотя в наше время нищие одеваются в поддельные костюмы «от кутюрье» и ездят на арендованных машинах, а миллиардеры ходят в футболках и засаленных шортах. Так что по одежде судить о состоятельности человека как минимум некорректно.

Встаю, делаю шесть осторожных шагов, открываю тяжелую дверь…

И сразу концентрированная осень бросается мне в лицо - запахом прелой листвы, водяной взвесью, повисшей в воздухе после только что прошедшего дождя, деревьями, одетыми в желто-красные наряды, травой изумрудно-пшеничного цвета…

Я вдыхаю запах увядающей природы – и понимаю, что боль, скорчившаяся во мне, свернувшаяся, готовая к броску, немного расслабляется и засыпает, словно хищник, понявший, что сегодня ему не видать добычи.

А хлопки продолжаются. Там, впереди, за деревьями…

Иду туда, на звук.

Зачем?

Просто любопытно что там. Мы, женщины, такие. Если что-то не вписывается в наше представление о том, как должно быть, нам обязательно надо знать почему оно не вписывается – хотя по большому счету это знание нам совсем не нужно. Интересно, сколько первобытных женщин погибло из-за того, что им было очень интересно посмотреть, кто это там так мило мяукает за порогом пещеры?

Идти пришлось недолго.

Он стоял за развесистым дубом спиной ко мне.

Руки перед собой.

В руках - пистолет с длинным дулом.

Кажется, это так называется. Или стволом. Я не разбираюсь. Всегда ненавидела оружие, придуманное с одной лишь целью - лишить кого-то жизни. Прекрасного подарка, который нужно беречь как зеницу ока, а не отнимать по собственной жестокой прихоти…

Но сейчас во мне что-то сломалось.

Вернее, во мне сломали…

Когда тебя пытаются убить один раз, это может быть случайность. Может, ошиблись, хотели стереть с лица земли не тебя. А может, просто показалось, мало ли. Кто-то выронил длинное шило, и оно сломалось от удара об асфальт, а ты навоображала себе невесть что.

Может, я так бы и думала после первого покушения – люди склонны беречь себя от психологических травм, отгораживать от неприятного, в том числе и ложью. Но когда тебя пытаются уничтожить дважды, случайностью это уже не объяснишь. И если произойдет третий раз, что мне делать? Как защититься от убийцы, если моего спасителя не будет рядом?

Хлопок.

Еще хлопок.

Пистолет зло дергается в его руках, и очередная монета, разбитая пулей, улетает в траву. Он их много насовал в трещины коры дерева, стоящего метрах в двадцати от него. Но с каждым выстрелом монет становится на одну меньше.

- Не стой за спиной. Не люблю, - сказал он не оборачиваясь. Надо же, услышал, хотя я очень старалась идти тихо, не шурша опавшей листвой.

- Где ты взял оружие? - спросила я, становясь рядом.

Он усмехнулся уголком рта.

- Жизнь похожа на компьютерную игру. Если тебе необходим какой-то дефицит, нужно лишь знать где сидит торговец, который продаст тебе редкий товар.

- Научи меня, - попросила я.

- Научить чему?

- Стрелять. Так же, как ты.

- Зачем?

Он посмотрел на меня с недоумением, даже пистолет опустил.

- Как сам то думаешь? – слегка зарычала я. – Они убили моего ребенка, чуть не убили меня! Не знаю кто это сделал, понятия не имею за что, но, думаю, они не остановятся и попытаются убить меня снова.

- Они не остановятся, - кивнул он. – Я видел в интернете фото после той аварии, где их машина сгорела. И заметил обожженную руку мертвеца, торчащую из-под обломков. При этом огонь не тронул татуировку на предплечье. Там была набита голова синего орла. Это знак международного клана наемников. Тебя заказали. Как думаешь, кто мог желать тебе смерти настолько, чтобы оплатить услуги профессиональных убийц? Стоят они очень недешево. Муж? Конкуренты?

Я покачала головой.

- Мой муж – это бодрящаяся безвольная тряпка, строящая из себя супермена. К тому же, трусливая тряпка. Деньги у него есть, но он никогда на такое не решится. Конкуренты – вряд ли. Мне кажется, для того, чтобы заказать чью-то жизнь, рискуя потерять всё, нужны очень веские причины. А я таких поводов никому не давала, потому что стараюсь поступать с людьми так, как хотела бы, чтобы они поступали со мной.

- Иногда такое отношение людей бесит больше, чем открытая вражда, - заметил мой спаситель. – Но, как бы там ни было, наемники не успокоятся, пока не выполнят заказ. Это для них дело чести.

- Тем более! - топнула я ногой. – Я не хочу подыхать как корова, которую привели на бойню! А еще я хочу найти тех, кто меня заказал, и отмстить за смерть своего ребенка!

На этот раз в его взгляде появилось нечто вроде уважения.

- Хорошо, - сказал он. – Держи.

И протянул мне пистолет.

- Это итальянская Беретта девяносто два с глушителем. Для женщины пистолет тяжелый, но ты вроде не из неженок. Ноги расставь вот так, руки держи перед собой, дыши спокойно.

Он обнял меня сзади, взял мои руки в свои, помогая прицелиться. Но мой взгляд зацепился не за мушку, о которой он говорил мне на ухо, а за его руки. Перевитые венами, настоящие, мужские, в которых мои утонули, словно устрица в раковине.

И вдруг я осознала: именно сейчас, когда он обнимает меня с, так сказать, педагогической целью, я ощущаю себя в полной безопасности. Словно эти грубые и сильные мужские руки отгородили меня от всех ужасов внешнего мира, и полностью задушили боль, затаившуюся во мне. Как физическую, так и душевную…

- Я даже не знаю, как тебя зовут, - тихо проговорила я.

Но он услышал.

- Иваном зовут, Виктория Андреевна. Я твои документы просмотрел пока ты была без сознания. Не отвлекайся, если действительно хочешь научиться. Плавно тяни за спусковой крючок, одновременно выдыхая. Нужно чтобы выстрел произошел на середине выдоха, тогда пуля с высокой вероятностью попадет в цель.

Разумеется, я промазала. Да еще вдобавок от неожиданности чуть не выронила пистолет, когда он дернулся у меня в руках, словно рассерженный хищник.  

- Ничего страшного, - проговорил Иван. – Оружие как своенравный породистый конь. Его нужно приручить, договориться с ним, полюбить его – и тогда оно ответит взаимностью. Ощути его продолжением своей руки, будто хочешь ткнуть пальцем в монету – и всё получится.

И правда, получилось.

Но не с двадцати метров, как у него, а с пяти – для этого дважды пришлось сократить расстояние.

Ивану явно нравилось учить меня. В нем явно пропал талант педагога. Когда я отчаянно тупила, он мягко поправлял, не давя своим авторитетом отличного стрелка, а просто подсказывая как лучше.

Если б он прикрикнул на меня, я бы, скорее всего, бросила пистолет, разрыдалась, забилась в истерике под грузом случившегося со мной – мне буквально одного окрика не хватало до этого. Но удивительно: его спокойный негромкий голос, его большие теплые руки, в которых мои просто утонули, действовали не меня гипнотически-успокаивающе. Клянусь, мне ни с кем и никогда не было так спокойно…

- А теперь попробуй сама, - сказал он, когда я с его помощью героически расстреляла четыре монеты. – При этом представь, что стреляешь в пуговицу на груди живого человека. Не в него. Именно в пуговицу, в воротник рубашки, в галстук, в нагрудный карман. Так будет легче в первый раз. Честно представь, не обманывай себя. Это важно.

И я представила.

Того убийцу, что хотел воткнуть в меня длинное шило возле здания аэропорта.

У меня хорошее воображение, и хоть в памяти очень смутно остались черты его лица, я живо дорисовала себе портрет - резко очерченные скулы, прищуренные бесцветные глаза, безгубый рот, похожий на щель, прорезанную под хрящеватым носом…

Он подходит ко мне, замахивается своим шилом, вот-вот ударит…

- Не могу…

Руки падают вниз под весом пистолета.

- Не смогу в живого человека… Прости что зря отняла твое время…

- Понимаю, - кивнул он, забирая у меня оружие. – Убийство себе подобного - непростое дело. Подавляющее большинство жителей этой планеты скорее подставят под нож свою шею, чем перережут горло тому, кто собирается их прикончить. Это ни плохо и ни хорошо, это факт. И, возможно, благодаря этому факту люди пока еще не перебили друг друга, и не исчезли как вид с лица земли.          

- Иногда я думаю, что лучше бы исчезли, - сказала я. – Остались бы только животные и растения. Никакой бессмысленной жестокости. Только чистая, девственная природа, которая живет и развивается по своим законам.

Иван пожал плечами.

- В природе постоянно кто-то кого-то жрет. Хищники едят травоядных, травоядные кушают траву, более сильные растения душат более слабых. Природа – это круговорот смерти во имя эволюции, а человек – вершина пищевой цепочки, которая может позволить себе восхищаться природой, старательно не замечая, что она представляет собой всего лишь нескончаемый цикл пищеварения.

- Это грубо, - поморщилась я. – И примитивно.

- Не возвышенно, согласен, - кивнул Иван. – Но согласись, что в круговороте смерти есть и своя прелесть. Посмотри вокруг. Осень – пора увядания. Деревья сбрасывают с себя мертвые листья для того, чтобы обновиться, и весной вновь одеться в красивую зелень. А погибшая листва сгниет в земле и даст новую пищу корням. Смерть - это всегда перерождение. Умирая мы не превращаемся в ничто - мы дарим жизнь кому-то.

- Могильным червям? – невесело усмехнулась я.

- А вот теперь ты высказалась довольно примитивно, один-один, - хмыкнул он. – И не надо так презрительно о червях. Они тоже живые существа, ничуть не хуже людей. Причем зачастую чище и прямолинейнее в своих поступках. И подкормить их, укокошив какую-нибудь отпетую сволочь, на мой взгляд, благодеяние. Примерно, как прихлопнуть навозную муху, переносящую холеру, тиф и дизентерию.       

- Красиво ты подвел красоты осени под оправдание убийства, - заметила я. – У тебя талант подменять понятия.

- Ты мне льстишь, - покачал головой Иван. – У меня как раз неважно с талантами. Потому я сейчас здесь, в лесу, убиваю время тренируясь в стрельбе по карманной мелочи.

- Тебя тяготит то, что ты сначала спас меня, а теперь охраняешь?

Он внимательно посмотрел мне в глаза.

- Меня тяготит то, что я не знаю, что делать дальше, - сказал он. – И это, по крайней мере, честно. Сейчас мы просто оттягиваем неизбежное. Наемники всегда выполняют оплаченный заказ, рано или поздно, понимаешь? Даже если я убью десятерых из них, придут одиннадцатый, двенадцатый, двадцатый, и рано или поздно завершат начатое. А мы даже не знаем кто их нанял.

- Не понимаю, как это знание может нам помочь.

Иван вогнал в рукоять пистолета новую обойму, а может, магазин – вроде так правильнее называется этот блестящий кусок металла, набитый смертью.

- Заказчик может отменить заказ, но при этом он потеряет все деньги, которые за него заплатил. Это единственная возможность всё остановить.

- Откуда ты об этом знаешь? – удивилась я.

- Лучше не спрашивай, - сказал Иван. – Меньше знаешь – дольше проживешь.

Но я спросила.

- Ты был наемником?

Он не ответил.

Помрачнел.

Губы сжались в жесткую линию. Руки заработали очень быстро: скрутил глушитель, пистолет сунул подмышку, где под курткой обнаружилась кобура. Потом повернулся, ушел в дом.

А я осталась размышлять о том, что хоть и считаю себя умной, но порой всё-таки дура. Сказали же не лезть с расспросами – полезла. И задела какие-то запретные струны воспоминаний. Судя по его реакции, похоже, не просто задела. Сорвала корку с раны, которая хоть и затянулась, но до сих пор болит…

Ох, как же неудобно… Человек жизнью ради меня дважды рисковал, потратился на моё лечение, на дом этот, а я…

Нет, так нельзя. Если виновата – пойди и извинись, не переломишься.

Типа, а как же гордость?

Ничего, переживешь. Если путать гордость с глупостью, так дурой и будешь, только еще большей, чем до этого.

Я толкнула деревянную дверь, переступила порог - и увидела, что он куда-то собирается, рюкзак проверяет. 

- Прости, - тихо попросила я.

Он не ответил.

- Ты уходишь? Насовсем?

Он недовольно вздохнул.

- В доме еды почти нет. Нужно съездить в город, сделать запасы.

- А деньги у тебя есть?

Вырвалось то, что подумала - и испуганно захлопнула рот. Вдруг он опять обидится? У мужчин не принято спрашивать есть ли у них деньги – многие обижаются. Мол, как ты могла подумать? Я что, похож на нищего?

Но Иван не обиделся. Сказал, глядя в пустоту перед собой:

- Есть. Но уже осталось мало. Можно сказать, в обрез.

- Но я могу…

- Знаю, что можешь, - перебил меня он. – Погуглил кто ты. Но сейчас от твоих капиталов толку немного. Если я в городе попытаюсь снять деньги в банкомате с твоей карты, или ей расплатиться, нас моментально вычислят. Так что этот вариант отпадает.

- Моя сумочка сохранилась?

- Конечно.

Он подошел к прикроватной тумбочке, достал мою спасительницу с крохотным отверстием посредине. Протянул мне.

Внутри всё осталось как было. Простреленный насквозь телефон, визитница, смятая пулей. Целыми остались лишь банковские карты и документы – хоть здесь повезло.

Но сейчас меня интересовали не они.

Моя сумочка была довольно пухленькой для своего фасона.

И это не случайно.

Как только купила ее, заказала в ателье лайфхак. Девушка восточной внешности ловко вспорола подкладку, вытащила наполнитель, сшила специальные чехлы под нужный размер, и, ловко вставив их в сумочку с обеих сторон, вшила две секретные молнии. Если не знать, никогда не догадаешься, что по бокам сумочки фактически находятся два объемистых кошелька для наличности.

Я протянула Ивану пачку крупных банкнот, и не отказала себе в удовольствии отметить, как одна его бровь удивленно приподнялась вверх.

- Сама придумала?

- Ага, - кивнула я, неожиданно для себя довольная, что смогла удивить этот живой камень. - В любой стране мира лучше всегда иметь под рукой наличные. На всякий случай.

- Согласен, - кивнул он, забирая деньги. – Ладно, я поехал.

- А… на чем?

- На электровелосипеде, - пожал он плечами. – Удобная штука. Купить легко, отследить почти нереально, бросить не жалко, скорость для города вполне приличная. Всё, жди. Скоро буду.

И ушел.

А я осталась глядеть в камин, где весело потрескивали дрова, и думать о том, что может я в бизнесе и молодец, но в обычной жизни просто обычная напуганная девчонка. И если сейчас этот человек-камень не вернется, я просто умру. Давно известно, что тяжело это – зависеть от кого-то. Но почему тогда мне сейчас не тяжело осознавать, что я полностью завишу от этого человека?

И не только не тяжело, а даже немного приятно.

Совсем чуть-чуть.

Глава 10

Макс

Она была очень красива.

Глаза как бездонные озера.

Рот с алыми губами, пухлыми от природы, слегка приоткрыт.

Распущенные волосы рассыпались по плечам, светлым плащом накрыли высокую грудь.

Живот, крутые бедра, сильные, красивые ноги, при этом не изуродованные перекаченными мышцами...

Мужчины часто не замечают, как прекрасны их жены.

Перестают замечать.

Глаз «замыливается»…

Если каждый день смотреть на «Рождение Венеры» Боттичелли, через несколько месяцев будешь просто проходить мимо, лишь скользя по ней взглядом, как по обычной, ничем не примечательной детали интерьера. И, лишь утратив шедевр, привычный, домашний, любимый, вдруг понимаешь, какой несказанной красоты лишился, какое счастье упустил из рук…

- За что ты так со мной, милый?

Она протягивала ко мне руки, из ее глаз катились слезы, похожие на крохотные бриллианты.

- Что я тебе сделала?

Я делаю шаг к ней, протягиваю руки в ответ. Хочу сказать «о чем ты, милая?» - но в горло словно забили осиновый кол. Слова застряли, мешая дышать, распирая трахею, шевелясь в ней, словно могильные черви. Но я всё равно делаю второй шаг – что невозможно выразить словами, расскажут руки, губы, взгляд, полный искреннего раскаяния и настоящей, истинной любви…

Но тут откуда-то с неба между нами падает полупрозрачный занавес цвета крови. Мои пальцы натыкаются на его плотную, осклизлую поверхность, пахнущую свежей землей, и теперь сквозь него я вижу лишь алый силуэт, уходящий от меня прочь всё дальше и дальше…

А потом я открываю глаза, понимая, что это лишь тот самый кошмар, что снится мне уже третью ночь подряд. Мне хочется думать, что дело в ночнике с похабным красным абажуром, что светит мне в глаза.

Но себя не обманешь…

Я всегда считал, что у меня нет ни совести, ни сострадания, и что на пути к своей цели я способен на всё.

Вполне возможно, что я не ошибался. Никогда чувства не мешали мне делать то, что я хотел.

Наверно потому, что я никогда не знал настоящего страха. Страха, который рос во мне последние три дня с геометрической прогрессией…

Сначала он был маленьким – так, неприятный комочек в груди, возникший после того, как я ответил согласием на предложение Зои. И правда, что могло пойти не так? Она говорила очень уверенно.

Умела убеждать.

И убедила.

Но потом настал следующий день, когда я понял: что-то действительно пошло не так.

И страх вырос.

Поселился между легкими, мешая сделать полный, свободный вдох, сдавил сердце, ветвистым отростком разросся вверх, проник в мозг, отодвинув в сторону своими склизкими щупальцами все мысли, оставив лишь одну: «что теперь будет?»

И услужливое воображение резво принялось преподносить одну картину за другой: труп Вики, полиция, прилежно раскопавшая кому выгодно ее убийство… Дверь нашего с Зои гостиничного номера, падающая от ударов, люди в масках, наручники, суд, тюрьма… Про судьбу заключенных я знал лишь из сериалов и рассказов некоторых знакомых, и этого было достаточно для того, чтобы покрываться холодным потом при мыслях об аресте…

А эти мысли с каждым часом становились всё ярче. Обрастали подробностями, деталями, тактильными ощущениями холодной стали на запястьях, запахом концентрированного человеческого пота и камерной сырости, о которых рассказывали те знакомые…

Но это было не самое страшное.

Страшнее мыслей о тюрьме была внезапно проснувшаяся совесть.

Я и не знал, что она у меня есть.

Не подозревал даже о ее наличии, словно о страшном недуге, который вдруг внезапно заявил о себе острой болью.

Вспомнилось вдруг, всплыло со дна памяти, где до этого было надежно похоронено, как Вика каждый день приходила ко мне в наркологическую клинику, как часами сидела рядом, гладила по руке, щекам, волосам, как говорила, что я сильный, что обязательно выберусь.

Ради нас.

Ради нашего ребенка, который у нас обязательно будет.

Говорила, что любит меня больше своей жизни… Искренне говорила. От всего сердца, глядя на меня сияющими глазами, полными невыплаканных слез.

А я обо всём этом забыл.

Потому, что такие воспоминания мешают ненавидеть.

За то, что она лучше меня разбирается в бизнесе.

За то, что она не дала погибнуть фирме.

За то, что пока я валялся под капельницами, выгоняющими из моего тела токсины, доходы предприятия увеличились втрое по сравнению с тем временем, когда им руководил я.

За то, что она искренне любила меня, а я завидовал ее деловой хватке в работе, и презирал за неумение разбираться в жизни.

В людях.

Во мне…

И сейчас, лежа на роскошной кровати и глядя на абажур цвета крови, я вдруг понял, что своими руками подписал контракт на смерть единственного человека, который любил меня по-настоящему, искренне, безоглядно.

Человека, которому я сломал жизнь.

Которого я заставлял рыдать.

Которому недавно бросил в лицо «ты мне обходишься слишком дорого, хотя твоя жалкая жизнь не стоит и одного дерева из этого сада»…

Сволочь…

Омерзительная, завистливая сволочь!

Это моя жизнь не стоит одной-единственной ее слезинки.

Это не ее, а меня должны отделить кровавым занавесом от жизни неизвестные киллеры…

- Не спишь?

Поворачиваю голову.

Зои.

Будто и не спала вовсе. Глаза как две звезды на фоне ночного неба, занавесившего собой огромное окно спальни. Неестественно-красивая, роскошная грудь словно ненароком высунулась из-под одеяла. Манящая, притягивающая взгляд.

- Знаю, о чем ты думаешь.

Зои встает, подходит к большому зеркалу. Случайно ли, нарочно ли становится так, что мне видна ее спина, похожая формой на песочные часы, и отражение в зеркале, при взгляде на которое все тревожные мысли начинают смазываться, тасоваться, словно игральные карты в руках умелого шулера.      

- Запомни, - говорит Зои, потягиваясь, словно сытая кошка. – Ее уже пробовали убрать. И у них не получилось. Если не получилось до сих пор, значит, она умело скрывается. И, поскольку она смогла так спрятаться от профессионалов своего дела, значит, не так уж проста твоя женушка, как хотела казаться. При этом она уже знает, что за ней охотятся, и наверняка догадывается кто мог организовать эту охоту. И да, напомню - она почти отжала твой бизнес, пока ты валялся в клинике, а потом занимался серфингом, качался в залах и развлекался на лыжных курортах. Я к тому, что теперь у тебя просто нет другого выхода, кроме как избавиться от этой стервы. Если она выживет, ты погибнешь. И я тоже, вместе с нашим ребенком. А ведь ты не хочешь, чтобы мы погибли, правда?

Зои поворачивается ко мне, идет медленно, словно на подиуме, ничуть не стесняясь своего роскошного тела. Конечно, силикона в него вкачено немало, но это как тюнинг дорогой машины. Не будет шикарного автомобиля – и тюнинговать нечего. Дешевую тачку обвешать всякими прибамбасами можно, но смотреться она будет смешно и глупо. А авто премиум класса с дорогими улучшайзерами, подобранными грамотно и со вкусом, становится только круче…

То же и с Зои.

Всё, что ей вкачали, выглядит естественно. Не передуто и без шрамов, адресно забитых татуировками – глянешь, и сразу понятно, что партак бился не случайно. А тут же смотришь, и хочешь, не хочешь, а мозг поневоле выдает: да, природа могла сотворить такое редкое чудо с длинными ногами, гитарно-крутым тазом, тонкой талией, и роскошным бюстом над ней. И лицо, которое по желанию хозяйки может становиться маской напуганной девочки с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом…

Умом понимаешь, что это маска, мираж, мистификация с единственной целью сорвать тебе башню, отключить мозги, чтоб не разум тобой управлял, а инстинкты, которыми это совершенное чудовище умеет управлять как опытный жокей неистовым жеребцом…

Понимать то понимаешь – но уже ничего не можешь с собой поделать. Потому, что эти инстинкты уже захватили тебя, заполнили всё твое тело, трепещущее от предвкушения неземного наслаждения, от запаха самки, исходящего от ее плоти, от нежных, но требовательных пальцев, ласкающих самые чувствительные точки твоего тела… Зои как-то обмолвилась, что проходила курсы гейш, или что-то в этом роде, отдав за них немалую сумму…

Могу сказать, что эти курсы однозначно стоили своих денег.

Эротический массаж, исполняемый столь красивой и желанной женщиной, которая при этом извивается змеей и постанывает, сама возбуждаясь от того, что делает – это реально магия. Люди, не познавшие этого волшебства, никогда не узнают какое неземное наслаждение может дать одно тело другому.

Я до Зои и не предполагал, что во мне существуют эти невидимые клавиши, играя на которых можно создавать столь фантастическую мелодию, уносящую в иные миры… А эта женщина с лицом невинной девочки досконально изучила искусство игры на инструменте любви, и исполняла ее самозабвенно, впадая в экстаз от того, что своим телом вводит в экстаз другое тело…

И когда меня уже реально трясет от желания, Зои нарочито медленно сливает два наших тела в одно, и словно опытный палач начинает новую неторопливую пытку движениями, замедляясь, когда я хочу ускориться – и ускоряясь, когда я без сил падаю на скомканную простыню…

- Ты думаешь, это всё, милый? – шепчет она мне на ухо, одновременно извиваясь на мне, словно дьяволица-суккуб, сотканная из горячего и влажного пламени. – Ты ошибаешься. Это только начало…

Если кто-то считает, что мужчина подобен ружью, способному в лучшем случае стрелять раз в полчаса – он ошибается.

Всё зависит от той, в чьих руках это ружье.

Зои была опытным стрелком.

И не просто опытным.

Фантастически талантливым!

Она родилась с этим искусством, научить такому невозможно.

Я никогда не думал, что способен раз за разом взлетать выше неба, достигнув обжигающего солнца, падать вниз…

И взлетать снова.

Я слышал, что в древности были искусительницы-убийцы, способные до смерти замучить мужчину своим искусством - у человека просто не выдерживало сердце, разрываясь от сладкого напряжения…

Думаю, Зои запросто могла бы свести меня своим фантастическим сексом в могилу.

Но это просто не входило в ее планы…

- На сегодня всё, любимый, - сказала она после того, как успокаивающими поцелуями прошлась по моему телу сверху донизу. – Спи. Тебе нужно отдохнуть.

И ушла в душ, оставив меня лежать на кровати словно досуха выжатую тряпку.

Что ж, спасибо ей.

У меня и правда не осталось сил ни думать, ни бояться, ни шевелиться.

И даже сон, свалившийся на меня будто черный мешок, был без сновидений. Темный и беспросветный, словно мрак свежезасыпанной могилы.

Глава 11

Зои

Иногда мои мужчины после секса спрашивают:

- Что ты так долго делаешь в ванной?

И тогда мне очень хочется ответить им правду.

- Смываю тебя с себя.

Сначала я тщательно чищу жесткой щеткой зубы, язык, и внутреннюю часть щек. Натираю их пастой с резким мятным ароматом, конечно же, перебивающим запах выделений чужого тела. Но мне и после второй чистки порой кажется, что во рту остались молекулы не моей плоти. Тогда я просто усилием воли заставляю себя отложить щетку, понимая: так недолго и свихнуться на почве брезгливости, либо нешуточно травмировать десны – порой после такой чистки я чувствую во рту привкус своей крови.

Потом моюсь долго, не жалея гель для душа, ласкающий тело, убирающий следы чужих прикосновений – невидимые, неосязаемые, но я всё равно ощущаю их на теле как липкую пленку, которой меня облепили чужие руки.

Отдельная тема – волосы. Они как губка впитывают запах неискренних слов, маслянистую мокро̀ту похотливых взглядов, микроскопические капли пота с ладоней, гладящих их тяжелые черные волны. И отмыть эту гриву до устраивающего меня состояния бывает очень непросто…

При этом не сказать, что Макс мне неприятен.

Иногда мне даже кажется, что я люблю его – но в душе знаю, что мне нравится только секс с ним.

Иногда нравится, под настроение.

В остальных случаях это просто работа, которую я умею делать хорошо. А после работы отскребаю себя в ду̀ше, словно шахтер от угольной пыли, понимая, что отмыться добела всё равно не получится – слишком глубоко въелась в кожу чернота.

И в душу тоже…

При этом я хорошо помню: когда искренне любишь, моешься быстро. Ополоснула себя просто чтобы освежиться, а, скорее, потому, что так принято – и снова к нему. Окунуться в его запах, в тепло его ладоней, прижаться к большому, сильному, такому родному телу, обнять и не отпускать, врастая в него кожей, мыслями, сердцем…

Нет, лучше не вспоминать.

Так нельзя любить.

Ну, как нельзя… Можно конечно, но потом будет очень больно. Когда однажды оттолкнет равнодушно, может даже и не руками. Ты бежишь к нему, радостная, открытая – и вдруг напарываешься на взгляд. Холодный и равнодушный, как клинок ножа, ткнувший под ребра. А потом этот клинок безжалостно поворачивается в ране со словами:

- Прости. Ты хорошая. Очень. Но я встретил другую. Пойми и прости если сможешь.

И потом еще слова.

Много слов, которых я не слышала…

Помню, тогда просто смотрела в серые глаза цвета стали – так умирающий смотрит на рукоять ножа, торчащую из груди, еще не понимая, что это всё. Что жизнь закончилась, и дальше ничего не будет. Только нарастающая боль внутри, а после – вечный мрак бездны, из которой нет возврата в мир живых…

А потом я стояла на крыше, глядя вперед, и видя перед собой не равнодушное небо, а только его фигуру в длинном черном пальто, уходящую вдаль по аллее, усыпанной робким первым снегом. Мне очень хотелось броситься за ним, догнать, обнять, чтобы снова всё было как прежде. Для этого нужно было сделать лишь один шаг, ведь счастье очень часто сравнивают с полетом…

И я уже раскинула руки, словно птица, готовая взлететь в последний раз над этим унылым, безрадостным городом, как вдруг чья-то грубая рука дернула меня назад, а потом лицо обожгла тяжелая пощечина.

- Дура грёбаная, - сказал голос, грубый и мозолистый, как ладонь, ударившая меня. - Задолбали малолетки сопливые со своими неразделенными любовями. Иди нахрен отседова. Помойся и спать ложись. А потом найди себе нормального парня. Зашибись всё в твоей жизни, поняла? У других в разы хуже. Всё, проваливай. И чтоб я тебя больше здесь не видел.

Это был обычный бомж. Грязный, вонючий, с помятым красным лицом и глазами мутными, как у несвежей селедки. Но он меня словно в другую жизнь впихнул, одним ударом выбив из головы всё, что я считала для себя самым важным на свете.

С тех пор прошло много лет, но я до сих пор следую его совету. Смываю с себя следы липкого чужого внимания, и ложусь спать, как шахтер, с чистой совестью отработавший свою удушливую смену, и убедивший себя, что в его жизни всё в порядке.

Хорошо, что в номере две большие кровати. Если пара захочет, их легко сдвинуть, соединив специальными защелками на боковинах – и получится шикарное ложе любви.

Но по умолчанию они стоят отдельно. Между ними полметра, не более. Интересно, что Макс не предложил сдвинуть кровати.

Мне тем более это не нужно.

Обожаю спать, объятая теплым, мягким, родным одиночеством, в которое не врывается чужое дыхание, щекочущее волосы, или чужие пальцы, ненароком коснувшиеся бедра. Между нашими кроватями спасительная пропасть, и это тот случай, когда ночная бездна – лучшая подруга, позволяющая хоть немного поспать.

Правда, это не просто в последние дни, когда в голове лишь одна мысль, намертво прикованная к телефону с постоянно включенным звуком. Уже пошли четвертые сутки как я жду звонка. Даже когда сплю, мне снится, что телефон звонит – и я просыпаюсь, ища взглядом в полутьме номера горящий, пульсирующий экран.

Но телефон лежит на тумбочке равнодушным черным зеркалом, в котором отражаются крупные южные звезды, заглядывающие в окно. Завтра будет новый день ожидания.

Потом, возможно, еще один.

И еще…

Что может быть страшнее неизвестности?  

Исполнители нас кинули на деньги? Не исключено, но моё женское чутье, которому я доверяю больше, чем разуму, подсказывает: нет, дело не в этом. Тогда что? Неужели так сложно стереть из моей жизни бестолковую девчонку, которая словно уродливая клякса портит прекрасную картину, что я себе нарисовала в воображении? Где, черт возьми, она так профессионально скрывается?

Если б неделю назад мне кто-то сказал, что самым мучительным испытанием в моей жизни станет ожидание телефонного звонка, я бы сочла его сумасшедшим. А сейчас я понимаю, что потихоньку сама схожу с ума – в том числе, думая о том, что будет если всё вскроется, и станет известно, кто заказчица смерти Вики...

Впрочем, всё можно свалить на Макса.

Платил-то он.

Конечно, в случае провала он не будет молчать, и всё примется валить на меня.

Ну и что?

Его слова против моих слов, но оплата с его счета - решающая улика. Да и мотив у него тоже есть - нелюбимая жена, обманом отжавшая половину бизнеса. А я что? Ну да, спала с ее мужем, но это не наказуемо.

В общем, если не поддаваться панике и хорошенько подумать, всё не так уж плохо.

Улыбаюсь своим мыслям. Смотрю на спящего Макса. Сейчас он даже уже не бесит меня. Красивый, сволочь. И при деньгах. И вроде даже неровно дышит ко мне. Если удастся покончить с Викой, всё будет сказочно. А не удастся – ну, что ж, найду другого Макса. Или Олега. Или Николая. Моя внешность позволяет зацепить кого угодно, а всё остальное – дело техники.

Странно, но от этих мыслей я почувствовала, сладкую тянущую боль внизу живота. Говорят, у некоторых свежебеременных сдвигается гормональный фон в сторону плотского желания. Не знаю, с чего он сдвинулся у меня, от физиологии, или от мыслей, неожиданно повернувших в сторону позитива, но я встала с кровати – и начала ее потихоньку двигать в сторону кровати Макса.

И, сдвинув, щелкнула фиксаторами.

Он проснулся, уставился на меня расширенными от удивления глазами.

- Ты чего?

- Ничего, - пожимаю плечами. – Просто хочу тебя прямо сейчас. Удивлен?

- Нет, но… ночь же…

Спросонья он не знает, как от меня отвязаться, но теперь точно отвязаться не получится. Внизу живота уже не просто тянущая боль, а пламя, загасить которое можно только одним способом.

- Ночь, - киваю я, заползая на наше общее ложе. – Самое лучшее время для любви. Или ты что-то имеешь против?

- Нет конечно, но…

Закрываю его рот огненным поцелуем, от которого он окончательно просыпается. Черт возьми, как же я люблю его сейчас! Искренне, страстно, по-настоящему! А может мне просто нужно выплеснуть куда-то энергию самоистязания, которую я копила в себе трое суток – и наконец убедила себя, что для меня, в общем-то ничего страшного не случилось?

Наплевать что это на самом деле. Главное, что Макс – жеребец каких поискать. Глупый, богатый и управляемый. Идеальный мужчина для умной и красивой женщины. Осталось только дождаться, когда решится наша маленькая проблема, а потом я точно так же смогу убедить себя, что люблю Макса до безумия, и что дороже него у меня нет никого на свете.

Глава 12

Виктория

Большая комната, пахнущая деревом и теплом горящих дров из камина – это ли не основной признак уюта?

Я лежу на большой, массивной кровати, грубовато, но надежно сделанной из настоящего дуба, закутавшись в теплый плед и обнявшись с большой кружкой, из которой приятно щекочет ноздри ароматом липовый чай с медом. Листаю старый журнал со слегка пожелтевшими от времени страницами. На них какие-то фото, какой-то текст, который я наверно читаю, но он конечно же не останется в памяти.

Зачем листаю?

Мне так проще думать. Шуршание страниц цвета осени, замешанное на липово-медовом аромате, успокаивает, смягчает мысли, порой жесткие и шершавые, словно наждачная бумага, делая их плавными и размеренными.

Я живу здесь уже несколько дней. Ем, сплю, гуляю по лесу.

И думаю.

Кто-то скажет, что такая жизнь скучная, пресная, и невкусная, словно галета. Но, с другой стороны, голодному и галета за счастье.

Я и не знала, что настолько соскучилась по тишине и покою. Моё тело, напряженное, скрученное эмоциями и переживаниями до состояния стальной пружины, сейчас от такой жизни неожиданно для меня постепенно начало расслабляться вместе с мозгом, перегруженным событиями до состояния, близкого к фатальной аварии.

Кто бы мог подумать, что звенящая тишина вокруг это такое блаженство? Когда спишь, и тебя окружает лишь она, мягкая и теплая, бережно обнимающая твоё тело и разум, словно некие давно забытые людьми добрые духи леса столпились вокруг тебя, и отгоняют всё, что может потревожить твой сон – стуки, шорохи, мысли… Лишь легкому потрескиванию дров в камине разрешают они коснуться твоих ушей, зная, что оно успокаивает тебя лучше любого антидепрессанта…

Обстановка вокруг, вначале показавшаяся мне грубовато-спартанской, тоже незаметно включилась в процесс вытаскивания меня из пучины переживаний.

Уютное кресло-качалка, накрытое пледом цвета чистого летнего неба.

Старая гитара на стене с слегка содранным лаком в том месте под струнами, где музыканты касаются пальцами деки – глядя не нее думаешь о суровых охотниках, чьи большие руки обнимали фигуристый инструмент, словно любимую женщину, извлекая из него близкую им мелодию.

Полка с книгами, на корешках которых названия и имена авторов заметно затерли время и человеческие ладони.

Бревенчатые стены, сложенные из стволов настоящих деревьев, и деревянный пол, по которому хочется ходить босиком, чувствуя, как теплая энергия леса пронизывает тебя насквозь, от ступней до мозга, который, возможно, всё это волшебство сам себе и придумал…

Но, если и придумал, значит, ему это было надо. Значит, мне нужно это самолечение лесом, тишиной и одиночеством, без звуков, цветных картинок и информации, которыми постоянно перегружают наше сознание современные гаджеты…

Правда, надо отдать должное реальности – через несколько дней вынужденного отдыха мне стало здесь скучновато. Как львице в зоопарке: это конечно очень круто только есть и спать, чувствуя себя царицей в своей уютной клетке, но порой уже хочется зарычать…

Иван постоянно где-то пропадает. Привезет еды, спросит, как я – и уходит. Куда – не говорит, да я и не спрашиваю, всё равно вряд ли ответит. Суровый, замкнутый человек, которого, похоже, жизнь била сильно и от души, как молот лупит упрямое железо. И в результате выковался вот такой ходячий стальной щит, хладнокровно готовый принять в себя удар, направленный в другого.

Почему? Зачем ему это надо?

Он не задает этих вопросов.

Мне кажется, у Ивана есть какой-то очень свой моральный кодекс, чувство справедливости, и он просто следует ему без оглядки на собственную выгоду. Очень редкий тип мужчины-защитника, который в наше время уже практически аномалия. Во всяком случае, мне такие люди в жизни не встречались.

Вначале он показался мне несимпатичным, уж слишком сильно его внешность отличалась от тех современных молодых людей, с кем мне приходилось общаться. Мужчины моего круга похожи на дорогие автомобили, требующие постоянного обслуживания и ухода в салоне, не знающие что такое грунтовая дорога с ямами и ухабами. А Иван, похоже, как боевой танк, всю жизнь только и делал, что проламывал себе путь через бездорожье, постоянно кого-то защищая. И попадись ему на дороге люксовое авто, мешающее проезду, просто переедет, раздавив, и даже не заметит.

Вот он вошел в дом, оставив на пороге сапоги, измазанные полосами жирной земли. Что-то делал в лесу…

Что именно?

Хочется спросить, но молчу. Чувствую его настроение. Не тот он мужчина, кого можно донимать расспросами. Под такое настроение будет просто молчать, словно меня нет в доме. Захочет – сам расскажет.

- Я грибов принес, - сказал Иван, стягивая свитер. – Умеешь чистить?

- Нет, - пискнула я, отчего-то почувствовав себя очень неловко.

Странно. Казалось бы, что тут такого? Нельзя всё знать и уметь. Но я как-то неожиданно стушевалась. Действительно, взрослая баба, а ни разу в жизни грибы не чистила. И вообще не представляю, как их готовить.

- Ладно, не вопрос, сам всё сделаю, - сказал он. – Есть сильно хочешь?

- Нет.

- Значит, потерпишь.

И, переодевшись, ушел на улицу. Там к нашему жилищу был пристроен небольшой кухонный домик со всем необходимым, откуда Иван приносил невероятно вкусные вещи. Я во многих ресторанах бывала, но такой вкуснотищи не ела никогда. Думаю, дело в атмосфере, возможно, в свежем воздухе. А может, в магии рук повара. Давно известно: из одних и тех же продуктов разные люди могут приготовить как шедевр кулинарии, так и несъедобную гадость, хотя технически делают то же самое. В руках Ивана такая магия определенно есть...

Уникальный он человек, руки которого способны и защитить, и накормить. Наверняка у него есть и другие таланты, о которых я не знаю… Интересно, была ли у него когда-нибудь настоящая, большая любовь? Умеют ли такие железобетонные люди любить кого-то, или это чувство им недоступно?

С этими мыслями я не заметила, как уснула…

И приснился мне божественный запах картошки, жареной с луком и грибами, которую готовила моя мама в те далекие времена, когда они с отцом еще были живы. Я прямо увидела во сне тот стол с выцветшей скатертью, расписанной блеклыми фиалками, заставленный тарелками с красиво разложенными простыми блюдами…

И папу с мамой за столом…

Вернее, их размытые образы, от которых исходили ощутимые, теплые лучи искренней любви…

А вот блюда на столе я видела отчетливо. Селедка под свекольной «шубой», корзинка с пухлыми пирожками, и, конечно, сковорода со шкворчащим на ней блаженством, пахнущим далеким детством…

- Ты плачешь?

Я открыла глаза.

Иван.

В руках – сковорода, источающая запах моего сна. В глазах – искренняя озабоченность. Надо же, этот человек оказывается умеет переживать…

- Ничего страшного, - всхлипнула я. – Это просто сон из прошлого...

- Не нужно плакать о поезде, который ушел и уже никогда не вернется, - сказал Иван, садясь рядом со мной на кровать. – Придет другой, ничем не хуже.

- В том поезде было хорошо, - вздохнула я, утирая слезы рукавом. – А придет ли другой – неизвестно.

- В крайнем случае по шпалам пойдем, - усмехнулся Иван уголком рта. – Нам не привыкать. Картошку будешь? Это, конечно, не кофе в постель, но кофе у нас закончилось.

- Картошку в постель мне еще не приносили, - улыбнулась я. – Это ты типа так ухаживаешь?

- Ага, ухаживаю, - отозвался он. - За больной. Выздоровеешь будешь сама готовить. Не умеешь – научу. Дело не сложное, но в жизни по любому пригодится.

Я не стала спорить, доказывать, что, если есть деньги, умение готовить, как и другие хозяйственные навыки, просто не нужны. Слишком уж одуряюще пахло детством содержимое сковороды, которую я поставила на подушку и принялась орудовать простой алюминиевой ложкой, постанывая от наслаждения.

Иван ушел, принес кружку с квасом, который тоже пришелся очень кстати. А когда я поняла, что набита вкуснятиной как хот-дог сосиской, отвалилась от полупустой сковороды и искренне сказала:

- Спасибо. Ты просто добрый волшебник, хотя возможно не знаешь об этом.

- Волшебство - это я могу, - усмехнулся он. – Например, разбудить спящую красавицу картошкой. Кстати, сковороду на подушку ставить было не обязательно, я доску принес, рядом положил.

- Ой, а я не заметила, - покраснела я, приподнимая сковороду, под которой на материи осталось черное пятно. – Теперь подушку на выброс?

- Разберемся, - сказал Иван. – Поела – теперь спи, восстанавливайся.

- Думаю, я уже в норме, - сказала я. – Ничего не болит, только слабость немного. И скучновато уже. Может хоть телефон мне в городе купишь?

Он посмотрел на меня как на дуру.

- Жить надоело?

- Нет, - честно призналась я. – Несколько дней назад жить не хотелось совсем, но сейчас я как-то передумала.

От его взгляда, жесткого, как сталь пистолета, мне стало немного не по себе. Захотелось разрядить обстановку.

Мой взгляд упал на гитару, висящую на стене.

- Если б я умела играть и придумывать песни, я бы спела о том счастье, которого у меня никогда не было.

Иван проследил мой взгляд.

- Я знаю такую песню.

- Ты играешь?

- Немного.

- Спой для меня пожалуйста. Хочу услышать эту песню.

Он замялся.

- Давно не держал в руках гитару. Не знаю, что получится.

Надо же. Оказывается, он умеет смущаться. Такое впечатление, что Иван, как средневековый рыцарь, надел на себя непробиваемую броню, под которой скрывается человек, умеющий тонко чувствовать.

И, возможно, даже любить…

- Пожалуйста…

- Ну, если ты действительно этого хочешь…

Он подошел к стене, бережно снял с нее инструмент. Потом сел в кресло, подстроил гитару, и запел.

- Завтра снова я достану из шкафа

твой пыльник,

Снова соберу тебя я в дорогу.

Только смотри не забудь

свои крылья,

Видишь, я прошу не так уж и много…

У него был очень красивый голос. Сильный, глубокий, с истинно мужской хрипотцой, нисколько его не портящей - наоборот, дополняющий образ. Я прямо увидела картину как мужчина, прошедший огонь, воду и ад на земле, помогает собраться в путь своей девушке, понимая, что больше никогда ее не увидит.

Лети, взлетай, улетай, дотянись до неба

И с высоты разгляди, отыщи зону счастья,

Место, где встретимся мы, место где бы

Я уберег тебя от ненастья.

А не найдешь тогда

лети дальше,

Счастье в полете найди непременно.

А я подожду тебя

как и раньше,

Всю жизнь прождал, я дождусь, я сумею…

Любовь уходит от него, а он просто молчит. Слова, красивые, как эта песня, звучат в его душе, но он понимает – даже если выскажет их, всё равно это ничего не изменит. Решение принято, мосты сожжены, так как раньше, уже никогда не будет. Он любит ее, искренне, всей душой, но иногда любить – это просто дать уйти. Открыть клетку, и с грустью смотреть, как частичка твоей души улетает вместе с той, кто тебе дороже жизни…

Но ты не вернешься в край,

где я не был,

Где мы друг друга не полюбили…

Каждая птица ищет

своё небо,

Каждое небо ждет свои крылья…

Его голос внезапно стал сильнее, в нем появился надрыв, словно песня вскрыла что-то в окаменевшем сердце этого человека, и оттуда той самой освободившейся птицей вырвалось то, что он так тщательно скрывал от самого себя…

Каждая птица ищет

чистое небо,

Каждое небо ждет свои крылья…

Песня закончилась.

Рука Ивана осторожно легла на струны, тихий звон которых смешался с грустной мелодией осеннего дождя, робко стучащегося в оконное стекло.

- Ты снова плачешь…

Я машинально провела пальцами по влажным щекам.

- Прости. Я не думала что это будет так печально… И так лично… Это же твоя песня?

- Да. Сочинил однажды под настроение. Она часть моей жизни, которую не стоило доставать из прошлого.

- Это была твоя девушка, верно? Которую ты отпустил, чтобы она нашла свою зону счастья?

- Неважно.

Призрачный огонек, проглянувший было сквозь ледяные доспехи, исчез. Передо мной снова был человек из камня, с глазами спокойными и бездонными, словно омут лесного озера.         

- Спи дальше, - сказал он, поднимаясь с кресла и вешая гитару обратно на стену. – Тебе нужно много спать. А я пойду приберусь в кухне.

И ушел, оставив на вешалке свою куртку. До этого он всегда носил ее с собой, даже укрывался ей, когда спал на диване. Но сейчас, видимо, песня из прошлого всё же несколько вывела его из равновесия…

Сейчас мне было точно не до сна. Песня и меня растревожила, вытащила на поверхность мысль, что я сейчас тоже как птица в клетке, которой слишком многое нельзя.

И следом пришло возмущение.

Да кто он такой в самом деле, чтобы устанавливать правила моей жизни? Еще немного, и я сойду с ума в этом скворечнике посреди леса.

Я тихонько встала с кровати, подошла к куртке Ивана, запустила руку в карман...

Телефон!    

Вытащила…

Модель старая, минимум лет десять этому динозавру. Но - не заблокирован! Отлично!

Трудно описать что чувствует девушка, круглосуточно живущая последние годы с телефоном в обнимку, и вдруг лишившаяся его. Если повезет, первое время образовавшийся вакуум может заполниться новыми впечатлениями. Но потом та бездонная пустота вновь проявит себя, став невыносимой, словно из тебя выдрали огромный кусок жизни, оставив рваную рану ныть без шанса на заживление. Пару раз я пыталась читать фантастические книги о девушках, попавших в прошлое, но очень быстро забрасывала. Ни один из авторов не описал тянущую, невыносимую тоску героини о гаджетах, дающих неповторимую связь со всем миром, а я не люблю тратить время на неправдоподобные сказки. 

И вот в моих руках снова окно в волшебный мир связи и информации обо всем, что только душа пожелает. Ненадолго конечно, Иван вот-вот вернется, но умирающему от жажды в пустыне и глоток воды за счастье…

Я понимала, что у меня минут десять, не больше.

Но как ими распорядиться?

Пока я думала, пальцы сами набрали номер Макса.

Зачем?

Не знаю…

Я не хотела с ним разговаривать, но осознание этого произошло лишь после того, как пошло соединение.

А потом из телефона раздалась громкая музыка, какая-то мексиканская инструменталка, похоже, живая музыка. И следом растерянный голос Макса:

- Да, слушаю.

Но мне нечего было сказать этому человеку. Ругая себя, что позвонила, я прервала соединение, и при этом с удивлением отметила, что голос мужа не вызвал во мне никаких чувств. Всё равно, как если б я ошиблась номером, и мне ответил совершенно чужой человек. Хотя…

Да, всё так и есть.

Я и правда ошиблась номером.

И ответил мне тот, кто уже давно был чужим, просто я боялась себе в этом признаться.    

Внезапно мне в голову пришла мысль, что единственный человек на земле, кто мог бы обо мне по-настоящему беспокоиться, это моя подруга Зойка.

Искренняя и душевная, в больших глазах которой я часто видела заботу и внимание старшей сестры, которой у меня никогда не было.

Только она могла слушать меня молча и внимательно, склонив голову слегка набок и задумчиво накручивая на палец свой локон цвета воронова крыла. А потом несколькими словами расставить всё на свои места, сделав жизненную проблему простой, понятной и решаемой.

Это у нее не отнять.

Жизнь Зойка знала лучше меня, и щедро делилась со мной этим знанием.

А еще она умела хранить тайны…

Ни одно из откровений, которые я на нее вываливала в минуты искренности, не ушло наружу. Я это точно знала. Нечасто судьба посылает кому-либо подругу, которой можно доверять как самой себе. И сейчас, именно сейчас Зойка может смотреть на свой телефон, и думать о том, куда я пропала. В который раз набирать мой номер, и слышать в ответ «аппарат абонента выключен, или находится вне зоны действия сети…»

Пока я по памяти набирала номер Зойки, где-то в уголке моего сознания навязчивым пульсом бились слова Ивана «жить надоело?». И эхом в ответ стучало упрямое моё: «так жить – да, надоело!»

Потому, что я и правда не могу больше без мира, раскинувшегося за этим проклятым лесом.

Потому, что я не могу без общения с этим миром, и с подругой, которая мне по-настоящему дорога! 

В телефоне вновь раздалась громкая музыка. Та же самая мексиканская инструменталка, которую я услышала, когда звонила Максу, на фоне которой до меня донесся встревоженный голос Зойки:

- Слушаю! Говорите!

Голос подруги дрожал, я никогда не слышала, чтобы он был таким. И я, еще не до конца осознавая, почему моё сердце вдруг так болезненно сжалось, ответила:

- Это я…

- Вика? Ты?! Где ты?! Что с тобой?!

В голосе подруги была всё та же искренность – настоящая, неподдельная, дрожащая, как натянутая гитарная струна, по которой ударила рука музыканта. Но почему же так больно на сердце, словно в него вонзилось то самое шило убийцы, тогда не достигшее цели?

Я медленно протянула палец к кнопке отбоя, и попала в нее только с третьего раза, потому, что у меня вдруг очень сильно задрожали руки. А потом положила телефон обратно в карман куртки Ивана и попыталась пойти к кровати - но, сделав два шага, без сил опустилась на пол, шепча вмиг пересохшими губами, и с каждым произнесенным словом всё больше не веря этим словам:

- Та музыка… Этого не может быть… Это ведь просто совпадение…

Дорогие читатели!

Добро пожаловать в нашу книгу!

Ваши комментарии, замечания, мнения о героях, сюжете и иллюстрациях очень важны, ведь для нас они являются неиссякаемым источником вдохновения!

Будем искренне благодарны, если вы добавите нашу книгу в свою библиотеку, поставите "Мне нравится" и подпишетесь на нас как на авторов.

Огромное вам спасибо за внимание к нашему творчеству!