Звонок из гроба

Я не знаю, зачем положил этот чертов телефон ей в гроб. Серьёзно. Всё, что было на похоронах, покрыто мутной пеленой, сквозь которую пробиваются лишь обрывки: запах лилий, стук каблуков по кафелю и её лицо. Спокойное, будто она спит.

Судьба — или та тварь, что прячется за её спиной — щелкнула пальцами, и в субботу Лена не проснулась. Просто не открыла глаза. Не обняла меня. Не поцеловала. Мир не рухнул, нет. Он просто выключился, оставив меня одного в тишине, которая была громче любого крика.

Я, дурак, побоялся её будить. Пошел на кухню, наспех приготовил завтрак, принес поднос. Помню, как шепнул: «Открывай глазки, соня». А она молчала. Я смотрел на её грудь — идеально спокойную, на застывшие ресницы — и где-то в глубине сознания уже завыла сирена.

Ковер возле кровати. Белый, пушистый. Теперь на нем огромное пятно от кофе, которое никто никогда не отстирает. Поднос выпал, когда до меня дошло: она не дышит.

Дальше — вспышки. Карусель. Я трясу её за плечи. Кричу, делаю массаж сердца, чувствуя, как кожа отдает мне обратно мое же тепло. Я бегу к телефону, запинаюсь ногой о ножку кровати, ползу, хватаю трубку. Дрожащие пальцы, цифры, женский голос в динамике: «Ждите, бригада выезжает». А потом я сижу рядом, прижимаю её голову к груди и качаюсь, как маятник, чувствуя, как внутри меня что-то необратимо ломается.

Врачи равнодушно констатировали: «Она мертва». Полиция смотрела на меня волками, задавала одни и те же вопросы, словно пыталась поймать на лжи. Я не врал. Я просто умер вместе с ней.

А потом, в морге, мне сказали про оторвавшийся тромб и про беременность. Первый месяц. Крошечная жизнь, которая умерла, даже не начав жить. Я бы сейчас всё отдал, чтобы смерть ошиблась адресом. Всё.

Я просидел в траурном зале всю ночь. Смотрел на неё. Косметологи постарались — она была прекрасна. Словно живая. В белом платье, похожем на свадебное. То самое, что я подарил ей в прошлом месяце, на годовщину. Она кружилась в нём по комнате, смеялась... Стоп. Хватит. Нельзя.

И вот тогда, в моем воспаленном, прокуренном и залитым горем мозгу родилась эта дурацкая, дикая мысль. Я сунул её старенький смартфон под платье, к холодной груди. На подсознании сработал какой-то древний ужас: а вдруг? Вдруг она проснется там, в темноте? Сможет позвать? Спастись? Глупость, конечно. Люди просыпаются только в страшных сказках, чтобы принять смерть окончательную и бесповоротную.

Похороны я помню смутно. Водка тогда показалась единственным лекарством. Помню только, как упал на колени перед гробом и вцепился в её руку. Её не хотели отпускать мои пальцы. Их пришлось отдирать силой.

Ночью меня вырвал из черноты телефонный звонок.

— Слушаю, — прохрипел я в трубку, не глядя на экран.

— Коль, — голос Лены. — Я тут вкусняшек купила. Поставь чайник. Я уже у подъезда.

— Лена, — прошептал я, чувствуя, как немеют губы. — Купи ещё пива. Баночку. Голова раскалывается.

— Хорошо, — просто ответила она и отключилась.

Я отбросил телефон. Встал. Голова гудела, комната плыла. Побрел на кухню, спотыкаясь о привычные углы, как чужой. Зачем-то посмотрел на часы. Три ночи. Потом перевел взгляд на стол. Там стояла фотография Лены. В траурной рамке. С черной лентой.

Вспышка. Удар током прямо в мозг. Память вернулась, ударив под дых.

Лена мертва.

Я вбежал обратно в комнату, схватил телефон. История вызовов. «Любимая». 02:57. Длительность: 23 секунды. Звонок был.

Я нажал вызов. Гудки. Длинные, тягучие, как патока. Я включил громкую связь. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь этим монотонным «гууу... гууу...». Потом щелчок. Сброс. Я набирал снова и снова. Час. Два. Тишина.

Я убедил себя, что это был сон. Галлюцинация. Налил сто грамм, выпил, закурил прямо на кухне. Принял душ, надеясь смыть липкий ужас. И когда я вышел, завернутый в полотенце, в дверь позвонили.

Сердце кольнуло. Я распахнул дверь.

На пороге, шатаясь, стоял мой друг Сергей. С бутылкой.

— Коль, — икнул он. — Даша меня выгнала. Пустишь?

Я молча открыл дверь шире.

За столом я рассказал ему про звонок. Он смотрел на меня с жалостью, как на больного. Потом уснул прямо за столом. Я же листал галерею на телефоне. Наши фото. Её смех. Экран намок, и я перестал понимать, где соль, а где вода.

Утро. День. Снова выпивка. Сергей ушел мириться с женой, наказав мне «взять себя в руки». Я остался один. Лежал на кровати, смотрел в потолок. Мыслей не было. Была только пустота и вакуум. Я стал куклой. Оболочкой.

Три часа ночи. Тишина давила на уши, в них стоял звон.

Звонок. Реальный. Я схватил телефон. Экран светился в темноте, как призрак. «Любимая».

— Лена! — заорал я, трясущимися пальцами включая громкую.

— Коль? Ты уже дома? — Её голос. Живой, уставший, родной.

— Дома, Лена, — слёзы хлынули градом. — Я дома.

— А я только с работы выехала, — легкий, будничный тон. — Ты в магазин заезжал?

— Нет, — всхлипнул я.

— Ты чего? Плачешь? — в голосе появилось беспокойство.

— Я рад тебя слышать, — выдавил я из себя. — Думал, что больше никогда...

— Глупенький, — её тихий смех обжег мне душу. — Куда же я денусь? Я же люблю тебя.

— И я тебя...

— Ладно, — в голосе появилась привычная суета. — Я заскочу в магазин на минуту и домой. Буду тебя лечить. Целую.

— Подожди! — закричал я. — Не вешай трубку! Пожалуйста, Лена, давай ещё...

Гудки. Тишина. Экран погас.

Я набрал снова. «Абонент недоступен».

— Ты с кем там разговаривал? — в дверях стоял Сергей, протирая глаза.

Снова он у меня. Так и не смог достучаться до жены.

— Лена звонила, — ответил я.

Он смотрел на меня, и в его взгляде плескался липкий, первобытный страх.

— Коль... — голос его сел до шепота. — Съезди к врачу. Пожалуйста.

— Ты думаешь, я сошел с ума? — спросил я, и в этом вопросе уже не было обиды, только обреченность.

— Я этого не говорил.

— Наверное, ты прав, — я покачал головой.

— Выпьешь?

— Нет. Хватит. А ты мирись с женой. Цени, что она жива. Это главное.

Сергей вышел на кухню. Я остался лежать, глядя в потолок. Вспоминал её лицо, её походку, запах её волос. Сон не приходил, но я хотел уснуть. Хотел увидеть её. Хотя бы во сне.

Потолок поплыл, закружился. Резкая вспышка разрезала темноту.

Я стою на нашей кухне. Горит свет. За окном ночь. А у окна, спиной ко мне, стоит Лена. В том самом белом платье.

Я делаю шаг вперёд. Мои руки смыкаются вокруг неё. Она тёплая. Живая. Я вдыхаю запах её волос — тот самый, родной, который, казалось, стёрся из памяти навсегда. Я зарываюсь лицом в её плечо и чувствую, как внутри что-то болезненно сжимается.

— Коль, — её голос звучит приглушённо, у самого моего уха. — Скажи, что со мной не так?

Я замираю.

— Почему я не могу забеременеть? — продолжает она, и в голосе проскальзывают знакомые, выученные наизусть нотки отчаяния. — Все анализы хорошие. И у меня, и у тебя. Но почему? Почему не получается?

Воспоминание бьёт наотмашь. Тот день. Она сидела на краю кровати, сжимая в руках бумажки с результатами, и плакала. А я стоял рядом и чувствовал себя беспомощным щенком.

— У нас всё получится, — шепчу я, повторяя те же дурацкие, никчёмные слова.

Слёзы. Опять. Сколько можно?

На столе резко, противно вибрируя, оживает телефон. Я оборачиваюсь. Экран светится в полумраке кухни: «Любимая».

Но Лена стоит здесь. Рядом со мной. Я чувствую её дыхание.

Подхожу. Беру телефон.

— Я забыла ключи на работе, — раздаётся из динамика её голос. — Уже поднимаюсь на наш этаж. Открой дверь.

Я не отвечаю. Медленно, словно во сне, поворачиваюсь к той Лене, что стоит у окна. Беру её за руку. Кожа — ледяная. Пальцы не сжимаются в ответ. Я тяну её к себе, и она поворачивается.

На лице — улыбка. Но это не её улыбка. Слишком широкая, слишком белая. Глаза провалились в чёрные ямы, под ними — синева, глубже, чем ночное небо.

Я отшатываюсь.

— Коля, — голос из телефона превращается в хрип. — Открой мне дверь!

Она бросается на меня. Холодные пальцы впиваются в плечи.

Я вздрагиваю. Открываю глаза.

Передо мной — тумбочка. Тёмный контур в сером утреннем свете. Сердце колотится где-то в горле, лёгкие жжёт. Я делаю глубокий вдох. Ещё один.

Тишина. Только с кухни доносится густой, раскатистый храп друга.

Часы показывают шесть утра.

Я поднимаюсь. Тело ватное, голова чугунная. Подхожу к окну, дёргаю штору. Солнце бьёт по глазам, как пощёчина. Я зажмуриваюсь, отворачиваюсь, чувствуя, как под веками вспыхивают оранжевые пятна.

Душ. Холодная вода. Стакан ледяной воды из-под крана. Я стою на кухне и смотрю на стол. Недопитая бутылка водки переливается на свету, манит, обещает забытьё. Рука тянется сама. Я останавливаю себя.

День ползёт, как улитка по стеклу. Я сижу перед телевизором, но картинка на экране — просто мельтешение. Мысли далеко, там, где пахнет её волосами и воздух звенит от недосказанности.

Сергей просыпается к обеду. Находит глазами бутылку, наливает себе, залпом выпивает, морщится.

— Я пойду, — говорит он, глядя в сторону. — Не могу же я у тебя поселиться. Да и не до меня тебе. Такое горе… Извини.

— Ты не виноват, — отвечаю я.

Он уходит. Я остаюсь один. Сижу до вечера. Надо было ехать к психологу, но сил нет. И от меня разит перегаром — этой химической гарью, которая въелась в поры. Пусть сначала выветрится.

Ночь.

Телевизор работает, но я на него не смотрю. Я просто существую в этом коконе из тишины и мерцания.

Звонок.

Экран загорается. «Любимая».

Я думал, что это был бред. Алкогольный психоз. Оказывается, нет.

— Коль, — голос Лены звучит раздражённо. — Я звоню в дверь уже пять минут! Ты где?

— Дома, — говорю я и, повинуясь какому-то наитию, тыкаю пальцем в запись звонка.

— Тогда открой! Тут холодно!

Я встаю. Иду к двери. Ноги не слушаются, пол уходит из-под пяток. Глазок. Я приникаю к нему, и сердце проваливается в ледяную пустоту.

Там, на лестничной клетке, стоит Лена.

Я рву дверь на себя. Коридор пуст. Только сквозняк шевелит пыль на половике.

— Я долго буду ждать? — голос из телефона, который я всё ещё сжимаю в руке, звучит обиженно.

— Я открыл, — шепчу я в пустоту.

— Ты надо мной издеваешься?..

Гудки. Короткие, злые. Абонент недоступен.

Я закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной и сползаю вниз, на пол. Страх подступает к горлу липким, тошнотворным комом.

Либо я схожу с ума. Либо…

Я не знаю, что страшнее.

Всю ночь я не смыкаю глаз. Сижу в углу комнаты, сжимая телефон в руке, и жду. Сам не знаю чего.

Утром я еду в клинику. Платная, очередь небольшая. Мне везёт. Или не везёт.

Кабинет психолога пахнет бумагой и успокоительным. Пожилой мужчина в очках с толстыми линзами смотрит на меня поверх стола. Я начинаю говорить. Сначала сбивчиво, потом быстрее, захлёбываясь словами. Он кивает, изредка что-то пишет в блокноте.

И тут я вспоминаю.

— Запись! — хватаю телефон. — Я записал её голос. Вы услышите. Вы поверите, что я не сумасшедший!

Я тыкаю в экран. Из динамика доносится шорох, треск, а потом — голос Лены: «Я долго буду ждать? Ты надо мной издеваешься?..»

Психолог слушает. Спокойно, бесстрастно. Потом нажимает кнопку на столе.

— Вот! — я подаюсь вперёд. — Вы же слышите? Как такое возможно?

Он снимает очки, медленно протирает их краешком халата. Смотрит на меня с сочувствием.

— Извините, — говорит он тихо. — Я слышу только шумы. И если вы не знали… Телефон не ловит сигнал из гроба. Даже если бы она была жива, она бы не смогла вам позвонить. Это физика. Реальность.

Реальность.

Слово повисает в воздухе, тяжёлое, как могильная плита.

— Значит, я схожу с ума, — говорю я. Голос пустой. Я убираю телефон в карман. Всё кончено. Я просто псих.

Дверь открывается. Входят двое. Крепкие, в белых халатах, с ничего не выражающими лицами.

Я смотрю на них, потом на психолога. До меня доходит с опозданием.

— Вы не имеете права! — голос срывается на фальцет.

— Имеем, — говорит он. — Сейчас вы опасны для общества. Что, если по дороге домой вам покажется, что ваша жена целуется с другим? Идёт под руку с незнакомцем? Вы можете навредить людям. Невинным людям. Простите.

Он кивает санитарам.

— Забирайте.

Я вскакиваю. В ту же секунду чувствую укол в плечо. Пытаюсь вырваться, но мир уже плывёт, распадается на мазки. Пол уходит из-под ног, стены сворачиваются в спираль. Последнее, что я вижу — лицо психолога, наблюдающего за мной с холодным любопытством.

***

— Лена, ну хватит уже сидеть над ним как наседка. Пойдём кофе выпьем. Я угощаю.

— Не хочу. Я должна быть рядом. Когда он очнётся, я должна быть первой, кого он увидит.

— Ты неделю тут торчишь! Посмотри на себя: круги под глазами, бледная. Хочешь тоже в кому впасть? Пойдём. Я медсестру попрошу посидеть с ним…

Очнулся — и голова взрывается. Больнее, чем с похмелья, намного больнее. Пытаюсь пошевелиться — и не могу. Руки намертво примотаны к телу. Опускаю взгляд. Смирительная рубашка. Твою мать.

Кто им дал право? Это самоуправство. Чистой воды. Я не псих. Я не настолько чокнутый, чтобы делать то, что они там навешали на меня в карте. Да, моя жена мертва. Да, я это понимаю. Лучше бы таблеток выписали, чем в клетку пихать.

Ладно. Друг знает. Я сказал ему, куда еду. Если не выйду на связь — он поднимет тревогу. Как только выберусь отсюда, я засажу их всех. Каждого.

— Эй! — кричу я во всю глотку. — Развяжите!

Сажусь. Свешиваю ноги с койки. Встаю — все вокруг кружится. Подхожу к решетке. Вслушиваюсь в тишину. Ни звука. Смотрю вперед — соседние клетки пусты. Двери распахнуты настежь.

— Что за хрень? — шепчу сам себе.

— Есть кто?! — кричу громче.

Тишина давит на уши. А потом — РЫК. Низкий, грудной. На тигра похоже, но злее. Грубее. И следом — шаги. Шаркают. Кто-то идет. Медленно. Кровь стынет в жилах.

— Я здесь! — жмусь к прутьям, пытаясь разглядеть. — Выпустите!

Шаги срываются на бег. Я отшатываюсь от решетки. И в ту же секунду к ней подлетает ОНО.

Пациент. Тоже в рубашке. Но лицо... Господи. Глаза — белые, как вареный белок. Словно туманом затянуло. Половины носа нет. На щеке рваная рана от человеческих зубов. Он смотрит сквозь меня. Крутит башкой, принюхивается и прислушивается, как зверь.

Я — статуя. Боюсь вдохнуть. Даже сердце, кажется, остановилось. Что здесь случилось? Может, это укол до сих пор не отпускает? Проверять не хочется. Совсем.

Из коридора — женский крик. Мертвяк (а как его еще назвать?) дергает головой на звук и убегает.

Слепой. Но как тогда бежит? Не время об этом думать. Надо валить.

Тяну руки, упираюсь в стену, трусь спиной. Бесполезно. Затянули — будто навсегда.

Взгляд падает на пол. Под кроватью — бейджик валяется. И что толку?

— Есть кто? — слышится испуганный шепот.

— Я здесь! — отвечаю и снова вжимаюсь в решетку.

Девушка. В халате, пропитанном кровью. Волосы мокрые, прилипли к лицу. Глаза бешеные, мечутся. Страх — кожей чую.

— Освободи меня, — говорю.

— Тсс! — прижимает она палец к губам.

Она вставляет ключ в замок. Щелчок — громче выстрела. И сразу — этот рык, уже близко. Девушка вбегает ко мне, дверь захлопывается. Ключ падает из ее рук и скользит по полу наружу.

— Ты издеваешься?! — рявкаю я, но она зажимает мне рот ладонью.

К клетке подбегает он. Тот самый мужик. Главный. По чьему приказу я здесь. Волосы выдраны с мясом с половины головы. Очков нет. Он замирает у решетки, вертит головой. Слушает. Минута — и уходит.

— Снимай это с меня! — шиплю сквозь зубы.

— Не могу, — выдыхает она и садится на койку.

— Почему? Вы меня незаконно заперли! Я не смогу помочь, если буду как червяк!

— Ладно, — она встает. — Только пообещай... Не тронешь меня.

— Я похож на психопата?!

Она смотрит на меня с неким подозрением.

— Слушай, — говорю тише. — Я жену похоронил. Пришел к вам, потому что мне начала звонить моя мертвая жена. А вы — в рубашку и сюда кинули.

— Я не при чем, — она развязывает меня. — Я только слежу...

— Вижу, как ты следишь. Что здесь происходит?

— Я не знаю! — голос срывается. — Тряхануло. Окна вылетели. Пришел Владимир Анатольевич... странный. Он напал на санитара. Укусил. Его скрутили. А потом те, кого он укусил... они тоже стали...

Она отворачивается, прячет левую руку за спину. Резко хватаю ее за запястье. Задираю рукав. Под ним — укус. Свежий.

— Тебя тоже... — говорю в пустоту. Отпускаю. — Что за хрень? — хватаюсь за голову. — Я в зомби-апокалипсис попал? Нет. — Мотаю головой. — Это сон. Тот укол виноват.

Подхожу к решетке. Ложусь на пол, тянусь к ключу. Не хватает буквально пять сантиметров. Проклятие.

Разворачиваюсь спиной. Просовываю ногу. Подгребаю его ближе. Беру и открываю решетку.

— Ты идешь? — оборачиваюсь и каменею.

Глаза девушки — белые. Изо рта течет зеленая жижа. Она кидается. Вбивает меня в прутья. Сила — нечеловеческая. Я перехватываю ее руки, держу изо всех сил. Она рвется к горлу. Скалится.

Пинаю ее в колено. Нога ломается с мерзким хрустом. Слишком легко. Колено вгибается внутрь, она заваливается набок. Пользуясь моментом, выскакиваю и захлопываю решетку.

Коридор встречает мусором. Халаты, стулья, бумажки — все перемешано. Свет мерцает, дергается, как в дешевом хорроре. Иду на цыпочках. Каждый шаг — как по минному полю.

Коридор кончается. Выглядываю вправо — пусто. Влево — тоже. Куда? Адреналин решает за меня. Налево.

Первая дверь с окошком. Боковое зрение ловит движение. Заставляю себя повернуть голову. Лицо в стекле. Глаза распахнуты, смотрят сквозь меня. Нижней челюсти нет — только зеленый язык болтается, как маятник. Отвожу взгляд. Иду дальше. Главное — не шуметь.

Коридор сворачивает. Выглядываю за угол — и сердце проваливается в пятки. Трое. Стоят, покачиваются. За ними дверь, а в окошке — стойка регистрации. Выход совсем близко. Но между мной и ним — они.

Делаю шаг назад и упираюсь во что-то мягкое. На плечо капает зеленая жижа. Воняет гнилью. Тихий рык раздается прямо над ухом.

Рывок вперед — поздно. Ручищи обхватывают меня, прижимают к туловищу. Краем глаза вижу обглоданное лицо. Тиски сжимаются. Кости хрустят. Еще секунда — и треснут.

Те трое уже бегут на звук. Первая тварь несется прямо на меня. В голове щелкает. Подпрыгиваю, упираюсь ногами ей в грудь и отталкиваюсь что есть сил. Бугай позади шатается, хватка слабеет. Выскальзываю. Падаю на колени, отползаю назад, между ног за его спину.

Мертвецы врезаются в него. Нюхают. Вслушиваются. Замирают.

Я сижу у него за спиной. Не дышу. Только бы не учуяли. Не услышали, как колотится сердце.

Взгляд упирается в швабру у стены. Медленно, миллиметр за миллиметром, тяну руку. Беру. Поворачиваюсь боком и кидаю подальше в коридор. Грохот по плитке — как взрыв. Они срываются с места, бегут на звук. Я вжимаюсь в стену, скольжу вдоль нее к углу. Заворачиваю. Стою так секунд десять. Пытаюсь хоть немного успокоить сердце.

Подхожу к двери. Заглядываю в окошко. Чисто. Берусь за ручку. Открываю — и мир взрывается скрипом. Ржавый, проклятый звук режет по нервам. Сзади — рев. Не оборачиваюсь. Выскакиваю, захлопываю дверь и бегу к стойке. Прячусь за ней и выглядываю.

Дверь вылетает с хрустом. Они выбегают, мечутся, крутят башками. Тупые. Слепые.

Они останавливаются. Поднимают головы кверху. Начинают раскачиваться.

Смотрю на стеклянную дверь выхода. На ней цепь. Толстая. Надежная. Не выйти.

Взгляд влево. Дверь. На ней табличка с лестницей. Надо попробовать подняться на крышу. И если там есть пожарная лестница, спуститься по ней и бежать прочь от этого места.

Сгибаюсь в три погибели, крадусь к двери. Ручка — холодная. Поворачиваю медленно. Дверь — молчит. Захожу, прикрываю за собой и поднимаюсь вверх по ступенькам.

Третий этаж.

Тело охранника. Распластано на площадке. В правой руке — пистолет. На стене — кровавый след и вмятина от пули. Бедолага. Не выдержал всего этого ужаса.

Выдираю пистолет из холодных пальцев. Тяжелый. Ни разу не стрелял. Но надо научиться, чтобы выжить.

Собираюсь идти дальше — и тишину взрывает звонок. Телефон в кармане охранника орет на весь лестничный пролет. Снизу — хлопают двери. Топот. Много ног.

Сую руку в карман, выхватываю телефон, не глядя. Бегу вверх, тыкая в кнопку.

— Мне нужна помощь! — ору в трубку.

Последняя дверь. Выбиваю плечом и выбегаю на крышу. Времени слушать нет. Пистолет за пояс. Телефон в карман. Хватаю скамейку у стены — она тяжелая, но адреналин платит за лишние килограммы. Пододвигаю к двери. Сверху столик. Баррикада из хлама.

Достаю телефон. Прижимаю к уху.

— Слышите? Мне нужна помощь! — кричу снова.

— Коль? — слышу голос жены. — Коль, что с тобой? Что случилось?

Мир останавливается.

— Как? — только и могу выдавить. — Ты ведь мертва...

— Ты напился? — в голосе обида. — Совсем что ли?

— Лена... — подхожу к краю крыши. Дверь сзади трясется. Они ломятся. — Что со мной? — слезы душат, рвут горло. — За что мне это? Скажи... я сошел с ума? Что не так с этим миром?

— Коль, успокойся! — она там, по ту сторону трубки. — Вдохни глубоко и расскажи мне. Пожалуйста.

— А что рассказывать? — смеюсь сквозь слезы. Истерика подбирается к горлу. — Ты умерла. Я тебя похоронил. А теперь ты звонишь. За мной гонятся мертвецы и хотят сожрать. Я стою на крыше. И не знаю, как быть. Может, хватит? Может, пора сделать этот шаг?

— Коля, не вздумай! — слышу как она плачет. — Скажи адрес, я приеду. Только не делай этого! Слышишь? Не смей!

Дверь распахивается. Они вываливаются на крышу. Слепые, голодные, быстрые.

— Прости... — шепчу в трубку. — Тебя больше нет. И меня не будет.

Телефон выскальзывает из пальцев. Голос Лены обрывается.

Достаю пистолет. Холодный металл вжимается в кожу. Жму на курок.

Ничего не происходит.

Смотрю на тварей. Они бегут ко мне. Кидаю пистолет в них. Бесполезный кусок металла.

Шаг назад. Воздух свистит в ушах.

Первый мертвец врезается в меня. Сносит с крыши.

Мир замедляется. Вижу его перекошенную морду, тянущиеся зубы. В последний момент упираюсь руками в его грудь, отталкиваю.

Падаю.

Второй этаж. Мелькают окна.

Первый.

Удар.

***

— Дима, сделай что-нибудь! — голос Лены рвет тишину.

— Я пытаюсь! — молодой парень в белом халате вжимает руки в грудь Коли. Раз. Два. Три.

Лена отступает к стене. Закрывает рот ладонями. Слезы текут по щекам, капают на халат. Она смотрит на экран. Прямая линия ползет, неумолимая, как приговор.

— Ты не можешь, — шепчет она, прижимаясь к стене. — Коля, ты не можешь нас оставить.

Пауза. Глубокий вдох.

— Я ведь еще не сказала тебе... — голос срывается на тихий плач. — Я беременна!