❤️‍ Доктор-попаданка. Ненавистная жена дракона

— Да что вы себе позволяете?! — быстрее, чем я успеваю подумать, вырывается у меня.

Мой голос звучит хрипло, непривычно, но твердо.

И только спустя долгую секунду я осознаю что только что произошло.

Меня бессовестно окатили ледяной водой!
Настолько ледяной, что она обожгла кожу, вырвав меня из вязкой, глухой темноты.

Я даже подскакиваю, судорожно хватая ртом воздух, словно утопающий, вынырнувший на поверхность.

Сердце колотится где-то в горле, будто вот-вот вырвется на свободу.

Я в шоке обвожу взглядом окружающее меня помещение и… едва не впадаю в ступор.

Что это такое?!

Вместо привычных стен операционной, стерильного блеска стали и писка аппаратуры, передо мной предстает… что-то другое.

Каменные, отсыревшие стены. Узкая, похожая на бойницу, щель окна под самым потолком, откуда сочится тусклый, серый свет. Жесткий деревянный топчан, с которого я только что вскочила, и лужа ледяной воды на каменном полу, в которой я теперь стою босыми ногами.

В нос бьет запах сырости, пыли и чего-то кислого.

Это келья.

Бедная, аскетичная монашеская келья.

Мой мозг, привыкший к анализу и мгновенным выводам, дает сбой.

Как это возможно? Я же буквально секунду назад я была в операционной, сосредоточенная, уверенная.

Последнее, что я помню — усталая улыбка после успешного шунтирования, победное «Зажим!», и… и все. Пустота.

Как я подозреваю, по мне ударило переутомление, гипогликемия,проще говоря, банальный обморок.

А потому, я совершенно не понимаю, как обычный обморок мог перенести меня… сюда?

Мой взгляд мечется по крохотному помещению и натыкается на двух людей, застывших у двери.

Первый — мужчина, и от одного взгляда на него по спине пробегает холодок, не связанный с мокрой одеждой. Высокий, широкоплечий, он почти заполняет собой весь дверной проем.

Черные как смоль волосы свободно падают на плечи, обрамляя лицо с резкими, хищными чертами: высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. Но главное — это глаза.

Ледяные, пронзительные, цвета грозового неба. В них нет ни капли сочувствия, лишь холодная, презрительная власть.

Одет он в черный кожаный камзол с искусным серебряным шитьем на воротнике и обшлагах, изображающим рычащего дракона.

Он стоит неподвижно, сложив руки на груди, и сама его поза излучает угрозу.

Рядом с ним семенит женщина средних лет, полная его противоположность.

Сухая, поджарая, с лицом, похожим на печеное яблоко — все в мелких, кислых морщинках. Ее тонкие губы плотно сжаты, а маленькие, близко посаженные глазки смотрят на меня с откровенной неприязнью.

На ней строгая, темная ряса, а в руках она все еще держит пустое деревянное ведро.

Сомнений не было — ледяной душ устроила именно она.

— На каком основании вы меня обливаете? — уже тверже спрашиваю я.

Пятьдесят лет жизни и двадцать пять лет в кардиохирургии научили меня не пасовать перед трудностями и уж тем более перед откровенным хамством.

Мужчина чуть склоняет голову набок, и уголок его губ едва заметно кривится в усмешке.

— Какая досада, — произносит он глубоким, рокочущим голосом, в котором слышатся раскаты грома. — Все еще дышит. Я надеялся, что она уже загнулась.

Его слова — как пощечина.

Они бьют наотмашь, своей незаслуженной, беспричинной жестокостью.

Почему? За что такая ненависть? Кто он такой, этот мрачный гигант, и что я ему сделала? В груди неприятно колет — не от холода, а от обиды.

Мой мозг лихорадочно ищет объяснение.

Может, это какой-то странный реабилитационный центр? Или жестокий розыгрыш коллег?

Но взгляд этого мужчины слишком уж настоящий.

Слишком жестокий.

Я выпрямляюсь, гордо вскинув подбородок, хоть и стою перед ним в промокшей до нитки тонкой рубашке. Ледяной пол обжигает ступни, но я не обращаю на это внимания.

— Что это за место? — мой голос звенит от сдерживаемого гнева и подступающей паники. — Как я здесь оказалась и кто вы такие?

Вопрос кажется мне самым логичным в данной ситуации. Но реакция на него ошеломляет.

Лицо мужчины искажается гримасой ярости, словно я сказала нечто невообразимо оскорбительное.

Он делает шаг вперед, и я инстинктивно отступаю.

— Видите, ваша светлость? — заискивающе шипит женщина в темном, делая шаг вперед и заслоняя меня от мужчины. — Я же говорила, бедняжка Эола совсем лишилась рассудка.

Мир на мгновение замирает. Ваша светлость. Эола.

Имена эхом отдаются в моем сознании.

Ольга… Эола… Похоже.

Слишком похоже, чтобы быть совпадением.

Они смотрят на меня, но видят не Ольгу. Они видят какую-то Эолу.

И эта Эола, по их мнению, — сумасшедшая.

Холодный ужас, куда более страшный, чем вода из ведра, медленно ползет вверх по моему позвоночнику.

Я не просто в чужом месте. Я в чужом теле.

И, кажется, у его хозяйки очень, очень большие проблемы.

Мужчина, которого назвали «ваша светлость», презрительно фыркает, одним движением отметая подобострастные оправдания женщины в рясе.

— Хуже, Агнесса. Гораздо хуже, — роняет он, и в его низком голосе звенят нотки стали.

Он делает шаг ко мне, нависая, словно грозовая туча. Запах от него странный — дорогая кожа, озон после грозы и что-то еще, неуловимо-острое, хищное.

Он смотрит на меня сверху вниз, его ледяные глаза, кажется, пытаются пробурить во мне дыру, заглянуть в самую душу.

Мой внутренний хирург инстинктивно ставит диагноз: классический психопат с манией величия. Держаться подальше.

Но куда тут денешься из запертой кельи?

— Отвечай мне, Эола. Ты меня узнаешь? — вопрос звучит не как вопрос, а как приговор, который я должна подтвердить.

В голове пустота.

Я честно пытаюсь у себя в голове найти ответ на этот вопрос, вспомнить это лицо,

но там только заученные схемы сердца и усталые лица коллег.

Я вижу его впервые в жизни.

И лгать мне кажется глупым.

— Нет, — отвечаю я твердо, встречая его взгляд. — Я не знаю, кто вы.

Тишина, повисшая в келье, становится густой и тяжелой.

Женщина, Агнесса, ахает за его спиной.

Я же, пользуясь паузой, решаю прояснить главный для себя вопрос.

— Послушайте, все это очень… интересно и забавно, но у меня нет на это времени. Мне нужно вернуться в свою операционную. Объясните, что это за дурацкий перформанс и прекратите, бога ради, уже этот цирк!

Слово «перформанс» срывается с языка само собой.

Лицо его светлости — отчего-то теперь я уверена, что он герцог — на мгновение застывает в недоумении, но оно тут же сменяется выражением слепой неконтролируемой яростью.

Его рука взлетает так быстро, что я не успеваю даже дернуться.

Сухой, отвратительный хлопок пощечины эхом разносится по келье.

Голову мотает в сторону с такой силой, что в шее что-то хрустит, а в глазах взрываются ослепительные искры.

Я теряю равновесие и, зацепившись ногой за мокрый подол рубахи, с размаху лечу обратно на каменный пол.

Звон в ушах. Жгучая, пульсирующая боль на щеке. Во рту солоноватый привкус крови — я, кажется, прокусила щеку изнутри.

Унижение и гнев душат меня, перехватывая дыхание.

Рукоприкладство! Да что он о себе возомнил?

Я, Ольга Владимировна, пятьдесят лет, ни разу в жизни не знавшая физического насилия, лежу на грязном полу у ног этого дикаря. Возмущение захлестывает меня, вытесняя страх.

— Да вы... вы вообще в своем уме?! Руки распускать! — шиплю я, пытаясь приподняться на локтях. — На вас в суд подать мало!

Но он не дает мне закончить.

Мужчина плавно, с хищной грацией, опускается на одно колено рядом со мной. Его лицо оказывается так близко, что я могу разглядеть крошечный шрам у самого края его глаза и серебряные искорки в грозовой серости радужки.

От этой близости по телу пробегает волна липкого, животного страха. Он пахнет опасностью.

Его рука молниеносно впивается в мои мокрые волосы. Он грубо наматывает прядь на кулак, заставляя меня вскрикнуть от боли и запрокинуть голову.

— Замолчи! — произносит он тихим, смертельно-спокойным шепотом, который страшнее любого крика. — Еще одно слово, и от тебя даже пепла не останется.

Угроза странная. При чем тут пепел? Он что, собирается меня сжечь?

Но глядя в его абсолютно серьезные, холодные глаза, я понимаю — как бы там ни было, но этот человек не шутит.

Он способен на все.

Страх сковывает ледяными цепями, парализуя волю и отключая мысли.

Мужчина смотрит мне прямо в глаза целую вечность, словно смакуя мой ужас.

— Какое же ты жалкое, ничтожное создание, — выплевывает он мне в лицо, и в этих двух словах столько презрения, что оно ранит сильнее пощечины.

Жалкая? Ничтожная?

Я, спасшая столько жизней?!

Внутри все клокочет от желания высказать ему все, что я думаю о нем и его манерах, но стальная хватка на волосах и смертельный холод в его взгляде парализуют волю.

А потом он так же резко поднимается, брезгливо отряхивая руку, словно прикоснулся к чему-то грязному.

Не оборачиваясь, он бросает Агнессе: «Идем», и выходит из кельи.

Женщина кидает на меня последний злорадный взгляд и юркает за ним.

Тяжелая дубовая дверь захлопывается с оглушительным грохотом. Скрежет задвигаемого снаружи засова звучит как финальный аккорд.

Я остаюсь одна.

В тишине, холоде, с горящей щекой и гулким эхом унижения в душе.

Что это было? Кто эти люди? И что, черт побери, происходит?

Я приподнимаюсь, прислушиваясь. Сквозь толстое дерево доносятся приглушенные голоса.

— Теперь она не просто позорное пятно на моей чести, — говорит низкий рокочущий голос герцога. В нем звучит металл. — Теперь она — пустая оболочка. Ходячее оскорбление!

Пустая оболочка... Это он обо мне что ли?

Мороз пробегает по коже.

— Будет лучше для всех, — продолжает он после паузы, и каждое слово падает, как капля яда, — если с ней... случится несчастный случай. Прямо здесь, в святых стенах вашей обители».

У меня перехватывает дыхание.

Ледяной пот стекает по вискам, смешиваясь с водой.

— Не беспокойтесь, ваша светлость, — раздается в ответ подобострастный, скрипучий голос настоятельницы. — Мы позаботимся, чтобы с бедняжкой случилось несчастье. В самое ближайшее время.

Шаги удаляются, а меня начинает бить дрожь. Крупная и неконтролируемая — не от холода, а от ужасающего осознания.

Эти люди не просто считают меня сумасшедшей. Они собираются… покончить со мной. И сделать это очень, очень скоро.

***

✿ Дорогие читатели! ✿

Не забывайте ставить лайк (мне нравится), добавлять книгу в библиотеку и подписываться на меня, чтобы не пропустить продолжение этой истории, мои новые книги, подборки, важные объявления и новости:

Если вам понравилась книга, пожалуйста оставьте комментарий - мне будет очень приятно☺

Спасибо вам!
❤ С любовью, Адриана! ❤

Главные герои нашего романа:

Тот самый таинственный герцог, которого увидела Ольга

Сама Ольга, оказавшаяся в новом теле

Как только я слышу удаляющиеся шаги, то тут же срываюсь с места.

Адреналин, лучший друг хирурга в экстренной ситуации, бьет в кровь, прогоняя остатки страха и унижения.

Плевать на мокрую рубаху, на горящую щеку. Сейчас главное — информация.

Я прижимаюсь ухом к холодному, шершавому дереву двери. Больше практически ничего не слышно – разговор превращается в неясный шорох. Лишь под самый конец ветер доносит до меня обрывок фразы, небрежно оброненный тем жестоким и опасным мужчиной:

— …и если все пройдет удачно, вы получите щедрое пожертвование на нужды монастыря…

Щедрое пожертвование.

Подумать только! Цена моей жизни — пожертвование монастырю!

Отлично тут дела делаются, ничего не скажешь.

Холодный цинизм этой сделки отрезвляет лучше ледяной воды. Шок сменяется ледяной, хирургической яростью.

Ну, знаете… если вы думаете, что я буду спокойно дожидаться пока меня сживут со света, то не на ту напали. Я буду бороться. 

План действий рождается в голове мгновенно, четкий, как хирургический протокол: первое — выбраться из этой коробки. Второе — выяснить, что происходит и где я оказалось. Третье — найти способ выжить и вернуться обратно, в свою больницу, в свою операционную.

Я дергаю тяжелое железное кольцо на двери.

Бесполезно.

Дверь сидит в пазах мертво, как влитая.

Наваливаюсь плечом — результат тот же, только тупая боль отдается в ушибленной ключице.

Заперто намертво.

Хорошо, думаем дальше.

Я обвожу келью лихорадочным, оценивающим взглядом. Камень, солома, грубое одеяло… стоп. Деревянный топчан. Одна из досок каркаса слегка рассохлась, и из нее торчит шляпка большого ржавого гвоздя.

Это, конечно, не крепкий нож-распатор, но в здешних условиях и это — инструмент. Я поддеваю его осколком камня с пола, пытаюсь расшатать. Пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям со скальпелем, почему-то сейчас не слушаются, скользят. 

Спустя несколько мучительных попыток и парочку чересчур резких движений, камень срывается, вылетает из моих рук и с глухим грохотом врезается в дверь позади.

БУ-УХ!

Я замираю, вжавшись в стену и проклиная свою неосторожность.

Не хватало еще, чтобы я здесь всех на уши поставила. Того и гляди сейчас прибежит эта ведьма Агнесса и мой «несчастный случай» случится раньше запланированного.

Но вместо этого из-за стены слева раздается приглушенный, немного усталый женский голос с нотками насмешки:

— Опять за старое, подруга? Знаешь же, эту дверь так не возьмешь. Шум только поднимешь.

Я отшатываюсь от стены, словно от удара током.

Голос! Живой голос!

Мой первый порыв — списать все на слуховые галлюцинации от стресса. Но нет, голос слишком реальный. И, судя по тому, как глухо он звучит, обладательница находится в соседней келье.

Я подползаю к левой стене, прижимаюсь к ней щекой. Камень холодный и влажный.

— Кто здесь? — шепчу я, и мой голос кажется мне чужим. — Кто вы?

За стеной наступает тишина, а потом слышится удивленный вздох.

— Эола? Ты чего… это же я. Лиара. Неужели ты меня забыла?

Лиара. Имя ничего мне не говорит.

Но слово «подруга» и искреннее удивление в ее голосе вызывают у меня укол совести. Эта девушка, кем бы она ни была, знает Эолу. Знает и, кажется, считает ее другом. А потому, врать в такой ситуации кажется подлостью.

Мне становится неловко. Будто я обманываю доверие человека, которого даже не знаю.

— Простите… — слово звучит глупо и неуместно. — Я… я правда не знаю, кто вы. Кажется, я ничего не помню.

За стеной повисает долгое, тяжелое молчание.

Настолько долгое, что я чувствую у себя внутри ледяной укор. Похоже, я оттолкнула ее. Обидела своим «не помню». Единственный живой человек в этом каменном мешке, единственный лучик надежды — и я его погасила.

Как же глупо, Оля… как глупо.

Но потом тишину нарушает тихий, скорбный вздох.

Голос Лиары теперь звучит совсем иначе — тихо, надломленно и полный такой скорби, что у меня щемит в сердце.

— Понятно… — роняет она, и в этом одном слове целая бездна сочувствия. — В общем-то, это и не удивительно. После всего, что эти изверги с тобой творили, немудрено и собственное имя забыть.

Внутри все напрягается, как туго натянутая струна.

Я хочу спросить что она имеет в виду, как вдруг все понимаю сама.

Пытаясь оттолкнуться от стены, чтобы сесть удобнее, я опираюсь на руки, и мой взгляд падает на них.

Во-первых, я сразу замечаю, что эти руки определенно не мои. Кожа молодая, гладкая, пальцы тонкие и длинные, как у пианистки, а не у хирурга, более грубые, с сетью едва заметных шрамов от порезов и уколов, с венами, проступающими под кожей. Эти руки явно принадлежали юной аристократке. Но вот то, что покрывало их…

На нежной коже россыпью выделялись синяки.

Мой мозг включается на автомате, анализируя повреждения с холодной отстраненностью. Так, гематомы разной степени давности и разного происхождения. Вот эти, на запястьях, почти сошедшие, желтовато-зеленые — похожи на то, что девушку кто-то грубо держал, а, может, даже связывал. А вот фиолетовое пятно выше, на плече, классический синяк от жестокого захвата. Девушку тащили против ее воли.

Ледяная ярость обжигает изнутри. Кто-то планомерно и жестоко мучил хозяйку этого тела. Девушку, которую звали Эола.

— Лиара, — мой голос звучит твердо, в нем появляется металл. — Пожалуйста, расскажи мне все. С самого начала. Что это за место, кто эти люди, и как здесь оказалась… Эола?

За стеной снова молчат, но на этот раз я чувствую, что моя собеседница просто собирается с мыслями.

— Раз уж мы знакомимся заново… — грустно усмехается она. — Я Лиара. Мы встретились здесь, в этой дыре, пару недель назад. В тот самый день, когда твой муж упрятал тебя в эту обитель. До этого они издевались надо мной. А ты, не смотря на то, что только прибыла сюда, сразу заступилась за меня перед матушкой Агнессой. Ну а она решила преподать тебе урок… а потом поселила в соседней келье. Чтобы, как она сказала, — Лиара презрительно фыркает, — мы вместе думали о смирении.

Мне становится искренне жаль эту девушку. Это не монастырь, это какая-то живодерня, честное слово!

Но одна фраза заслоняет собой все остальное, вспыхивая в сознании неоновым огнем.

Твой муж.

У меня действительно был муж. Игорь. Бизнесмен, который создал успешную кампанию по постройке дачных коттеджей. Вот только… он ушел десять лет назад, хлопнув дверью.

Сказал, что не может жить с женщиной, которая замужем за своей работой, которая пропадает в операционной и приходит домой с запахом антисептика вместо духов. Он ушел, потому что не вынес моей преданности делу и тому, что я просто не могла бросить человека умирать, зная что только я и могу ему помочь.

Но речь вряд ли про него.

— Какой еще муж? — шепчу я пересохшими губами. Внутри все переворачивается от дурного предчувствия. — Лиара, пожалуйста… можно поподробнее? Кто он? И за что… за что он упрятал сюда Эолу?

За стеной слышится тихий шорох, словно Лиара села, прислонившись к стене, как и я. 

Ее голос, когда она заговорила вновь, был полон странной смеси благоговейного страха и горькой иронии.

— Тебе, Эола, не повезло стать женой самого герцога Джареда Морана. Дракона Грозовых Пиков и, по слухам, одного из самых жестоких и беспринципных созданий во всем королевстве.

Герцог Джаред Моран.

Имя впивается в мой мозг, как раскаленный гвоздь.

Оно моментально вытаскивает на свет образ “его светлости”: высокого, властного мужчины с ледяными глазами. С серебряным драконом на камзоле. С тяжелой рукой, оставившей огненный след на моей щеке. С тихим, смертельным шепотом, заказавшим мою смерть настоятельнице.

Осознание обрушивается на меня сметающей все на своем пути лавиной. Пол уходит из-под ног, а к горлу подкатывает тошнота.

Этот человек.

Этот монстр.

Этот садист, который только что ударил меня и приговорил к смерти… он и есть мой новый муж.

— Но… как? — выдавливаю я из себя, борясь с приступом дурноты. — Почему я? В смысле, Эола… она что, принцесса каких-то благородных кровей? Как так получилось, что герцог взял Эолу в жены?

В этом безумном мире мое предположение кажется единственным логичным объяснением такого союза. Но Лиара за стеной лишь горько усмехается.

— Если бы. Насколько я знаю из твоих же собственных рассказов, ты — дочь барона Эшворта. У него были какие-то непритязательные огрызки земель на юге — пара заброшенных каменоломен да высыхающие виноградники. Но и те герцог прибрал к рукам сразу после вашей свадьбы. Так что… — Лиара вздыхает. — Я и сама ломала голову над этим вопросом. Скорее всего, тебе просто не повезло. Не повезло либо понравиться ему, либо оказаться в чем-то полезной.

Я мысленно фыркаю. Понравиться?

Конечно. Пощечина — лучший способ выразить симпатию. Прямо-таки прелюдия к романтическому вечеру.

Почему-то мне кажется, что если бы Эола была ему симпатична, он вряд ли стал бы портить ее лицо. А, значит, остается второй вариант. Эола могла быть ему полезной. Вопрос только в чем?

— Допустим, — мой голос звучит глухо. — Но… за что? За что этот Джаред упрятал Эолу сюда? Что она сделала?

На этот раз молчание затягивается. Я слышу лишь тихое, сбитое дыхание Лиары.

— Я не знаю, — наконец произносит она, и ее голос становится тише, в нем появляются нотки страха и уязвимости. — Я спрашивала тебя. Много раз. Но ты… ты никогда не рассказывала. А я… я боялась наседать.

Ее голос становится едва различимым, в нем прорывается отчаянная, пронзительная тоска.

— Я видела, в каком ты была состоянии, Эола. Разбитая, испуганная… И я очень боялась, что если буду лезть с расспросами, ты закроешься. Отвернешься от меня. А если бы даже ты отвернулась… я осталась бы одна… одна в этом жутком месте. И я боюсь, что долго я здесь не продержалась бы.

Ее признание трогает меня до глубины души. Эта девушка, сама находясь в отчаянном положении, боялась потерять единственного друга. Она держалась за Эолу, как за спасательный круг. А теперь этот круг — я.

Но самое ужасное, что я по-прежнему ничего не знаю. Причина, по которой Эолу упрятали сюда, так и осталась тайной.

Тайной, которая, судя по всему, стоила ей сначала рассудка, а потом, возможно, и жизни. И теперь эта тайна может стоить жизни и мне.

— Лиара, послушай меня, — говорю я тихо, но твердо, вкладывая в слова всю искренность, на которую способна. — Я хоть и не помню ничего, что было раньше, но я… я чувствую, что ты говоришь правду. И я абсолютно уверена, что та Эола, которую ты знала, никогда бы тебя не бросила. И я не брошу. Слышишь?

За стеной раздается тихий всхлип, потом еще один. Я даю ей время, чтобы успокоиться, сама прислонившись лбом к холодному, влажному камню, который нас разделяет. В этой общей беде между нами возникает хрупкая, невидимая связь.

— Спасибо, — наконец шепчет она, и голос ее все еще дрожит. — Я… я не знаю почему тебя сюда упрятали, но кое что мне удалось понять за все это время… Матушка Агнесса, по приказу герцога, пыталась что-то из тебя выбить. Не просто сломать и подчинить, а именно выбить. То ли какое-то признание, то ли секрет. Тайну, которую ты унесла с собой из его замка.

Тайна? Секрет, за который собственный муж готов запытать до безумия, а потом и вовсе заказать «несчастный случай»?

Что это за знание такое, обладание которым стоит подобных зверств? Компромат? Коды от банковского счета? Карта сокровищ?

Мой мозг из двадцать первого века лихорадочно перебирает варианты, и все они кажутся смешными на фоне этой средневековой жестокости.

Так или иначе, но ситуация не проясняется, а запутывается еще больше.

Однако, кое что я знаю точно. Сидеть здесь и ждать развязки — не вариант.

— Лиара, нам нужно отсюда бежать, — говорю я без предисловий. — Оставаться здесь — это подписать себе смертный приговор.

В ответ я слышу короткую, безрадостную усмешку, полную безнадеги.

— Бежать? Эола, милая, ты и правда все забыла. Если бы это было так просто... Монастырь, в котором мы находимся, по сути, огромная тюрьма. Сюда ссылают всех неугодных, от кого хотят избавиться в большом мире. Именно поэтому, отсюда только два выхода: либо ты подчиняешься, ломаешь себя и становишься безвольной, образцовой послушницей до конца своих дней, либо… уходишь из этого мира. Причем, знаешь, для некоторых смерть здесь — это настоящий праздник.

— Что значит — праздник? — я не верю своим ушам.

— По крайней мере, нас выпускают за стены, — глухо поясняет Лиара. — На последнюю церемонию прощания с усопшей. Это единственный наш глоток свободы.

Она произносит это с такой тоской, что у меня по спине бегут мурашки.

Но мой мозг, натренированный на поиск нестандартных решений в критических ситуациях, цепляется за ее слова.

Выпускают за стены…

Последняя церемония…

В голове, среди хаоса и страха, начинает формироваться смутный, безумный, дерзкий план.

И вопреки всему ужасу ситуации, я чувствую, как уголки моих губ сами собой расползаются в улыбке. Хищной, азартной улыбке хирурга перед сложнейшей, но выполнимой операцией.

— Лиара, — мой голос звучит по-новому, в нем появляются живые, заговорщицкие нотки. — А что ты скажешь, если я сообщу, что у нас есть шанс сбежать отсюда? Причем вдвоем.

За стеной наступает оглушительная тишина. А потом раздается резкий, взволнованный шепот.

— Невозможно! Это невозможно, Эола! Еще никому не удавалось сбежать из Обители Скорбной Девы! Это… это безумие! — она замолкает, в ее голосе слышится борьба отчаяния и зарождающейся надежды. — Но… клянусь всеми богами, если есть хотя бы крошечная, самая безумная вероятность… я без какого-либо сожаления ухвачусь за нее!
***

Дорогие читатели!

Эта история пишется в рамках литмоба "Попаданка в белом халате". Все истории собраны здесь:

Отчаянная решимость в голосе Лиары заставляет мое сердце биться чаще.

В этом безжизненном месте я нашла не просто собеседника, а союзника.

И это меняет все!

— Отлично! — говорю я, и мой собственный голос полон воодушевления. — Я рада твоему энтузиазму, потому что план, скажем так, не для слабонервных. И для его исполнения мне понадобятся определенные… препараты. Без них все обречено на провал.

— Что нужно? — тут же отзывается она, вся обратившись в слух. — Говори, я достану.

Я на мгновение прикрываю глаза, мысленно пролистывая страницы учебников по фармакологии и токсикологии.

— Мне нужен сильный миорелаксант и что-то с мощным седативным эффектом, почти доводящим до комы. Например, концентрированный экстракт корня сонной травы или что-то вроде яда рыбы-фугу, только в микродозе. А для обратного процесса — мощный стимулятор. Подойдет вытяжка из красного корня, ну или на худой конец, конская доза кофеина.

Я замолкаю, и Лиара за стеной тоже молчит.

Затянувшееся молчание заставляет меня нервничать.

Черт, Ольга, что ты несешь? Рыба-фугу, миорелаксанты, кофеин… Да они здесь небось все болезни пиявками, да кровопусканием лечат!

Я назвала простейшие, базовые вещи, но что, если в этом мире ничего подобного просто не существует?

— Если уж совсем ничего нет, то хотя бы белладонна пасленовая, сырец черного мака, листья дурмана, воск, нашатырь с камфорой и каким-нибудь пряным настоем, — поспешно добавляю я, надеясь, что хотя бы так Лиара поймет о чем я говорю.

— Хм, — наконец нарушает тишину задумчивый голос Лиары, и я слышу в нем не панику, а азартные нотки. — Я не все поняла из того, что ты сказала, но… эта бела-до-на… это же лунный паслен? У нее такие черные ядовитые ягоды? Если да, то они растут в огороженном садике матушки Агнессы. Она его для своих настоек использует. Завтра когда нас выведут на работы, мы можем подобраться поближе к тому участку. Я отвлеку надзирательниц, а ты наберешь ягоды. Пряные настои… подойдут настойки на основе жгучего корня, имбиря и розмарина? Такую смесь у нас сыплют в похлебку сестрам-надзирательницам, чтобы они не мерзли на постах. Я могу стащить ее из кладовой, когда нас отправят чистить котлы.

Я слушаю ее, и мое сердце наполняется восхищением.

Эта девушка — не просто подруга по несчастью. Она умна, наблюдательна и невероятно смела!

Лиара перечисляет где можно достать в монастыре и другие ингридиенты и я понимаю, что для своей идеи у меня есть фактически все что нужно. А это значит, что мы мы с Лиарой больше не жертвы.

Мы — самые настоящие охотницы!

***

Утро встречает нас лязгом засова и грубым криком: «Подъем!».

Нас выводят в длинный холодный коридор, где уже стоят другие девушки — такие же молчаливые тени в одинаковых серых рясах. Я пытаюсь найти глазами Лиару, но меня грубо толкают в спину и я вынужденно смешиваюсь с толпой.

На завтрак — миска жидкой чечевичной похлебки, от которой едва пахнет травами, и ломоть хлеба, твердого, как камень. Мы едим в гнетущей тишине огромной, гулкой трапезной с высокими сводами, под пристальным взглядом нескольких суровых «сестер».

Их черные платья больше похожи на мундиры, а тяжелые связки ключей на поясе звенят при каждом шаге.

Они не монахини. Они — тюремщицы.

А потом начинается тяжелая, бессмысленная работа. Нас гонят во внутренний двор. И я не могу не замереть на мгновение.

Я смотрю на высокие, стрельчатые арки галереи, на позеленевшие от времени камни, на остатки былой готической резьбы над дверными проемами.

Это невероятно. Это так похоже на руины старых аббатств где-нибудь в Нормандии или Бургундии, которые я видела на фотографиях.

В голове всплывает странная, неуместная мысль. Я помню, как читала, что во Франции, после Революции, многие монастыри были разграблены, закрыты и превращены в тюрьмы.

Какая горькая ирония.

Похоже, этот магический мир, при всем своем отличии, дошел до той же самой идеи. Это место не дышит верой. Оно дышит наказанием.

Во внутреннем дворе нас заставляют таскать ведра с ледяной водой из глубокого, заросшего тиной колодца и вскапывать каменистую, неблагодарную землю под новые грядки. Работа тяжелая, грязная, а холодный ветер пробирает до костей, заставляя мокрую рясу липнуть к телу.

И здесь я впервые вижу ее.

Среди безликой толпы она — яркое пятно.

Невысокая, жилистая, с копной непослушных медно-рыжих волос, выбивающихся из-под платка, и россыпью веснушек на вздернутом носу. Когда она на мгновение поворачивается в мою сторону, я встречаюсь взглядом с ее глазами — ярко-зелеными, как молодая листва, живыми, умными и полными неукротимого огня.

И в этот момент я понимаю, что это Лиара.

Она не смотрит в пол, как остальные. Она работает с какой-то злой, упрямой энергией. Словно почувствовав мой взгляд, Лиара оборачивается и едва заметно улыбается — быстро, заговорщицки. 

И в этой улыбке столько поддержки и отваги, что у меня на душе становится теплее.

Я чувствую к ней мгновенную, острую симпатию. Лиара самая настоящая родственная душа. Такая же упрямая, такая же несгибаемая.

По крайней мере, теперь понятно почему ее так невзлюбили в этом жутком месте. Она была символом протеста и непослушания железной системы.

Именно поэтому, глядя на ее тонкую, но сильную спину, на то, как ловко она управляется с тяжелым ведром, я даю себе клятву.

Я обязана вытащить нас обеих из этой живодерни. Чего бы мне это ни стоило.

***

Весь следующий день превращается в один сплошной, натянутый до предела нерв.

Время становится моим главным врагом.

Сколько его осталось у меня? Неделя? День? Час? Герцог приказал устроить «несчастный случай», а его приспешница Агнесса показалась мне дамой весьма исполнительной. 

Эта мысль бьется в висках, заставляя сердце работать на износ.

Я постоянно озираюсь, вздрагиваю от каждого резкого звука. В каждой тени мне мерещится фигура Агнессы, которая напряженно наблюдает за мной.

Паника — холодная и липкая — пытается заползти под кожу, но я загоняю ее в самый дальний угол сознания.

Сейчас время не для страха, а для дела.

Операция «Побег» начинается!

Первый этап — сад. Под палящим солнцем мы с Лиарой и другими послушницами таскаем воду и полем грядки. Работа монотонная, изнуряющая.

Но для нас это — шанс. Пока надзирательница вяло покрикивая на послушниц, сидит в тени, мы, работая бок о бок, медленно смещаемся к северной стене.

— Обряд прощания, — пользуясь случаем шепчу я Лиаре, не разгибаясь и яростно выдирая сорняки, — расскажи, как он проходит?

Мне нужно точно удостовериться в том, что моя идея сработает на сто процентов.

— Весьма мрачно, — хмуро отзывается девушка, — Чаще всего с этим не затягивают. Если тебя сослали в Обитель Скорбной Девы, значит, от тебя отказались. А раз так, то редко когда тело возвращают родным. Обычно все собираются в общем зале для упокойной молитвы, после чего гроб выносят за главные ворота и несут в рощу, где и хоронят. Нам разрешают идти следом до самой рощи. Ну, а потом все. Проводы не занимают дольше пары часов.

Мой мозг хирурга жадно впитывает информацию.

— А что насчет самих похорон? Как глубоко закапывают гроб? Можно ли подгадать момент, чтобы остаться там наедине подольше?

Лиара на секунду задумывается.

— Закапывают, как правило, неглубоко. Редко кто вызывается работать лопатой добровольно, так что матушка заставляет это делать самых провинившихся послушниц. А им главное, чтобы крышка гроба не виднелась, так что просто присыпают землей немного, да и уходят. А что касается остаться наедине подольше… там недалеко ходит стража, но если, например, кто-то умирает ночью и обряд прощания проходит с самого раннего утра, то они, чаще всего, сонные, ничего не замечают и можно остаться там до самого обеда.

План на глазах превращается практически в безупречную схему, требующую лишь идеального исполнения.

— А есть ли рядом с этим местом какие-то дороги? Чтобы можно было удрать, добраться до какого-нибудь ближайшего города и скрыться в нем? — задаю я самый важный вопрос.

Лиара хмурится, явно вспоминая географию этого места.

— Вообще, можно, где-то в стороне от монастыря есть главный тракт, который ведет к столице. Вот только, добраться до него не так просто. Для этого нужно пересечь рощу, которая переходит в чащу. Несколько послушниц пытались сбежать, но всех их постоянно ловили в этой чаще — они просто не могли сориентироваться и плутали, не в силах найти дорогу.

Хм, а вот с этим уже сложнее. Впрочем…

— Я правильно понимаю, что если мы будем знать направление, то выбраться через эту чащу не такая уж невыполнимая задача?

— Да, — кивает Лиара, — Важно идти строго по курсу, иначе, окажешься либо в болотах, либо в совсем уж непроходимых дебрях.

Тем временем, мы подбираемся к цели.

Вот они, в тенистом темном углу. Драконий наперсток с его лиловыми цветами-колокольчиками и кусты белладонны с глянцевыми черными ягодами.

Мои руки дрожат.

Я — врач, я давала клятву Гиппократа, а сейчас сама собираюсь использовать яд.

Но другого выхода нет.

Пока Лиара отвлекает стражницу, жалуясь на сломанный ноготь, я быстрым, отточенным движением срываю несколько листьев наперстянки и горсть ягод, пряча их в карман. Сердце колотится так, что, кажется, его стук слышен по всему монастырю.

Второй этап — покои настоятельницы.

Лиара, изобразив самое смиренное выражение лица, вызывается наводить порядок у матушки Агнессы. Я остаюсь в прачечной, стирать грубые простыни в ледяной воде. 

Каждый скрип двери, каждый шаг в коридоре заставляет меня вздрагивать.

Я представляю, как Агнесса застает Лиару врасплох.

Что тогда будет?

Я стираю руки докрасна, не чувствуя боли, мысленно проживая каждую секунду вместе с подругой. Она возвращается через час, бледная, но с торжествующим блеском в глазах. В руке она незаметно сжимает крошечный пузырек с темной жидкостью — настойка лунного мака.

Третий и самый рискованный этап — лазарет. И вот тут уже мой выход.

Вечером, когда нас ведут на ужин, я прикладываю промокнутый в в муке во время обеда платок к лицу, нанося быстрым движением “болезненную бледность”. А, затем, закатываю глаза и, взмахнув руками, оседаю на пол. Для верности еще и имитирую конвульсии.

Другие девушки в ужасе шарахаются, а Лиара, растолкав их, бросается ко мне.

— Нашатырь! Срочно, нашатырь! — кричит она.

Приоткрыв один глаз я замечаю, что монахини в панике бегут исполнять ее приказания. Когда они приносят нашатырь, то Лиара подносит его к моему лицу, я показательно “прихожу в себя”, кидаюсь с благодарностями к монахиням, которые не оставили меня без помощи, а Лиара в это время прячет пузырек у себя.

В итоге, после ужина у нас есть все ингредиенты для моего безумного плана.

Мы возвращаемся в свои кельи измотанные, но полные дикой, пьянящей надежды. Я уже мысленно смешиваю зелья, рассчитываю дозировку, прокручиваю в голове каждую деталь.

Завтра.

Все должно случиться завтра. Тянуть дольше — не просто бессмысленно, а опасно!

Мы уже стоим у своих дверей.

Лиара бросает на меня быстрый, ободряющий взгляд.

Я киваю в ответ. И в этот самый момент, когда победа кажется так близко, за спиной раздается холодный, скрипучий голос, от которого у меня леденеет кровь.

— Эола.

Я застываю на месте, не смея обернуться.

— Пойдем со мной. Матушка настоятельница желает тебя видеть.

Это одна из надзирательниц.

Рядом с ней, перекрывая путь к отступлению, стоят двое стражников — здоровенные мужики с каменными лицами. Они мрачно смотрят на меня, и в их взглядах я читаю неприкрытое предвкушение.

Они только и ждут, чтобы я отказалась. Чтобы у них появился повод проявить силу и волоком оттащить к Агнессе. Вполне возможно, именно эти мерзавцы оставили на руках девушки жуткие синяки.

Надежда, только что горевшая таким ярким пламенем, гаснет, словно ее залили ледяной водой.

Меня охватывает паника.

Неужели… они знают? Неужели, наш с Лиарой план провалился, даже не начавшись?

Или же…

Они меня ведут, чтобы со мной произошел тот самый “несчастный случай”?

На мгновение паника полностью парализует меня. Дыхание спирает, а в ушах шумит кровь

Что делать? Может… бежать?

Точно, бежать!

Инстинкт кричит, вопит, требует сорваться с места, растолкать этих истуканов и нестись по коридору без оглядки.

Однако, мозг, пусть и запоздало, но холодно обрубает этот порыв.

И куда я собралась бежать? Куда глаза глядят? Так я толком не знаю где здесь что. Меня догонят скрутят, и тогда… тогда все точно кончено.

Я почти физически ощущаю, как оттягивают карман украденные ингредиенты. Мой единственный шанс на спасение. Если я попытаюсь удрать, их почти наверняка найдут. И, хоть по ним и не скажешь что именно я задумала, вряд ли мне все спустят с рук. Кража у самой настоятельницы — это уже приговор.

Нет. Нужно играть. Принять их правила, хотя бы на время. Выиграть несколько минут, понять, что им известно. Мой мозг начинает работать с бешеной скоростью, просчитывая варианты, как перед сложнейшей операцие.

Видимо, я молчу слишком долго. Стражники, не дождавшись от меня реакции, делают шаг вперед, их руки уже готовы сграбастать меня. На их лицах — гримасы садитского удовольствия.

— Не смейте меня трогать, — произношу я.

Голос звучит ровно и холодно, без тени истерики. В нем — пятьдесят лет моей жизни и двадцать пять лет практики в кардиохирургии, где одно неверное слово может отправить человека на тот свет.

Они замирают. На их лицах проступает откровенное изумление.

Они явно ожидали слез, сопротивления. Но не этого. Не ледяного спокойствия от забитой послушницы.

Я бросаю последний, полный отчаяния и обещания взгляд на Лиару, застывшую у своей двери с лицом белым как полотно, и, не дожидаясь конвоя, сама иду за надзирательницей.

— А ты, я погляжу, поумнела, — кривит губы в саркастической усмешке монахиня, семенящая впереди.

Надзирательница кривит губы в саркастичной усмешке.

— Неужто поумнела, Эола? Поняла, что смирение — единственная добродетель, которая тебе осталась?

Я молчу, глядя ей прямо в глаза. Я не доставлю ей удовольствия увидеть мой страх.

Надзирательница фыркает и, развернувшись, идет вперед.

Путь до покоев настоятельницы кажется мне вечностью. Мы идем по другим коридорам, не тем, которые я запомнила сегодня.

Здесь тише, чище, а в настенных канделябрах горят не оплывшие свечи, а настоящие масляные лампы с медным основанием. Их свет отбрасывает на каменные стены наши длинные, изломанные тени. Воздух не пахнет сыростью и безнадегой, здесь витает тонкий аромат ладана и сушеных трав.

Все это кричит о лицемерии и власти.

Я иду, держа спину прямо, и чувствую себя так, будто меня ведут на казнь.

Келья Агнессы — это насмешка над самим словом «келья».

Просторная комната с высоким сводчатым потолком. Вместо соломенного тюфяка — настоящая кровать с резной спинкой и пуховой периной. На полу — вышитый ковер. В углу потрескивают поленья в небольшом камине, отбрасывая теплые, пляшущие отсветы на стены.

Сама Агнесса сидит в высоком кресле у стола, заваленного свитками и книгами. Она не смотрит на меня, делая вид, что занята изучением какого-то документа.

Ждет. Создает напряжение.

Классический прием следователя.

— Оставьте нас, — наконец, машет она рукой, не поднимая головы, и мое сопровождение молча растворяется за дверью.

Щелчок засова кажется мне оглушительным. Теперь, мы с Агнессой в этой комнате одни.

Агнесса медленно откладывает свиток и поднимает на меня свои маленькие, колючие глазки.

— Знаешь, зачем я тебя позвала, дитя мое? — ее голос сочится фальшивой, елейной сладостью.

Пауза.

Не знаю какой ответ она рассчитывает получить, но самым лучшим выходом будет сыграть ничего не понимающую простушку. А потому, я включаю все свои актерские способности.

Хлопаю ресницами, испуганно смотрю на нее.

— Матушка настоятельница… — мой голос дрожит, и эта дрожь — единственное, что мне не приходится играть. — Неужели я провинилась в чем-то? Я… я так старалась быть усердной сегодня… Я что-то сделала не так?

Агнесса на мгновение замирает, ее взгляд становится острым, настороженным и слегка удивленным, будто она видит меня впервые.

Я внутренне холодею. Спалилась? Но что я сказала не так? Слишком вежливо? Слишком связно для девушки, которую они считают безумной?

Но настоятельница лишь резко дергает головой, словно отгоняя наваждение. На ее лице появляется самая фальшивая, самая приторная улыбка, какую я только видела в жизни.

— Нет-нет, дитя мое, ты ни в чем не провинилась, — говорит она голосом, сладким, как мед с ядом. — Напротив. Я позвала тебя, чтобы сказать… я осознала, что была к тебе излишне сурова. Мы все были. То, как мы обращались с тобой… это было неправильно. Не только вчера, но и вообще. С того момента как ты переступила порог нашего монастыря. Мы должны быть сестрами во смирении, а не тюремщицами.

Я напрягаюсь еще сильнее, все мое тело превращается в натянутую струну.

Тревога в душе воет сиреной.

Это ловушка. Сто процентов

Она готовит почву для «несчастного случая», чтобы потом сказать, что бедная, раскаявшаяся Эола не вынесла груза вины. Но ее слова дают мне зацепку.

— Вчера? — переспрашиваю я, стараясь, чтобы мой голос звучал потерянно и растерянно. — Простите, матушка, но я… я плохо помню. У меня в голове туман… А что было вчера?

Агнесса на миг искренне удивляется. Ее брови ползут вверх. Как можно забыть такое?

— Ну как же, дитя, — уклончиво произносит она, взмахнув рукой. — Вчера состоялся наш… самый трудный разговор. Во время которого, признаю, мы немного перегнули палку, и пришлось приводить тебя в чувство ледяной водой.

Она говорит это небрежно, буднично, словно речь идет о слишком соленой похлебке. Но для меня эти слова звучат громче погребального колокола.

Мир вокруг замирает. Пропадают очертания предметов, звук голоса настоятельницы. Остаются только ее слова, которые мой мозг, привыкший ставить диагнозы по обрывкам симптомов, мгновенно складывает в единую, ужасающую картину.

Самый трудный разговор.

Перегнули палку.

Свежие синяки и кровоподтеки на теле.

Привели в чувство только ледяной водой.

В тоже время, Лиара говорила, что они пытались выбить из Эолы какую-то тайну.

Все встает на свои места с безжалостной, леденящей кровь ясностью.

Не знаю что произошло вчера, но после этого “трудного разговора” сердце бедняжки Эолы остановилось. Ее дух, ее сознание не выдержало и сломалось, покинуло эту истерзанную оболочку.

Именно в этот момент я, Ольга, потерявшая сознание за тысячи километров отсюда, в совершенно другом мире, открыла глаза в ее теле. Ее смерть стала для меня дверью в новый мир.

Но… если это так, то какой же была дверь, через которую я покинула свой мир?

Мой обморок в операционной.

Темнота, поглотившая меня после тяжелейшей операции.

Теперь я понимаю, что это не было переутомление…

Перед глазами вспыхивает воспоминание, яркое, как вспышка, и до боли реальное.

Последние две недели я жила на кофе и адреналине. Мой коллега и сменщик, попал в тяжелую автомобильную аварию, и я на время взяла на себя его операции, разрываясь между плановыми и экстренными. Спала по три-четыре часа в сутки, иногда прямо в ординаторской, не снимая хирургического костюма.

Но я не жаловалась. Я была врачом. Это был мой долг.

А потом привезли ее.

Пятилетнюю девочку с редчайшим врожденным пороком сердца, «тетрадой Фалло». Маленький, хрупкий ангел с синими губами и огромными, полными страха глазами.

Операция была сложнейшей, на грани возможного. Ювелирная работа на крошечном, трепещущем сердечке.

Я стояла над ней шесть часов подряд. Вокруг — звенящая, сосредоточенная тишина, нарушаемая лишь писком мониторов. Я чувствовала, как по спине струится пот, как ноют мышцы.

И вдруг… в груди кольнуло.

Раз. Резкий, злой укол, словно иглой.

Потом еще один.

Но я не могла себе позволить отвлекаться. Я держала в руках жизнь ребенка, а потому игнорировала даже отчаянные сигналы собственного тела о помощи. Тем более, что оставался последний, самый важный шов.

Лишь когда я подняла глаза на монитор и увидела ровный стабильный ритм, я смогла выдохнуть.

Мы спасли ее.

Помню, как улыбнулась своим ассистентам. А потом мир качнулся, краски смешались в один мутный, серый поток, и пол стремительно полетел мне навстречу.

Я умерла.

Там, в своем мире, в своей жизни, я сделала все, что могла, и умерла. Эта мысль не вызывает слез, не рвет душу на части. Она приходит с холодной, отстраненной ясностью, как окончательный диагноз.

Не знаю, какая неведомая сила связала меня и эту несчастную девушку, Эолу. Но теперь я уверена — это мой новый мир. Моя новая, чужая, проклятая жизнь.

— …мы всего лишь выполняли приказ его светлости, — доносится до меня голос Агнессы, вырывая из оцепенения.

Я моргаю, возвращаясь в реальность. В эту теплую, пахнущую ладаном келью, которая страшнее любой стерильной операционной.

Настоятельница смотрит на меня, и на ее лице — маска скорби и сочувствия. Она смотрит на меня с выражением такого кроткого, такого жалостливого сочувствия, что хочется аплодировать ее актерскому таланту.

— Герцог Джаред Моран — человек суровый, дитя мое. Мы не смеем ослушаться его приказов.

Агнесса пытается свалить всю вину на герцога, выставить себя лишь смиренной исполнительницей чужой воли. Вот только, я ей не верю ни на грош.

— А сейчас… сейчас его светлость, кажется, и вовсе лишился остатков милосердия, — продолжает она своим ангельским голоском, качая головой и горестно вздыхая. — Он передал новый приказ. Если и сегодня ты не расскажешь свою тайну… то, что он хочет знать… то монастырю придется… избавить тебя от страданий. Раз и навсегда.

От ее слов меня прошибает ледяной пот.

Я просто в шоке… от ее наглой, беспардонной лжи!

Все было не так! Я сама слышала!

Герцог говорил про «несчастный случай», без конкретных сроков и деталей.

А эта ведьма переиначивает все так, будто у нее есть прямой приказ казнить меня сегодня же ночью!

Зачем? Зачем она так торопится? Что она задумала?

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба:

Мария Минц "Леди-доктор. С драконами одни проблемы!"

Агнесса продолжает свой отвратительный спектакль.

Она горестно вздыхает, прикрывая глаза, словно ей невыносимо больно даже говорить об этом.

— Мне так жаль, дитя мое, так жаль. Я умоляла его светлость одуматься, просила дать тебе еще один шанс… Но он был непреклонен.

Очередная ложь.

Ядовитая, как ягоды белладонны, которые я сегодня припрятала в кармане.

Я почти вижу, как она подобострастно семенила за герцогом, поддакивая каждому его жестокому слову.

Умоляла она. Конечно. Наверное, предложила ему сразу придушить меня подушкой, чтобы не тратиться на веревку.

— Но, — она подается вперед, понижая голос до заговорщического шепота, и ее глазки-бусинки впиваются в меня, — хоть герцог и отказался менять свое решение, я не могу просто так отдать невинную душу на заклание. Я предлагаю тебе выход, Эола.

Я уже чувствую подвох. Бесплатный сыр, как известно, бывает только в мышеловке.

— Какой? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал с надеждой, а не с подозрением.

Агнесса улыбается ласково, как змея, подползающая к своей жертве.

— Все очень просто, Эола. Расскажи мне то, что ты скрываешь от него. Ту тайну о его слабости, которую ты унесла из замка. Доверься мне. А я, клянусь перед ликом Всематери, укрою тебя под своей защитой.

Слабость? Я на мгновение теряюсь.

Слабость герцога Джареда? У этого психопата?

Ну, если не считать нарциссическое расстройство личности и беспричинную агрессию, то он здоров как бык. Хотя, скорее всего, Агнесса имеет в виду не медицинский диагноз. Она говорит о каком-то рычаге давления.

А вот слова про защиту… они звучат еще более абсурдно.

Я осторожно пробую почву, не выходя из роли напуганной девушки.

— Но, матушка… как… как вы сможете защитить меня от… него? Он ведь такой могущественный…

Агнесса вся светится от радости. Она уже уверена, что я на крючке.

— О, не беспокойся, дитя! — щебечет она. — Я сделаю так, что его светлость навсегда забудет о твоем существовании. Ты будешь жить здесь, в обители, под моим личным покровительством. Я выделю тебе хорошую, теплую комнату, как у меня. Тебе больше никогда не придется таскать ведра с водой или полоть грядки. Ты будешь жить в покое и смирении до конца своих дней.

И в этот момент я понимаю все.

Весь ее грязный, примитивный план становится ясен, как на рентгеновском снимке. Это даже не ложь.

Это оскорбительно плохая ложь.

Если бы она предложила мне помощь в побеге, подкуп стражи, что угодно, я бы, может, и засомневалась. Это было бы рискованно, но логично. Но это… это полный абсурд.

Комната, как у нее? Жить в покое до конца дней?

Зачем ей, настоятельнице, прятать в своем монастыре, который существует на пожертвования герцога, его жену, знающую о нем нечто компрометирующее?

Ответ очевиден — незачем.

Ей нужна тайна. Секрет о «слабости» герцога.

И как только она его получит, я из ценного источника информации превращусь в опасного свидетеля. В обузу, которую нужно немедленно устранить.

Мой «несчастный случай» произойдет в ту же ночь, как только я выложу ей все, что она хочет знать.

Она не пытается спасти меня. Она пытается использовать меня, чтобы получить власть над герцогом. Шантаж, интриги… да тут целый гадюшник. И я — главная мышь в этом гадюшнике, которую вот-вот съедят.

От этой мысли становится не по себе.

Воздух в теплой, уютной келье Агнессы вдруг становится густым и тяжелым, его трудно вдыхать.

Тем временем, терпение Агнессы, кажется, подходит к концу. Ее приторная улыбка становится все более натянутой, а в глазках-бусинках гаснет фальшивое сочувствие, уступая место холодному, расчетливому нетерпению.

— Так что, дитя мое? — ее голос теряет последние капли меда, в нем появляется сталь. — Ты поделишься со мной своим маленьким секретиком?.. Или же мне придется, скрепя сердце, позвать стражу, чтобы они… исполнили желание его светлости?

Угроза, завуалированная под сочувствие, бьет наотмашь.

Время. Мне нужно выиграть время. Всего одну ночь.

Ингредиенты в моем кармане — это мой единственный билет на свободу, и я не могу позволить, чтобы его у меня отобрали.

И потому, я должна оттянуть этот разговор. Любой ценой.

Я изображаю на лице покорность и крайнюю степень изнеможения. Я даже слегка качаюсь, прижимая руку ко лбу.

— Да… да, матушка настоятельница, — шепчу я, и мой голос действительно слаб от пережитого шока. — Я… я все вам расскажу. Все, что вы хотите знать… про его светлость, про… слабости. Но, умоляю вас… можно завтра? После всего, что было, я едва держусь на ногах. Голова кружится, я боюсь, вот-вот упаду прямо на месте…

Агнесса смотрит на меня долго, испытующе, и на ее лице не отражается ни капли сочувствия. Она видит меня насквозь. Видит мою уловку, мою отчаянную попытку выторговать еще несколько часов жизни.

— Мое предложение действует только здесь и сейчас, — отрезает она. — Никаких «завтра». Я даю тебе шанс спасти свою никчемную жизнь, девочка, а ты еще пытаешься ставить условия? Или ты говоришь. Или я зову стражу. Другого не дано!

Паника подступает к горлу.

План Б, срочно нужен план Б!

Я делаю шаг вперед, протягивая к ней руки в умоляющем жесте.

— Пожалуйста! Я не отказываюсь! Клянусь, я все расскажу! Каждую деталь, все, что вы захотите! Даже больше! Просто… просто дайте мне прийти в себя! Одну ночь! Я соберусь с мыслями, чтобы ничего не упустить!

Тон Агнессы меняется. Теперь это не просто холодный приказ, это неприкрытая угроза. Она надвигается на меня и в свете камина ее тень на стене вырастает до чудовищных размеров.

— Мне кажется, ты просто тянешь время, — произносит она низким, зловещим голосом, — И я совершенно не понимаю, зачем. Зачем ждать до завтра? Выложи все сейчас, и все закончится.

Агнесса подается вперед, и ее лицо оказывается в нескольких дюймах от моего. Я чувствую исходящий от нее кисловатый запах ее кожи и нестиранной рясы.

Она смотрит на меня сверху вниз, и в ее глазах горит торжество хищника, загнавшего свою жертву в угол.

«Ага, — лихорадочно думаю я, — Единственное, что тогда закночится — это моя жизнь».

Мозг, загнанный в угол, работает со скоростью света, перебирая варианты.

Ложь должна быть правдоподобной. Она должна основываться на том, что Агнесса уже знает, на том, что она видела сама.

И я нахожу зацепку.

Ее же собственные слова.

— Это не потому, что я тяну время! — выпаливаю я, и в моем голосе звучит неподдельное отчаяние. — Это из-за вас!

Агнесса на мгновение опешивает от такой наглости.

— Вы… вы сами сказали, что вчера… перестарались, — продолжаю я, задыхаясь. — В итоге, после вчерашнего нашего разговора у меня что-то с головой! Все плывет, путается! Память… она возвращается, но кусками, как разбитое зеркало. Я боюсь соврать, боюсь упустить что-то важное, боюсь разгневать вас еще больше! Я просто прошу дать мне ночь. Спокойную ночь, чтобы все встало на свои места. Я уверена, к утру я все вспомню!

На лице Агнессы отражается крайняя степень сомнения и недовольства. Она не верит. Я вижу это по тому, как поджимаются ее тонкие губы. Но она уже сомневается.

Сердце ухает в пятки. Нужно что-то еще. Что-то неопровержимое.

— Вспомните! — я делаю еще один шаг вперед, заглядывая ей в глаза. — Вспомните, вы же сами вчера все видели! Я даже его светлость не узнала! Собственного мужа!

«Чтоб ему пусто было, этому драгоценному супругу», — злорадно думает мой внутренний голос.

Я замираю, вся обратившись в слух, в зрение.

Весь мой мир сужается до этой отталкивающей морщинистой физиономии.

Сейчас. Все решится сейчас.

Сработает мой отчаянный блеф или нет?

Я вижу, как в глазах-бусинках Агнессы проскальзывает тень воспоминания. Она действительно это видела. Моя странная реакция на герцога, его ярость… для нее это было доказательством моего безумия.

А теперь я подаю это под другим соусом — как симптом. И это выглядит… логично.

Она хмурится, ее взгляд напряженно ощупывает меня с ног до головы, словно пытаясь найти изъян в моей легенде.

Я же стою, не дыша, чувствуя себя подсудимой, ожидающей приговора.

— И что же тебе нужно, чтобы память вернулась быстрее? — наконец спрашивает она, и ее тон уже не угрожающий, а скорее испытующий. — Просто спокойная ночь?

Я хочу было выпалить «да!», но вовремя прикусываю язык.

Нет. Еще мне нужно оборудование.

— Ночь в тишине — это главное, матушка, — смиренно отвечаю я. — Но еще… мне бы очень помог кувшин горячей воды, каменная ступка с пестиком и какие-нибудь успокаивающие травки вроде мяты. Я хотела бы сделать компресс и, может, заварить отвар, чтобы прояснить туман в голове.

Просьба звучит невинно. Кувшин и успокаивающие травы с пестиком — что в этом подозрительного? Но для меня это вещи, которые окажут мне неоценимую помощь в нашем с Лиарой побеге.

Агнесса отворачивается к камину, и я больше не вижу ее лица.

Эта неизвестность страшнее любой угрозы. Я стою и жду, и каждая секунда растягивается в вечность.

Агнесса молчит.

А потом громко, так что я вздрагиваю, кричит:

— Стража!

Все. Конец.

Меня охватывает такой ужас, что ноги подкашиваются. Я чувствую внутри себя глухую, тупую пустоту.

Неужели, не сработало?

Дверь распахивается, и на пороге вырастают два давешних истукана.

— Что прикажете, матушка настоятельница? — басит один из них.

Агнесса медленно поворачивается. Она снова кидает на меня долгий, задумчивый взгляд, и на ее губах появляется странная, хищная усмешка.
***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба:

Агния Сказка , Хелен Гуда​​​​​​​ ""

Я стою, не дыша, и чувствую, как по спине стекает холодная капля пота.

Взгляд Агнессы, хищный и оценивающий, буравит меня насквозь. Повисшая внезапно тишина давит сильнее, чем любая угроза. Кажется, она длится целую вечность.

Наконец, Агнесса отрывает взгляд от меня и медленно, с расстановкой, обращается к страже:

— Отведите ее обратно. В ее келью.

Воздух, который я, кажется, не вдыхала все это время, с шумом врывается в мои легкие.

Ноги становятся ватными от облегчения.

Неужели… сработало?

Я выиграла. Я получила целую ночь!

Но Агнесса поднимает руку, останавливая стражников, уже шагнувших ко мне.

— Но, — добавляет она, и ее глазки-бусинки снова впиваются в меня, — вы двое. Сегодня вы дежурите у ее двери. Всю ночь. И если вы услышите хоть один подозрительный звук, хоть один шорох — немедленно войдете и проверите, все ли в порядке. Я хочу быть уверена, что нашей бедной девочке никто и ничто не помешает «приводить в порядок память».

Я нервно сглатываю. Радость от победы мгновенно улетучивается, сменяясь ледяной тревогой.

С одной стороны, я получила передышку. Но с другой — к моей двери только что приставили двух надзирателей, которые могут разрушить весь план из-за одного неосторожного чиха.

Это лучше, чем немедленная казнь, но мой и без того рискованный план только что усложнился на порядок.

Агнесса делает шаг ко мне, и ее улыбка становится тонкой и острой, как лезвие ножа.

— А что до твоей просьбы, — мурлычет она, — тебе все принесут. Используй эту ночь с умом, дитя мое. Соберись с мыслями. Потому что если к утру ты так ничего и не вспомнишь…

Она наклоняется к самому моему уху, и ее шепот обжигает холодом.

— …тогда я лично приду к тебе. Я велю страже держать тебя, а сама буду вливать тебе в горло твой «успокаивающий» отвар. Глоток за глотком. Пока ты либо ты все не вспомнишь, либо не захлебнешься. Выбирай.

Она отстраняется, и на ее лице снова сияет маска доброй настоятельницы.

«Какая забота. Прямо мать родная», — со злостью думаю я, пока стражники грубо подхватывают меня под руки и ведут из кельи.

Меня швыряют в мою холодную, каменную камеру. Дверь с тяжелым стуком захлопывается, ключ поворачивается в замке.

Я тут же слышу, как два тяжелых тела приваливаются к стене снаружи.

Отлично. Мой личный эскорт заступил на смену.

— Эола? — раздается за стеной испуганный шепот Лиары. — Боги, я думала, они тебя… Что случилось? Что хотела настоятельница?

Я прижимаюсь губами к холодному, шершавому камню стены, помня о часовых за дверью.

— Лиара, — шепчу я так тихо, как только могу, — сегодня не спи. Пожалуйста. Что бы ни случилось, не спи. И жди моего сигнала.

За стеной на несколько секунд воцаряется тишина.

Я почти физически чувствую ее растерянность. Но потом до меня доносится такой же тихий, но уверенный ответ:

— Хорошо.

Проходит не больше десяти минут, и в маленьком окошке в двери лязгает засов. Один из стражников, не говоря ни слова, просовывает внутрь все, что я просила: тяжелую каменную ступку с пестиком, глиняный кувшин, из которого идет пар, пучок одуряюще пахнущей мяты простую кружку.

Все это с глухим стуком опускается на каменный пол.

Я смотрю на этот скромный набор, и мое сердце начинает биться чаще.

Это мой хирургический инструментарий. Руки так и чешутся немедленно приступить к делу, но я знаю, что за дверью сидят два цербера, готовые ворваться внутрь от малейшего подозрительного звука.

Сначала нужно разобраться с ними.

План рождается мгновенно — наглый, рискованный, построенный на чистой психологии. Изначально я попросила у Агнессы мяту, чтобы с одной стороны не вызвать подозрений зачем мне нужна ступка с кувшином кипятка, а с другой стороны, чтобы под запахом мяты скрыть запах яда, который я собираюсь сделать.

И сейчас мята будет использована по второму назначению.

Я толку мяту, щедро заливаю ее кипятком и выдавливаю в кружку совсем немного сока ягоды белладонны.

Буквально микродозу, чтобы вызвать сонливость и состояние, близкое к опьянению.

А потом, взяв ароматно пахнущую кружку, я подхожу к двери.

— Господа стражники! — мой голос звучит смиренно и даже немного радостно. — Простите, что беспокою… Матушка была так добра, велела принести мне успокаивающий отвар… Но его так много, мне столько не выпить. А вам еще стоять всю ночь… Не пропадать же добру. Не хотите ли выпить по кружечке за ее здоровье? Заодно согреетесь.

За дверью слышится недоверчивое сопение, потом приглушенный шепот.

Я жду, затаив дыхание.

Расчет прост: они скучают, они устали, они томятся в прохладном коридоре, а горячий, ароматный напиток — простое и понятное удовольствие.

К тому же, отказ «выпить за здоровье» настоятельницы может быть расценен как неуважение.

Окошко снова открывается.

— Давай, — басит один из них.

Я быстро подаю им кружку, которая моментально исчезает из моего поля зрения.

А потом начинается самое мучительное — ожидание.

Я хожу по келье из угла в угол, как тигр в клетке, чтобы не заснуть самой от нервного истощения.

Я считаю шаги. Считаю удары собственного сердца. Прислушиваюсь.

Сначала за дверью слышится приглушенная болтовня, потом смешки, потом — тишина.

Проходит час, который кажется мне вечностью.

И вот, наконец, я слышу то, чего ждала — тихое, мерное посапывание. Один, а за ним и второй. Сработало!

Время пришло.

Лунный свет, пробивающийся через узкое оконце, служит мне единственной лампой.

Я выкладываю на пол свои сокровища: черные, блестящие ягоды местной белладонны, темно-зеленые листья Драконьего наперстка и пузырек с маковой настойкой.

Мои движения становятся точными, быстрыми, сосредоточенными — как в операционной.

В ступке, которую я сполоснула остатками воды, я начинаю растирать ягоды. Они лопаются, выпуская темный, почти черный сок. Потом добавляю листья, превращая все в однородную, густую, пахнущую горечью и землей массу. Несколько капель настойки мака. Все это я смешиваю с оставшейся водой.

Получившееся зелье выглядит как чернильная, мутная жижа.

Я смотрю на него и понимаю весь ужас своего положения.

Это яд. Смертельный коктейль, дозировку которого я рассчитала интуитивно, на глаз.

Дигиталис из наперстка замедлит сердцебиение до едва уловимого нитевидного пульса. Атропин из белладонны парализует мышцы, остановит дыхание и расширит зрачки, создав полную картину смерти. А опиум из маковой настойки погрузит меня в состояние, близкое к коме.

Я, врач, всю жизнь спасавшая людей, сейчас добровольно собираюсь ввести себя в состояние клинической смерти. Малейшая ошибка в пропорциях — и эта смерть станет настоящей.

Но страх довольно скоро отступает перед решимостью.

Я смотрю на стену, за которой сейчас так же, не дыша, ждет Лиара и понимаю, что другого выхода просто нет.

Я не собираюсь умирать в этой живодерне по приказу жестокого тирана и его лицемерной прислужницы. Я выберусь отсюда. А заодно и вытащу Лиару.

Я выливаю густую, чернильную жижу в кружку, споласкиваю ступку остатками воды и для вида толку в ней остатки мяты, чтобы ничего не вызывало подозрений.

Готово.

Осталось сделать последний, самый важный шаг — ввести в курс дела Лиару. Потому что без нее, без моего ассистента, вся эта рискованная операция обречена на провал.

Я подползаю к стене и прижимаюсь к ней ухом. За дверью слышится мерное посапывание стражников.

Хорошо.

Я перевожу дыхание, стараясь унять бешено колотящееся сердце.

— Лиара, — шепчу я, и мой голос кажется мне чужим, сдавленным. — Ты не спишь?

В ответ — тишина.

— Лиара? — повторяю я, чуть громче, и холодок страха начинает медленно ползти вверх по моему позвоночнику.

Молчание.

Не может быть. Нет. Нет, нет, нет!

Неужели она уснула?!

Меня моментально накрывает паника. Весь мой расчет, весь риск, вся эта ночь — все может пойти прахом из-за того, что моя единственная союзница просто уснула от усталости.

— Лиара! — мой шепот срывается, становится громким, почти пронзительным. Я стучу костяшками пальцев по камню, молясь, чтобы этот звук не разбудил храпящих за дверью стражников. — Прошу тебя, ответь! Лиара!

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба:

​​​​​​​ ""

Я прижимаюсь ухом к стене, и мое собственное сердце стучит так громко, что я боюсь из-за него не расслышать ответ Лиары.

Но ответа все нет.

И в этой звенящей, безжалостной тишине я с ужасом понимаю, что осталась одна.

Абсолютно одна. С чашей яда в руках и без единого шанса на спасение.

Паника как вязкая, ледяная волна. Я чувствую, как она подступает к горлу, грозя вырваться наружу криком, который разбудит не только стражу, но и весь монастырь.

Я сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони до боли.

Спокойно, Ольга. Спокойно. Ты — хирург. Ты не можешь поддаваться панике.

Думай. Как ее разбудить?

Стучать громко — нельзя. Кричать — нельзя. Нужен тихий, но настойчивый звук.

Мой взгляд падает на тяжелый каменный пестик.

Идея!

Я беру его в руку и начинаю тихонько, но ритмично постукивать по стене у самого пола.

Тук… тук… тук… Я создаю скорее не громкие удары, а ритмичную вибрацию. И эта монотонная, странная какофония должна пробиться сквозь сон, вызвать у человека тревогу и заставить его проснуться.

Проходит вечность. Я уже готова сдаться, когда из-за стены доносится шорох, а затем сонный, испуганный шепот:

— Эола?.. Что… что это за звук?

Волна облегчения, теплая и всепоглощающая, сбивает меня с ног.

Я чуть не плачу от радости. Похоже, Лиара не успела провалиться в глубокий сон, она просто задремала.

— О, боги, Эола, прости меня! — тут же шепчет Лиара, и в ее голосе слышатся слезы. — Я… я всего на минутку прикрыла глаза, клянусь! Я так устала…

— Тише, — прерываю я ее, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, но настойчиво. — Все в порядке. Времени на извинения нет. Слушай меня очень внимательно.

Я делаю глубокий вдох, собираясь с мыслями. Внутри все еще бушует адреналин после пережитого ужаса, но сейчас нужно быть предельно ясной.

— Я приготовила зелье, — начинаю я, — из тех ингредиентов, что мы собрали. Сейчас я его выпью. Оно должно остановить мое дыхание, пульс… в общем, создать полную иллюзию моей смерти.

— Что?! — в ее шепоте столько ужаса, что я почти вижу ее широко распахнутые глаза. — Эола, это безумие! Это слишком рискованно!

— Рискованнее, чем ждать, пока Агнесса скормит мне мой же отвар? — горько усмехаюсь я. — Лиара, у нас нет другого выбора. Либо так, либо нас обеих здесь сгноят. Твоя задача — самая главная. Ты должна будешь… «оживить» меня. Именно для этих целей я попросила тебя оставить у себя тот разогревающий настой и нашатырь. Травы в этом настое должны запустить сердце и разогнать кровь, ускорить обмен веществ. Учитывая, что это не полноценный стимулятор, влей сначала половину флакона и подожди. Если ничего не происходит, влей в меня все остальное. Как только увидишь, что цвет кожи становится нормальным, а дыхание учащается, открывай нашатырь, он должен привести меня в чувство.

За стеной — потрясенное молчание. Потом тихий, но твердый голос:

— Я… я поняла. Я готова.

В груди теплеет от ее смелости.

— Отлично. Потому что сейчас от тебя зависит абсолютно все, — говорю я, и мой голос становится стальным. — Я выпью зелье. Оно подействует не сразу, минут через двадцать, может, полчаса. Поэтому, ровно через полчаса ты должна поднять тревогу. Кричи, стучи в дверь, плачь, говори, что ты слышала крик, который доносился из моей кельи, странный грохот… что угодно! Твоя задача — разбудить этих сонных тетеревов за моей дверью и заставить их войти ко мне. Они должны найти мое «бездыханное тело». Ты поняла? Все должно выглядеть натурально. От твоего актерского таланта буквально зависят наши жизни.

Я сглатываю.

— Но и это не все, — мой шепот становится почти неслышным, напряженным. — После того, как они найдут мое тело и вынесут его за ворота, начнется самое сложное. Ты должна будешь вызваться помочь с погребением.

— Хорошо, — без колебаний отвечает Лиара.

— Когда закопают гроб, тебе нужно будет остаться у могилы одной. Любой ценой.

Я лихорадочно соображаю, какой предлог будет самым убедительным.

— Плачь, Лиара. Изображай безутешное горе. Скажи, что Эола была твоей единственной подругой. Скажи Агнессе, что ты только сейчас поняла в чем состоит суть молитв, что они не только провожают души умерших, но и даруют тебе самой успокоение… что-то в этом духе. Агнесс еще та лицемерка, так сыграй на ее лицемерии, пусть она решит, что ты стала настоящей послушницей монастыря.

Я замолкаю, и до меня доходит вся чудовищность моего плана.

Я доверяю свою жизнь, свое дыхание, свое будущее девушке, которую знаю всего один день. Если она испугается, если ее раскусят, если что-то пойдет не так — я просто задохнусь в деревянном ящике под землей.

Холодный, первобытный страх на мгновение сковывает меня.

Это безумие. Абсолютное безумие.

Но уверенный шепот Лиары из-за стены прогоняет страх, заменяя его решимостью.

— Я поняла. Не беспокойся, Эола. Я сыграю лучшую роль в своей жизни. Я заставлю их поверить. Я сделаю все, что нужно.

В ее голосе столько силы и отваги, что я верю ей. Безоговорочно.

— Хорошо, — выдыхаю я. Мы быстро, шепотом, проговариваем ключевые моменты еще раз: полчаса, тревога, молитва у могилы. После этого я готовлю последние штрихи. Я опрокидываю на пол низенький табурет, создавая видимость падения. Плескаю на пол немного воды из кувшина — для правдоподобности.

Сцена для трагедии готова.

Я беру в руки глиняную кружку. Темная, почти черная жидкость в ней кажется вязкой, как сама смерть. Она пахнет сырой землей, горечью и безнадежностью.

Моя рука на секунду дрожит.

Перед глазами вспыхивает картина операционной, блеск стали, мое собственное отражение в стекле шкафчика с медикаментами.

Я — врач, который спас множество жизней. А сейчас я собираюсь совершить самый рискованный медицинский эксперимент в истории (по крайней мере, здешней), где подопытный — я сама.

Но потом я вспоминаю ледяные глаза герцога, злобную ухмылку Агнессы и ее шипящий шепот у моего уха. И колебания исчезают.

Я зажимаю нос, чтобы не чувствовать омерзительный запах.

Делаю глубокий вдох, зажмуриваюсь и залпом выпиваю ровно столько, сколько, по моим расчетам, должно хватить, чтобы умереть понарошку.
***
Дорогие читатели, обратите так же внимание на книгу моих хороших подруг и замечательных авторов , “"

Очнуться посреди пустыни без денег и воды, но зато с девочкой-эльфийкой, которая зовет меня хозяйкой? Напоминает дурной сон.
Но как бы не так!
Прямо с банкета я, София Ястребова, основательница самой успешной фабрики мороженого... угодила в другой мир, в тело юной герцогини. Наверняка, многие скажут - повезло! Вот только жизнь моя далека от сказки — злодеи плетут козни, родовое имение отобрано, а мне достался лишь старый дом да архив с ветхими книгами… посреди равнины.
Но сдаваться я не собираюсь. Дом восстановлю, архив переберу и начну собственное дело. Буду создавать лучшее в мире мороженое! Тем более, опыта мне не занимать.
Вот только освоюсь с бабушкиным волшебным даром...
В тексте есть:
🍧 Решительная и целеустремленная героиня
🍧 Злая мачеха, которая спит и видит как бы погубить падчерицу
🍧 Мир, полный магии, загадок и тайн
🍧 Юмор, приключения, веселье
🍧 ХЭ

Джаред

Я возвращаюсь в свой замок, когда приступ только начинается.

Сначала — легкий, почти безобидный зуд у крыла носа. Затем — едва заметное онемение щеки.

Я знаю эти предвестники. Я знаю, что за ними последует. Я успеваю дойти до своих покоев и захлопнуть дверь прежде, чем ад вырывается на свободу.

Первый удар — как раскаленная игла, которую вонзают мне под глаз.

Я сгибаюсь пополам, упираясь руками в стол. Дыхание сбивается.

Второй удар — словно разряд молнии, простреливающий от виска до самого подбородка.

Я стискиваю зубы так, что в ушах звенит. Но это бесполезно. Боль будто живое,  существо, поселившееся в моей голове, и сейчас оно проснулось.

Но самое ужасное, что сквозь эту красную пелену агонии я снова вижу ее лицо.

Лицо Эолы.

Только не то, которое я помнил — гордое, упрямое, полное огня. Недоумевающее, удивленное, сбитое с толку. Стеклянные, ничего не понимающие глаза. Бессвязный лепет про какую-то «операционную».

Иначе как безумием это не назвать.

Самое настоящее безумие.

И от этого осознания к физической боли примешивается удушающая, черная ярость.

Единственный ключ к моему исцелению, единственный человек во всем мире, знающий секрет избавления от этого проклятия — сломан. Испорчен. Бесполезен.

Как она посмела? Как она только посмела?!

Я готов был осыпать ее золотом. Даровать ей титулы, земли, власть, о которой ее нищий отец-барон не мог и мечтать. Я, герцог Джаред Моран, Дракон Грозовых Пиков, был готов купить у нее свое исцеление. А она…
Она посмотрела на меня своими дерзкими глазами и отказала. А когда я взял ее в жены — ее, на которую в другом случае даже не посмотрел бы — она просто сбежала. И, тем самым, бросила мне вызов.

Мне!

Этот ее сегодняшний выкрик… «Да что вы себе позволяете?!»… Он ударил по мне, как хлыст.

С такой же интонацией, с таким же огнем в глазах на меня когда-то кричала моя мачеха, прежде чем отец запер ее в северной башне. Это было когда мне исполнилось двенадцать лет и мое проклятье впервые проявило себя, а мачеха вознамерилась покончить со мной, чтобы облегчить страдания. Она хотела столкнуть меня с башни – ведь мой дракон еще не обрел силу и я не мог перевоплощаться полностью.

В результате, эта вспышка непокорности в Эоле… в той, кто должна была стать моим спасением, но в итоге которая стала пустым местом, взорвала что-то внутри меня.

И я не смог сдержаться — я ударил ее.

Ударил и не почувствовал ничего. Потому что передо мной была не моя возможная спасительница… передо мной была пустая оболочка, позорящая мое имя одним своим существованием.

И приказ, отданный Агнессе, который поначалу мне казался поспешным, теперь воспринимается необходимостью.

Я всего лишь избавляюсь от ошибки.

Горькая ирония обжигает нёбо похлеще самого дорогого вина.

Я столько лет искал того, кто избавит меня от страданий… но нашел ту, что приумножила их стократ. Эола дала мне надежду — самую жестокую из всех пыток — а потом вырвала ее с корнем, наслаждаясь моей агонией.

Что ж, она сама выбрала свою судьбу. Она сама посеяла семена своего безумия и своей смерти. И теперь ей пришло время пожинать этот урожай.

Боль медленно слабеет и я, тяжело дыша, подхожу к окну, рассеянно глядя, как тьма неохотно уступает место серому предрассветному свету. 

Через пару минут приступ окончательно отступает, оставляя после себя лишь фантомную боль и звенящую пустоту.

Я разбит, измотан, и в этой тишине мой главный враг — не проклятие, а мои собственные мысли.

Я приказал избавиться от Эолы. От моей последней надежды. Но что потом? 

Снова проводить безуспешные поиски, снова натыкаться на проблеск надежды, чтобы он тут же рассыпался в прах?

Сколько шарлатанов утверждали, что могут избавить меня от проклятья, но, в итоге, так ничего не смогли сделать и отправились в темницу? И сколько их будет еще?

От одной этой мысли внутри все скручивается в тугой, холодный узел.

Но на место этой приходит другая. А что, если Эола тоже ничего не знала?

Мысль эта — словно ядовитая змея. Она вползает в сознание и начинает душить.

Что, если молчание Эолы было не упрямством, а неведением? А побег — не вызовом, а паническим страхом затравленного зверя?

Я сжимаю кулаки.

Нет! Не может этого быть!

Скорее я поверю в то, что все как раз наоборот. Что, если она не сломалась, а выбрала самый отчаянный из всех путей. Пойти ва-банк, притвориться безумной и унести свой секрет с собой в могилу.

Это дерзкий ход. Отчаянный. И в нем я узнаю ту женщину, которая посмела бросить мне вызов и сбежать сразу после алтаря.

Эта мысль обжигает холодом, но в ней есть крупица… понимания, уважения? Чего-то такого, что разжигает во мне не только ненависть к Эоле, но и какие-то другие, скрытые чувства.

Так или иначе, но Агнесса славилась своим умением развязывать языки. Именно поэтому, сразу после поимки, я отправил Эолу к ней, будучи уверенным, что настоятельница расколет этот крепкий орешек.

И теперь я думаю… а что, если именно этот орешек обломал ей зубы? Что, если Эола оказалась сильнее и решила сыграть свою последнюю партию?

Первый луч восходящего солнца пронзает утреннюю дымку, ударяя мне в глаза. И вместе с ним приходит решение.

Я не могу сидеть здесь и гадать. Не могу позволить этой неопределенности свести меня с ума вернее, чем мое проклятие.

Мне нужно еще раз увидеть Эолу!

Увидеть собственными глазами, убедиться в том, что все кончено, что надежды больше нет, и успокоить свою мечущуюся душу.

Я бросаю на плечи плащ и иду к выходу.

Я еду в Обитель Скорбной Девы, чтобы поставить точку в этой истории!

Однако, если я увижу в пустых глазах Эолы хоть тень притворства, хоть искорку разума, хоть малейший намек на то, что она водит меня за нос…

Клянусь пламенем своего рода, Агнесса покажется ей милой сестрой милосердия.

Ведь тогда я займусь Эолой лично.

И тогда она не просто пожалеет, что родилась на свет. Она будет умолять меня об избавлении, но я не дарую ей эту милость, пока не выжму из нее все, что она знает.

До последней капли.

***
Дорогие читатели, обратите так же внимание на книгу моей хорошей подруги и замечательного автора “"

В чужом мире, в теле хрупкой герцогини, я — душа, готовая дать отпор! Мой пленитель – жестокий варвар, уверенный в своей власти. Хочет взять меня в рабство? Пусть попробует! Скоро он узнает, что такое гнев оскорбленной герцогини! Главное - дожить до хеппи энда… или хотя бы не быть придушенной раньше времени!

Лиара

Тишина.

После того, как за стеной все стихает, тишина становится моим главным врагом. Она давит, душит, заставляет прислушиваться к каждому удару собственного сердца.

Я мечусь по своей крошечной келье, как пойманный в клетку зверек. Три шага туда, три шага обратно.

Полчаса.

Эола сказала ждать полчаса.

Но как их отсчитать, когда каждая секунда растягивается в вечность?

Я в панике.

Такой дикой, липкой паники я не чувствовала даже тогда, накануне своей свадьбы, когда бежала из отцовского дома.

Мой отец, мелкий торговец тканями, решивший, что моя красота — это его счастливый билет в высшее общество, продал меня. Продал старому, жирному барону с сальными глазками и влажными руками, от одного вида которого меня тошнило.

Я сбежала накануне свадьбы, но меня поймали и силком потащили на церемонию. И когда во время венчания этот боров попытался меня поцеловать, я вцепилась ему в губу зубами.

Как итог, кровь, его визг, ужас на лице отца… а потом — эта дыра.

Обитель Скорбной Девы, как жизненный урок, где из меня должны выбить всю, как они сказали “дурь” и вернуть новую Лиару моему будущему супругу. Все тому же борову.

И здесь, в этом проклятом месте, я встретила ее.

Эолу.

Когда Агнесса в очередной раз срывала на мне злость за непокорность, Эола, сама только что прибывшая, шагнула вперед и сказала: «И вам не стыдно после всего этого называть себя настоятельницей монастыря? Лучше на собственном примере покажите ваше хваленое смирение и не издевайтесь над бедной девушкой!».

Я никогда не забуду удивление, а потом и ярость на лице настоятельницы в тот момент. И я никогда не забуду ту вспышку восхищения и благодарности, которая обожгла мое сердце.

Эта память, как глоток ледяной воды, отрезвляет меня. Паника отступает, сменяясь холодной, яростной решимостью.

Эола заступилась за меня. Она дала мне надежду.

А теперь ее жизнь в моих руках.

И если я хочу лучшего для нее, а я желаю этого всем сердцем, я должна успокоиться. Я должна сыграть свою роль.

Я делаю глубокий вдох и кричу.

Я кричу так, как никогда не кричала в жизни. Я вкладываю в этот крик весь свой страх, всю свою боль, всю свою ненависть к этому месту. Я колочу кулаками в тяжелую дубовую дверь, не жалея костяшек.

— Помогите! На помощь! Пожалуйста, кто-нибудь!

Некоторое время ничего не происходит. Только эхо моего голоса гулко разносится по коридору.

Паника снова пытается поднять свою уродливую голову, но я заставляю ее замолчать и кричу еще громче.

Наконец, с той стороны раздается сонная ругань и лязг засова. Дверь распахивается, и на пороге появляется заспанный стражник. Его лицо перекошено от злости.

— Какого дьявола ты тут устроила, девка?! — рычит он. — А ну заткнись, или я сам тебе глотку заткну!

Но я, изображая крайнюю степень истерики, вцепляюсь в его рубаху.

— Там! — всхлипываю я, указывая на стену. — В келье леди Эолы! Я слышала… такой страшный крик… а потом грохот, будто что-то упало! И… и тишина! Пожалуйста, посмотрите, вдруг с ней что-то случилось!

Стражник смотрит на меня с недоверием, но тень сомнения все же пробегает по его лицу. Он что-то ворчит себе под нос, подходит к двери Эолы, поворачивает ключ и распахивает ее.

А потом… застывает на пороге.

— Тени преисподней… — выдыхает он.

Я отталкиваю его и врываюсь в келью.

Эола лежит на топчане, неестественно раскинув руки.

Ее лицо — цвета воска, губы синие, а глаза широко распахнуты и смотрят в потолок стеклянным, неживым взглядом.

На полу — опрокинутый табурет и лужа воды.

На одну ужасную, ледяную секунду мое сердце останавливается. Слишком реально. Она выглядит слишком… мертвой.

«Неужели я опоздала? Неужели зелье оказалось слишком сильным?»

Меня снова накрывает паника, и я с огромным трудом ее гашу в зародыше. Я должна верить Эоле так, как она поверила мне. И самое лучшее, что я сейчас могу — это сыграть свою роль.

А потому, я падаю на колени рядом с топчаном и издаю протяжный, душераздирающий вопль. Я прижимаюсь к ее холодному телу, рыдая так, словно у меня отняли самое дорогое.

Я трясу зову Эолу по имени, умоляю открыть глаза. А потом резко поворачиваюсь к стражнику, который так и стоит столбом в дверях, вытаращившись так, будто до сих пор не верит в то, что он не спит.

— Чего уставился?! — кричу я, и в моем голосе звенит сталь.— Живо зови настоятельницу! Не видишь?! Она умерла! Теперь ей поможет только обряд прощания!

Стражник, ошарашенный моим криком, срывается с места. 

Ждать приходится недолго. Вскоре по коридору раздается торопливый, злой стук шагов, и в келью врывается Агнесса. Ее лицо — перекошенная маска ярости и недоверия.

Она замирает на пороге, глядя на безжизненное тело Эолы. На секунду в ее глазах-бусинках проскальзывает ступор, но он тут же сменяется слепой, животной яростью.

— Притворяется! — визжит она, и ее голос срывается, как у хищной птицы. — Грязная девка! Думала обмануть меня?!

С этими словами она кидается к топчану и вцепляется в плечи Эолы, начиная грубо трясти ее.

— А ну вставай! Вставай, я тебе говорю, лживая тварь!

Мое сердце ухает в пятки.

Нет!

Если она продолжит, она может нащупать слабый, едва уловимый пульс!

Она может почувствовать, что тело не до конца окоченело! И тогда весь план рухнет!

Не думая, я бросаюсь к Агнессе.

Я хватаю ее костлявые, сильные руки, пытаясь оттащить их от Эолы.

— Матушка, что вы делаете?! — кричу я, и в моем голосе звучит неподдельный ужас. — Оставьте ее! Неужели вы не видите?! Она мертва! Неужели вам мало тех мук, что она претерпела при жизни?! Вы не в силах даже принять суровую правду, что она не выдержала ваших издевательств?

Мои слова бьют ее наотмашь.

Она отшатывается от Эолы и поворачивает всю свою ярость на меня. Ее лицо оказывается в паре дюймов от моего, и я чувствую ее кислое, злое дыхание.

— Еще одно слово, жалкое ничтожество, — шипит она, — и ты ляжешь в могилу рядом с ней. Поняла?

Я испуганно киваю, продолжая всхлипывать. Главное — она перестала трогать Эолу. 

Агнесса бросает на тело последний, полный ненависти взгляд и рявкает на стражников, столпившихся в дверях:

— Уберите это… отсюда! В поминальный зал, живо!

Когда тело Эолы уносят, я чувствую волну головокружительного облегчения. Первый этап пройден.

В холодном поминальном зале пахнет воском и увядшими цветами. Несколько сонных послушниц лениво перебирают черные церемониальные ткани. Никому нет дела до очередной умершей сестры. Никто не хочет прикасаться к покойнице. Я, продолжая изображать безутешное горе, вызываюсь помочь переодеть Эолу. Все только с радостью спихивают на меня эту жуткую обязанность.

И вот я остаюсь с ней одна.

Я осторожно снимаю с нее грубую монастырскую рясу и облачаю в черный церемониальный балахон. Ее кожа ледяная, тело не слушается, как у сломанной куклы.

Мои пальцы дрожат. Я изо всех сил борюсь с желанием нащупать пульс на ее шее. 

Верь ей, Лиара.

Просто верь.

Я должна верить.

Общая молитва — это полнейший фарс. Агнесса цедит слова сквозь зубы, ее лицо искажено от злости.

Пару раз она сбивается и откровенно проклинает «заблудшую душу, что своим упрямством уготовила себе дорогу в пекло».

В итоге, Агнесса сворачивает церемонию так быстро, как только может, будто боится, что покойница сейчас встанет и рассмеется ей в лицо.

— Оттащить гроб в рощу! — приказывает она. — Ты и ты, — она тычет пальцем в двух послушниц, — копать могилу.

Но я ее опережаю.

— Матушка, позвольте мне, — выступаю я вперед, и по моим щекам снова текут слезы. Я падаю на колени. — Я… я хочу быть с ней до самого конца. Позвольте мне выкопать для нее могилу.

Агнесса смотрит на меня с откровенным омерзением. Ей глубоко плевать на мои чувства и на тело Эолы. Она просто хочет поскорее избавиться от тела, от этого напоминания о своем провале. А потому, безразлично машет рукой.

— Делай что хочешь, — бросает она и, развернувшись, уходит.

Стражники выносят простой деревянный ящик, и я, схватив лопату, иду следом. Мое сердце колотится от страха и дикой, отчаянной надежды.

Процессия движется к небольшой роще за монастырскими стенами. Это третий раз, когда я выхожу за ворота с момента моего заточения, но я не чувствую облегчения. Воздух свободы пахнет сырой землей и хвоей, но для меня он пропитан тревогой. 

Сердце колотится в ребра, как обезумевшая птица. Пока все идет по плану, но расслабляться нельзя.

Самое страшное как раз впереди.

Вместе с еще одной послушницей мы начинаем копать. Лопата тяжело входит во влажную, каменистую почву. Работа тяжелая, но я не чувствую усталости.

Пока я копаю, я осматриваюсь. Роща довольно густая, в сотне шагов начинается настоящий лес. Патрулей не видно. Если нам удастся… если Эола очнется… у нас будет шанс сбежать.

Когда яма становится достаточно глубокой, стражники с глухим стуком опускают в нее простой деревянный гроб.

Агнесса выходит вперед. Ее лицо — непроницаемая маска скорби, но в голосе сквозит неприкрытое презрение.

— Мы предаем земле это тело, — начинает она свою «речь». — Сосуд упрямства и гордыни, отринувший смирение. Пусть ее душа найдет в смерти тот покой, что ее непокорный дух отрицал в жизни. И пусть ее судьба станет уроком для всех вас.

Во мне все кипит. Хочется вскочить, схватить лопату и запустить ей прямо в ее лицемерное лицо.

Урок? Единственный урок, который я извлекла в этой дыре — это то, что самые страшные демоны носят рясы. Но я сдерживаюсь. Я опускаю голову, и моя ярость превращается в новые, горючие слезы.

Я плачу по-настоящему — от гнева, от страха за Эолу, от бессилия.

Мы начинаем закапывать гроб. Другие послушницы, бросив по горсти земли, спешат обратно в тепло монастыря. Остаемся только мы с напарницей и Агнесса, которая стоит, скрестив руки на груди, и наблюдает за нами, как ястреб.

Я чувствую ее взгляд спиной, и от этого земля кажется еще тяжелее. Я стараюсь набрасывать землю на свою сторону могилы не слишком плотно, оставляя ее рыхлой.

Наконец, все кончено. Над гробом вырастает небольшой холмик сырой земли.

— Возвращайтесь, — бросает Агнесса.

Вот он, мой выход. Я роняю лопату и, спотыкаясь, кидаюсь к ней, падая на колени в грязь.

— Матушка, умоляю вас! — мой голос срывается от рыданий. — Позвольте мне остаться! Еще ненадолго! Поплакать… помолиться… Я только сейчас, когда ее не стало, поняла, как важны молитвы! Они… они успокаивают душу!

Агнесса смотрит на меня сверху вниз, и в ее глазах — ледяное сомнение.

— С каких это пор ты стала такой набожной, Лиара? Еще вчера ты смотрела на меня волком.

Мне страшно.

Ужасно страшно, что она не поверит, что сейчас просто пнет меня и прикажет убираться.

Но я поднимаю на нее заплаканное, перепачканное землей лицо.

— С тех пор, как не стало Эолы! — всхлипываю я. — Она была моей единственной подругой! Единственной, кто говорил со мной! А теперь я осталась совсем одна… У меня больше ничего не осталось… ничего, кроме молитв!

Напряжение повисает в воздухе. Я вижу, как она колеблется.

Мое отчаяние выглядит слишком искренним.

Может, она поверит? Может, ее тщеславие решит, что она наконец-то сломала меня?

Но в этот момент из-за деревьев выбегает запыхавшийся стражник.

— Матушка настоятельница! — кричит он. — Прошу прощения, но вам нужно срочно подойти к воротам!

— Чего еще?! — рявкает Агнесса, недовольная, что ее прервали.

Стражник сглатывает, переводя дух.

— Приехал его светлость. Герцог Моран. Он желает видеть вас.

Я напрягаюсь. Герцог? Здесь? Зачем?

Агнесса тоже сбита с толку.

— Чего ему надо?

— Он… он сказал, что хочет еще раз увидеться с леди Эолой.

Слова стражника бьют по мне, как удар грома. Воздух застревает в легких. Земля уходит из-под ног, а сердце останавливается.

Этого еще не хватало…

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба:

"

Джаред

Мой конь бьет копытом о камни перед воротами Обители Скорбной Девы.

Стражник на стене, завидев мой герб, бледнеет и скрывается.

Спустя мгновение тяжелые ворота со скрипом отворяются. Я въезжаю во двор, и ко мне тут же подбегает перепуганный охранник.

— Ваша светлость! — лепечет он, кланяясь так низко, что едва не роет носом землю. — Какая… какая честь… Чем обязаны?

Я спешиваюсь, бросая ему поводья.

— Позови настоятельницу, — мой голос звучит глухо и устало. — Я хочу видеть свою жену.

Стражник смотрит на меня с откровенным ужасом, но не смеет задавать вопросов. Он разворачивается и со всех ног бросается исполнять приказ.

Я остаюсь один посреди унылого двора, наедине со своими мыслями, которые сейчас хуже любого врага.

По дороге сюда меня снова настиг приступ. Не такой сильный, как ночью, но достаточно злой, чтобы напомнить о себе. Они становятся чаще.

Короткие, яростные уколы боли, которые выматывают, лишают сил, превращают меня из дракона в израненного зверя.

Правитель не должен иметь слабостей. А моя слабость с каждым днем все больше и больше обретает надо мной власть.

Я знаю, что слухи ползут по моим землям, как змеи. Мои соседи-шакалы уже облизываются, предвкушая, как будут рвать на части Грозовые Пики, когда их правитель окончательно ослабнет.

В народе шепчутся, что Дракона убивает проклятье, что дни мои сочтены. От этих мыслей в груди разгорается знакомый, испепеляющий гнев.

Ярость — единственное, что еще заставляет меня чувствовать себя сильным. Единственное, что заглушает боль и страх.

Именно поэтому я должен найти лекарство.

Во что бы то ни стало.

Наконец, я слышу торопливые, семенящие шаги. Из-за угла появляется Агнесса. Она бледна, как полотно, ее губы трясутся, а руки судорожно теребят крест на груди. Она подбегает ко мне и падает на колени.

— Ва-ваша светлость… — заикается она, не в силах связать двух слов. — Простите… я… мы не ждали…

Я смотрю на нее сверху вниз с холодным презрением. Эта женщина, которая должна быть образцом смирения и веры, сейчас выглядит как напуганная интриганка, пойманная на месте преступления. И ее страх говорит мне больше, чем любые слова. Что-то не так.

— В чем дело, Агнесса? — мой голос звучит резко, срывая с ее лица последние остатки самообладания. — Твой вид говорит о том, что в твоей святой обители случилось нечто из ряда вон выходящее.

Она сглатывает, ее кадык дергается на тощей шее.

— Ваша светлость… вы… вы правда приехали, чтобы увидеть леди Эолу?

Раздражение начинает закипать во мне.

— Да. Или я неясно выразился? Веди меня к ней.

Лицо Агнессы становится белым, как ее чепец. Она качается, и я на миг думаю, что она сейчас упадет в обморок прямо мне под ноги.

— Это… это невозможно, ваша светлость, — шепчет она пересохшими губами. — Она… она умерла.

Слово «умерла» не оглушает. Оно просто… вырывает меня из этого мира. Голоса птиц, шелест листьев, дыхание моего коня — все исчезает.

Мир превращается в немую картину.

Я смотрю на искаженное страхом лицо настоятельницы, и не чувствую ничего. Абсолютно ничего.

Внутри, там, где только что бушевала ярость и горькая ирония, теперь — огромная, холодная, звенящая пустота.

Конец.

Вот так просто.

Не осталось даже безумия, за которое можно было бы зацепиться. Не осталось притворства, которое можно было бы разоблачить.

Не осталось ничего.

Последняя, самая крошечная, самая потаенная надежда, которую я гнал от себя всю дорогу, но которая все равно теплилась где-то в глубине души, — погасла.

И теперь впереди снова только боль, поиски и отчаяние.

Все сначала.

Я делаю глубокий, судорожный вдох, и мир снова обретает звуки.

— К чему была такая поспешность, Агнесса? — спрашиваю я, и мой голос тих и опасен.

Похоже, что она слишком рьяно исполнила мой вчерашний приказ.

— Клянусь всеми святыми, ваша светлость, это не я! — визжит она, падая ниц и вцепляясь в подол моего плаща. — Она сама! Буквально пару часов назад! У нее… остановилось сердце! От скорби и безумия!

Ее слова делают только хуже. Гораздо хуже. Если бы она просто выполнила приказ — это было бы другое. Но то, что Эола умерла сама… это значит, ее сломал… я.

Своими руками, уничтожил единственный шанс на исцеление.

Это не казнь. Это — провал.

Мой личный, оглушительный провал.

— Ее похоронили? — сглатываю я, и голос мой пуст.

— Д-да, ваша светлость. Только что.

Я закрываю глаза. Внутри все та же пустота, но теперь к ней примешивается странное, почти спокойное смирение.

Битва окончена. И в этой битве я оказался полностью разгромлен.

— Отведи меня на ее могилу.
***
Дорогие читатели, обратите так же внимание на книгу моей хорошей подруги и замечательного автора “"

К своему удивлению, я оказалась ведьмой из Дремучего леса, от силы которой все вокруг расцветает. И теперь на мне жаждут жениться аж три не особо приятных типа. Не для того чтобы на руках носить, а чтоб в клетке держать. А как спрятаться бедной не вошедшей в полную силу ведьмочке? Только если попасть на отбор невест к четвертому.

Джаред

Теперь это кажется единственно правильным решением.

Я должен там побывать.

Да, наш брак был сделкой, от которой в итоге выиграл лишь ее отец-прохиндей. Да, она была моим врагом, упрямым, непокорным. Но она была сильной.

Она до последнего вздоха боролась за свою тайну, чего бы ей это ни стоило.

Я до сих пор не понимаю ее мотивов, не понимаю, почему она просто не могла мне помочь. Но я не могу не уважать ее стальной характер.

Этот последний визит — не для нее. Он для меня.

Это дань уважения достойному противнику. Способ признать свое поражение и поставить точку в этой проклятой истории.

Агнесса ведет меня по тропинке в небольшую, сырую рощу за стенами монастыря. Воздух здесь пахнет влажной землей и хвоей.

Когда мы подходим к свежему холмику земли, мне на мгновение кажется, что в кустах неподалеку мелькнула тень — будто кто-то испуганно метнулся вглубь чащи. Я хмурюсь, но тут же мое внимание отвлекает Агнесса. Она заламывает руки и начинает причитать с таким театральным надрывом, что хочется заткнуть уши.

— Вот, ваша светлость… здесь… здесь покоится ее бедное, несчастное тело…

Я молча стою над этим безрадостным холмом земли. Ни креста, ни имени. Просто безымянная могила для неугодной жены.

Я мысленно отдаю ей дань уважения как настоящему воину, павшему в нашей странной, неравной войне. И я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, навсегда закрыв эту страницу своей жизни, как вдруг мой взгляд цепляется за… странную деталь.

Один край могилы присыпан землей кое-как, словно в дикой спешке.

И оттуда, под неестественным углом, торчит край простой деревянной крышки гроба, сдвинутый набекрень.

Мое смирение мгновенно испаряется, сменяясь ледяным, колючим подозрением.

Я подхожу ближе и поддеваю край крышки мыском сапога. Она поддается слишком легко. Сдвигается в сторону, открывая черную щель.

Я ожидаю увидеть черную ткань погребального савана, ноги Эолы… но не вижу ничего. Только темноту.

Это сбивает с толку.

Внутри все напрягается.

Я упираюсь ногой в землю и с усилием толкаю крышку дальше. Она со скрежетом съезжает набок.

Агнесса за моей спиной ошеломленно ахает.

Гроб. Пуст.

На секунду я застываю.

А потом пустота внутри меня взрывается. Ее заполняет белое, раскаленное добела пламя ярости, какой я не чувствовал уже очень давно.

Я разворачиваюсь так резко, что Агнесса отшатывается.

— Что это за дьявольщина?! — рычу я, и мой голос больше похож на рокот гор. Я хватаю ее за плечи и встряхиваю, как тряпичную куклу.

— Я… я не знаю, ваша светлость! — блеет она, ее лицо искажено от ужаса. — Клянусь, я… я ничего не могу сказать! Может… может, это Лиара! Та рыжая послушница! Они были так близки! Наверное, она… она забрала тело!

Я отшвыриваю ее от себя, и она мешком валится на землю.

Более нелепого, идиотского объяснения я в жизни не слышал. Зачем послушнице тело?! Сделать из него чучело?!

Моя вера в компетентность Агнессы, и так ничтожная, рассыпается в прах.

— В последнее время ты вообще ничего не знаешь, Агнесса! — выплевываю я, глядя на нее с омерзением. — Ты невыносимо меня разочаровываешь.

Она рыдает, что-то бормочет, но я ее уже не слушаю. В тех самых кустах снова раздается шорох.

Я резко поворачиваю голову и в проблеске листвы на мгновение вижу тень, похожую на девичью фигуру. И в этот момент я все понимаю…

И я все понимаю.

Безумие. Внезапная смерть. Пустой гроб. «Безутешная» подруга.

Это не набор случайных событий.

Это четко выверенный план.

— Мы найдем ее тело, ваша светлость! Клянусь, мы перероем всю рощу! — продолжает причитать Агнесса.

Я поворачиваюсь к ней, и от моего взгляда она замолкает, вжимаясь в землю.

— Неужели ты до сих пор не поняла, идиотка? — мой голос тих, но в нем столько презрения, что она вздрагивает. — Нет никакого тела! Эола жива! Она обманула тебя. Обманула меня. Обманула всех.

— Но… как? — лепечет Агнесса, ее лицо — маска полного недоумения. — Это невозможно! Она была холодна, как лед! Я сама ее проверяла, она не дышала! Это не было похоже на то, что она притворялась!

Я уже не слушаю ее.

Мой мозг, освобожденный от оков отчаяния, работает с кристальной ясностью.

Все встает на свои места. Вот для чего нужен был этот мастерски разыгранный спектакль с безумием. Это была основа ее гениального в своей дерзости, плана.

Потому что Эола не сломалась. Не сошла с ума. Она воспользовалась ситуацией, в которой оказалась на полную, выставила Агнессу полнейшей идиоткой и едва не оставила в дураках меня самого.

Я мысленно аплодирую ей.

Какая игра. Какая выдержка.

Я этого не ожидал. Никак не ожидал.

И вдруг, сквозь лед презрения и горечь поражения, я чувствую, как внутри разгорается что-то новое. Что-то давно забытое.

Пустота, выжигавшая меня изнутри, исчезает, и ее место заполняет горячая, пьянящая волна. Это… радость.

Дикая, первобытная радость от того, что она жива. От того, что надежда, которую я уже похоронил, снова восстала из пепла.

Это азарт. Азарт охотника, чей достойный, хитрый противник снова в игре.

Я смотрю в ту сторону, где в лесной чаще скрылся ее след, и чувствую, как мои губы сами собой расползаются в хищной, предвкушающей усмешке.

Что ж, женушка. Если ты хочешь поиграть… я с радостью приму твои правила.

Я делаю глубокий вдох.

Кожа на руках начинает гореть, тело — ломить. Боль, привычная и почти родная, на мгновение пронзает меня насквозь, но это боль не проклятия, а преображения.

Я чувствую, как за спиной с хрустом разворачиваются крылья, как мир вокруг становится ярче, запахи — острее, а в груди разгорается настоящее, живое пламя.

Человеческая оболочка спадает с меня, как ненужная шелуха.

И над испуганной рощей, расправив крылья и издав громовой, торжествующий рев, взмывает в небо Дракон Грозовых Пиков.

Охота началась.
***
Дорогие читатели, обратите так же внимание на книгу моей хорошей подруги и замечательного автора “"

Прямо из больницы я попала в другой мир. Но вместо счастливой жизни, любящей семьи и свободы, я получила жениха изменника и семью шакалов. Они продали меня в рабство жуткому генералу-дракону.
Он носит маску и не показывает своего лица. О нём ходят ужасные слухи. Говорят, тех, кого он покупает, ждёт смерть. Мне срочно нужно бежать, только куда? Да и как это сделать, если дракон, посадил меня на цепь и бережёт как зеницу ока.
Но ничего, мы землянки не сдаёмся! Я двоих детей вырастила, так что и в другом мире не пропаду!
В книге вы найдете:
‍❤️‍ попаданка
‍❤️‍из старушки в молодушку
‍❤️‍властного героя дракона
‍❤️‍истинная пара
❤️‍ пленница
‍❤️‍авторский мир
‍❤️‍счастливый конец

Ольга

Дракон надо мной не просто парит — он владеет небом.

Каждое ленивое движение его гигантских крыльев полно немыслимой, первобытной мощи. Чешуя, черная, как обсидиан, переливается на солнце, а изгиб длинной шеи грациозен и смертоносен.

Я, врач, ученый, человек двадцать первого века, стою, задрав голову, и смотрю на живое воплощение мифа.

Страх смешивается с диким, почти научным восторгом.

Я не могу отвести взгляд.

Огромная тень накрывает меня. Я вижу, как исполинская голова, увенчанная рогами, медленно поворачивается в мою сторону. Кажется, еще немного и наши взгляды встретятся.

И в этот момент сзади на меня что-то налетает.

— Прячься! — раздается над ухом знакомый отчаянный крик.

Сильный толчок в спину — и мир переворачивается.

Я кубарем лечу вниз по небольшому склону, продираясь сквозь колючие кусты и папоротник.

Удар о землю выбивает из легких остатки воздуха. На мгновение в глазах темнеет.

Когда я прихожу в себя, то вижу прямо над собой перепачканное, испуганное, но такое родное лицо.

Лиара лежит на мне, закрывая меня своим телом, и тяжело дышит.

Она здесь.

Она успела.

Она в порядке.

— Лиара! — выдыхаю я, и волна такого облегчения и радости захлестывает меня, что я забываю обо всем на свете. Я обнимаю ее, крепко-крепко, вцепляясь в ее грубую рясу.

— Я тоже рада, что ты цела, — шепчет она, обнимая меня в ответ. Но тут же отстраняется, и в ее зеленых глазах горит паника. — Но, Эола, что ты творишь?! Почему ты просто стояла и смотрела на него?! Ты же сама хотела сбежать! А если ОН нас увидит, то все! Всему конец!

— Я… я просто… я впервые в жизни увидела дракона, — честно признаюсь я.

На лице Лиары проскальзывает искреннее удивление.

— Впервые?..

— Постой, а кто этот… ОН? — запоздало спрашиваю я.

Лиара смотрит на меня так, будто я спросила, почему солнце светит.

— Ну как кто? Твой муж, Джаред Моран, кто же еще?

Шок.

Просто шок.

Сначала я даже не понимаю, что она имеет в виду.

Мой мозг отказывается соединять образ жестокого, но все же человека в черном камзоле и этого исполинского крылатого ящера в небе.

Но потом… потом все встает на свои места с оглушительной, чудовищной ясностью. Дракон Грозовых Пиков. Серебряные драконы, вышитые на его одежде. Его угроза превратить меня в пепел. Все это были не метафоры. Не красивые титулы и не пустые угрозы.

Бедная Эола.

Она была замужем за монстром не только фигурально, но и в самом прямом, буквальном смысле этого слова.

Просто ужас.

Лиара не дает мне времени переварить этот кошмар. Она хватает меня за руку и тянет за собой, вглубь леса.

— Быстрее! Нам придется изменить маршрут! — шепчет она на бегу. — Нужно уходить в самую чащу, туда, где кроны деревьев смыкаются! Только там он не сможет нас разглядеть с воздуха! Это наш единственный, самый крошечный шанс!

Мы несемся сквозь лес, как две подстреленные лани.

Над головой, над густыми кронами вековых деревьев, я слышу мощные, размеренные удары крыльев.

Он здесь.

Он кружит, выискивая нас своим драконьим зрением, как ястреб — мышей в траве. Этот звук подгоняет лучше любого хлыста.

Мы бежим, не разбирая дороги, пока спасительная тень не становится гуще, превращаясь в темную, сырую чащу, куда едва пробиваются солнечные лучи.

Мы бежим, пока ноги не превращаются в вату, а в легких не начинает гореть огнем. 

Наконец, силы покидают нас.

Мы падаем за ствол огромного, поваленного дерева, покрытого мхом, и пытаемся отдышаться. Лиара измотана, но я… я чувствую себя еще хуже. Последствия яда, стресс и это безумное «воскрешение» наваливаются на меня свинцовой тяжестью. Перед глазами все плывет, а веки неумолимо опускаются. Кажется, что еще немного и я просто вырублюсь.

— Лиара… — шепчу я, борясь с подступающей темнотой. — Говори со мной. О чем угодно. Иначе я просто… отключусь.

Моя странная фраза не вызывает у нее вопросов. Она видит мое состояние и тут же кивает, жадно хватая ртом воздух.

— Хорошо… хорошо… О чем?

— Не знаю… Что… что ты будешь делать? Если… если мы выберемся и доберемся до столицы? — спрашиваю я, изо всех сил надеясь, что это «если» превратится в «когда». Иначе зачем все это было?

Лиара на мгновение задумывается, ее взгляд устремляется куда-то вдаль.

— Наверное, попытаюсь затеряться там, — тихо говорит она. — Устроюсь помощницей в булочную, или к швее, или в сад… У меня, в общем-то, похожая на твою история. Дома меня ждет только свадьба с омерзительным бароном, которого мой отец считает выгодной партией.

Она горько усмехается, потом смотрит на меня, и в ее зеленых глазах вспыхивают знакомые озорные искорки.

— Хотя, конечно, до твоего Джареда ему далеко. Мой жених просто противный жестокий боров, а твой — еще и дракон. В этом плане ты, конечно, мне даешь фору.

Несмотря на усталость и страх, я не могу сдержать слабую улыбку. Эта девушка — просто сокровище.

— А ты? — спрашивает Лиара. — Все так же хочешь устроиться в лечебницу?

Я ошарашенно смотрю на нее.

— В лечебницу? Откуда ты это взяла? Я же ни о чем таком не говорила…

Я замолкаю, а сама про себя думаю: а ведь это гениально!

Устроиться в местную больницу — это самый лучший, самый логичный выход для меня. По крайней мере, там я смогу найти применение своим знаниям, быть полезной, делать то, что умею лучше всего. Я смогу стать… собой.

— Ах, да, прости. Я забыла про твою память, — Лиара виновато стукает себя по лбу. — Ты мне это рассказывала в один из первых дней, как мы познакомились. Говорила, что потеряла младшего брата. Он умер от какой-то то ли тяжелой болезни, то ли проклятья, и никто не смог ему помочь. С тех пор ты мечтала лечить людей. Надеялась, что тебя возьмут в какую-нибудь лечебницу хотя бы помощницей. А самой главной твоей мечтой было попасть в королевскую лечебницу в столице.

Я слушаю ее, и у меня перехватывает дыхание.

История бедной, несчастной Эолы, которая не просто страдала, но и мечтала. Мечтала спасать других, как и я. Это поразительное, невероятное совпадение… или не совпадение вовсе?

— Королевская лечебница… — шепчу я, — это настолько хорошее место?

— Лучшее во всем королевстве, — серьезно кивает Лиара. — Говорят, там собраны самые светлые умы, самые искусные целители. Попасть туда — все равно что коснуться рукой богов. Кроме того, говорят, что на людей, которые там работают, распространяется королевская протекция. То есть, по идее, если ты туда устроишься, то даже твой муж не сможет тебя достать.

И в этот момент меня озаряет.

Словно вспышка молнии в темной комнате.

Я, кажется, начинаю понимать. Понимать ту невидимую нить, что связала меня, хирурга из другого мира, и ее, дочь барона из мира драконов.

Нас связало одно на двоих, отчаянное, перешагнувшее через саму смерть желание — лечить. Спасать. Бороться за жизнь.

Ее мечта стала моим вторым шансом.

Я смотрю на свои руки — тонкие, изящные руки Эолы, и впервые не чувствую отчуждения.

Это мои новые руки. Наши руки.

И я, с какой-то новой, светлой и спокойной уверенностью, даю себе клятву. Ради памяти этой смелой, доброй девушки, я исполню ее мечту. Тем более, что она так тесно переплетается с моей собственной сутью.

А если уж это даст мне еще и защиту от этого безумного дракона — так вообще чудесно! Значит, я просто обязана туда попасть!

Этот короткий разговор и несколько минут отдыха творят чудеса. Усталость отступает, сменяясь упрямой решимостью.

— Нам нужно идти дальше, — говорю я, поднимаясь на ноги.

— Ты права, — соглашается Лиара. Она встает, отряхивает с рясы прилипшие листья и оглядывается, чтобы сориентироваться… и замирает.

Я вижу, как ее лицо меняется. Буквально за секунду с него исчезает вся решимость, уступая место растерянности, а затем — чистому, неприкрытому ужасу. Цвет сбегает с ее щек, а глаза становятся огромными и испуганными.

— Лиара? — мое сердце пропускает удар. — Что? Что случилось? Нас нашли?

Она медленно поворачивается ко мне. Ее губы дрожат так сильно, что она едва может выговорить слова.

— Нет… Хуже… — шепчет она, и в ее голосе звенит отчаяние. — Мы так бежали, так петляли по этой чаще… Эола… Кажется, мы заблудились.

Слова «мы заблудились» бьют даже сильнее, чем та внезапная и несправедливая пощечина Джареда.

Я смотрю на Лиару и вижу, что ее лицо искажается от паники.

Она начинает часто и поверхностно дышать, ее глаза испуганно бегают по одинаковым, враждебным деревьям.

Еще немного, и у нее начнется полноценная истерика.

— Лиара, тише, успокойся, — говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, хотя у самой внутри все холодеет. — Мы что-нибудь придумаем.

Но она меня не слышит. Она на грани. Вот-вот случится паническая атака.

Нужно сбить дыхание, переключить рефлексы. Я быстро подхожу к ней сзади.

— Прости, — шепчу я и двумя пальцами сильно, до боли, сжимаю мышцу между ее шеей и плечом.

— Ай! — вскрикивает она от неожиданности, инстинктивно делая глубокий, судорожный вдох. Цикл панического дыхания прерван.

Лиара оборачивается, смотрит на меня с удивлением и обидой, но паника в ее глазах отступила, сменившись недоумением.

— Что… что ты сделала?

— Вагусный маневр. Помогает перезагрузить систему, — отмахиваюсь я, видя, что она ничего не поняла. — Неважно. Главное, ты в порядке. А теперь — думаем. Куда нам нужно? В какой стороне столица?

— На севере, — все еще потирая плечо, отвечает она. — Большой тракт лежит к северу отсюда.

Север. Хоть какая-то определенность.

Когда-то, еще в ординатуре, я проходила курсы выживания для работы в экстремальных условиях. Теорию я помнила.

— Хорошо, — говорю я, — Я попробую найти север.

Я начинаю осматриваться. В теории все просто: мох на деревьях растет с северной стороны, крона у одиноких деревьев пышнее с южной. Но здесь, в этой темной, сырой чаще, мох, кажется, растет вообще везде, а деревья стоят так плотно, что ни о какой пышной кроне и речи быть не может.

Я щурюсь, пытаясь разглядеть солнце сквозь густую листву, определяю примерное направление теней, смотрю на уклон земли. Все это — лишь косвенные признаки, но собрав их вместе, можно сделать хотя бы предположение.

— Кажется, туда, — наконец говорю я, указывая в сторону особенно густого подлеска. Уверенности в моем голосе — ноль, но сидеть здесь и ждать, пока нас найдет дракон или съедят волки, — еще хуже.

— Ты уверена? — с сомнением спрашивает Лиара.

Я развожу руками.

— У нас сейчас два варианта, подруга. Либо мы идем на север по моим примерным расчетам. Либо мы бродим кругами, пока не наткнемся на какое-нибудь симпатичное болото. Твой выбор?

— В болото не хочу, — хмуро отвечает Лиара и решительно шагает в указанном мной направлении.

Мы идем долго. Время теряет свой счет, превращаясь в бесконечную череду деревьев, оврагов и колючих кустов. В какой-то момент тяжелый, размеренный шелест крыльев над головой затихает.

Дракон либо улетел, либо потерял нас из виду.

Эта мысль приносит огромное облегчение, но тут же в голову приходит другая, не менее тревожная.

— Лиара, — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал как можно беззаботнее. — А… хищники здесь водятся?

Она пожимает плечами.

— Ну, волки, конечно. Может, еще сумрачный лисы, но это не точно.

— От этого не легче, — бормочу я себе под нос, крепче сжимая в руке увесистую палку, которую подобрала по дороге.

Мы идем, и лес становится все темнее, все враждебнее.

Пару раз тишину разрывает громкий треск веток где-то в стороне. Мы оба раза в панике падаем на землю, прячась за стволами деревьев и с ужасом прислушиваясь. 

Кто это? Те самые сумрачные лисы, о которых говорила Лиара?

Или, что еще хуже, Джаред, в своем человеческом обличье, прочесывающий лес, выискивая нас, как охотник — добычу?

Неизвестность пугает больше всего.

Солнце медленно клонится к закату.

В наступающих сумерках ориентироваться становится практически невозможно. К тому же, на меня наваливается чудовищная усталость — отходняк после действия яда. Веки тяжелеют, сознание пытается уплыть в спасительное небытие.

Я держусь из последних сил.

Чтобы не отключиться, я применяю старые врачебные хитрости: сильно надавливаю ногтем на точку между большим и указательным пальцем — острая боль на мгновение прогоняет сонливость.

«Эх, сейчас бы таблеточку модафинила, — с тоской думаю я, — и можно было бы еще сутки бежать без остановки».

Когда я уже почти готова сдаться и просто лечь на землю, впереди появляется свет. 

Мы, спотыкаясь, из последних сил, продираемся сквозь последние колючие заросли и… выходим из леса.

Перед нами — дорога. Широкая, утоптанная, с глубокими колеями от колес.

Это и есть тот самый тракт. Путь в столицу. Путь к свободе.

— Мы… мы вышли! — шепчет Лиара, и в ее голосе звенит недоверие.

— Вышли! — громче и уверенней повторяю я, и внезапно нас обеих прорывает.

Мы смеемся. Громко, истерично, как сумасшедшие.

Мы прыгаем, обнимаемся, кружимся на месте. Мы выжили.

Мы сбежали от дракона, мы не заблудились, нас не съели волки!

Это пьянящее чувство победы, чистое и незамутненное, на мгновение заставляет забыть обо всех ужасах.

— Отлично, — выдыхаю я, когда первый приступ эйфории проходит. — А теперь ловим попутку.

Лиара замирает и смотрит на меня с абсолютным недоумением.

— Ловим… что? Кого? Зачем?

Я на мгновение теряюсь, забыв, где нахожусь.

— Ну, транспорт. Нужно остановить какую-нибудь повозку, чтобы нас подвезли. Как часто здесь ездят… кареты или что там у вас?

Лиара вздыхает, и ее радость немного меркнет.

— Хоть это и главный тракт, но через эти дикие места ездят немногие, Эола. Купцы ходят большими караванами, а одинокие путники стараются проскочить лес до темноты. Можем прождать повозку до утра, а можем и дольше.

Она смотрит на дорогу, уходящую в темноту.

— Похоже, у нас только один вариант, — говорит она. — Идти вперед и надеяться, что нам повезет.

— Нет. Куда? — твердо говорю я, хватая Лиару за руку, прежде чем она успевает сделать шаг на дорогу. — Ты с ума сошла? Идти по открытому пространству? Мой летающий супруг заметит две одинокие фигурки за версту. Здесь, у кромки леса, у нас хотя бы есть шанс спрятаться.

Моя логика убеждает ее.

Мы садимся в колючие кусты, откуда хорошо просматривается дорога, и ждем.

Время тянется мучительно долго. Сумерки сгущаются, лес за нашими спинами оживает, наполняясь шорохами и уханьем ночных птиц.

Меня пробирает дрожь.

«Отлично, — с мрачной иронией думаю я, — сейчас нас либо найдет дракон, либо сожрут волки. Ни спичек, ни спальников… прекрасный поход».

Именно в тот момент, когда я уже почти теряю надежду, я слышу его.

Далекий стук копыт и скрип колес.

— Смотри! — шепчу я, толкая Лиару в бок.

Из-за поворота показывается сначала одна, а затем и вторая карета. Они едут быстро, взметая пыль.

Спасение!

Мы, забыв обо всем, выскакиваем из кустов прямо на дорогу, отчаянно маша руками.

— Стойте! Помогите! Пожалуйста, стойте! Подбросьте нас до столицы!

Головная карета резко тормозит. Лошади испуганно храпят. На козлах сидит дородный, краснолицый кучер, и его лицо искажено от ярости.

— А ну прочь с дороги, оборванки! — ревет он, и над нашими головами со свистом щелкает кнут. Я инстинктивно пригибаюсь, сердце ухает в пятки от испуга и возмущения. — Нам некогда с вами возиться! У нас человек ранен!

Сначала я киплю от гнева. Оборванки? Да я…!

Но последнее его слово мгновенно гасит мою ярость. Раненый?

— Да подождите! — кричу я, делая шаг вперед, несмотря на угрожающе покачивающийся в руках кучера кнут. — Я врач! Лекарь! Я могу помочь вашему раненому!

Кучер смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова. Его лицо наливается кровью.

— Женщина-лекарь? — цедит он с откровенным презрением. — Ты, грязная бродяжка, смеешь называть себя лекарем?! Проваливайте обе, пока я вас не переехал!

Он снова замахивается кнутом, и я уже готова отскочить, как… в этот момент где-то над лесом, раздается он.

Тот самый, леденящий душу, полный ярости и могущества рев.

Дракон. Он не сдался. Он все еще ищет нас. И он где-то рядом…

Рев дракона прокатывается по лесу и замирает, но его эхо, кажется, продолжает вибрировать в самом воздухе.

Паника, которую я с таким трудом держала в узде, снова накатывает ледяной волной.

Лошади перед каретой приходят в ужас — они ржут, бьют копытами, пытаясь сорваться с места.

Кучер, бледный как полотно, с трудом натягивает вожжи.

— Что… что это за тварь?! — бормочет он, испуганно озираясь на темнеющее небо. — Надо убираться отсюда! Живо!

Он уже готов хлестнуть лошадей, но я понимаю — это мой единственный шанс. Сейчас или никогда. Если они уедут, мы с Лиарой останемся здесь, на пустой дороге, легкой добычей для моего летающего «супруга».

Я снова встаю у них на пути, раскинув руки в стороны.

— Постойте! Я понимаю ваши сомнения! — кричу я, перекрывая испуганное ржание лошадей.

«Хотя нет, не понимаю, — злится мой внутренний голос. — Что за дремучий сексизм? С каких это пор женщина не может быть врачом? В моем мире женщины проводят операции на открытом сердце, и ничего, справляются!». 

— Однако, я говорю правду! Я лекарь! Я могу помочь раненому!

Но кучер меня не слушает.

Страх перед драконом и злость на нас смешиваются в его голове в гремучий коктейль. Он окончательно теряет терпение.

— Я сказал, прочь! — ревет он и замахивается кнутом уже не для угрозы, а для удара.

Мне страшно.

Но не от свистящего в воздухе кнута. Мне страшно от мысли, что нас сейчас бросят, и тогда Джаред точно нас найдет.

Но кнут так и не опускается.

Дверца кареты распахивается, и в проеме появляется взволнованное женское лицо. Это ухоженная, властная женщина лет тридцати пяти, с гладко убранными темными волосами и пронзительными, умными глазами. На ней дорогое, но строгое дорожное платье, а шею обвивает шелковый платок.

Женщина окидывает меня быстрым, оценивающим взглядом с ног до головы.

— Вы действительно лекарь? — ее голос спокоен, но в нем звучат стальные нотки.

Надежда вспыхивает во мне с новой силой.

— Да, — отвечаю я твердо, встречая ее взгляд. — Клянусь.

Она смотрит на меня еще секунду, словно взвешивая что-то на невидимых весах.

— Хорошо. Залезайте.

— Но госпожа Изольда! — взвывает кучер. — Одумайтесь! Эти оборванки… они же явно нас обманывают! А если они разбойницы?!

— Борил, замолчите! — резко обрывает его женщина. — У нас нет времени на ваши предрассудки! Нам нужна любая помощь!

Она снова поворачивается ко мне, и ее взгляд становится нетерпеливым.

— Ну?! Вам нужно особое приглашение?

Я запоздало благодарю женщину и, схватив оцепеневшую Лиару за руку, буквально затаскиваю ее за собой.

Не успеваем мы плюхнуться на мягкое сиденье, как кучер с яростным гиканьем хлещет лошадей, и карета срывается с места, вдавливая нас в спинку.

Я смотрю в окошко, как лес и темная роща стремительно удаляются, и чувствую, как по телу разливается волна головокружительного облегчения.

Мы в безопасности.

Хотя бы на время.

Когда глаза привыкают к полумраку, я осматриваюсь.

Карета внутри просторная и богатая. Напротив нас сидят двое хмурых мужчин в легких кожаных доспехах. Видимо, охрана. Их шлемы со вмятинами и царапинами недвусмысленно говорят о недавней схватке.

Рядом с нами сидит та самая властная женщина, госпожа Изольда. А у нее на коленях, почти без сознания, лежит мужчина.

Он бледен, на лбу выступила испарина, дыхание тяжелое и прерывистое. На его боку, под дорогим камзолом, расплывается огромное кровавое пятно.

— Это он? Раненый? — спрашиваю я, и мой голос, к моему удивлению, звучит спокойно и профессионально. Врачебный инстинкт берет верх над страхом.

Женщина с печалью кивает.

— Да. Это мой жених, Аларик. Он глава небольшой областной купеческой гильдии. Мы возвращались с помолвки, везли мое приданое… На нас в лесу напали разбойники. Разбойники, видимо, прознали про оплату и устроили засаду. Охрана отбивалась, но их сил было недостаточно, Аларик пытался им помочь, но… один из разбойников полоснул его топором по боку.

Она смотрит на меня с отчаянной надеждой.

— Вы… вы можете ему помочь?

Я осторожно отодвигаю край его одежды. Рана глубокая, рваная, обильно кровоточит. «Так, — лихорадочно соображает мой мозг, — это, конечно, не кардиохирургия, но общая травматология мне знакома. Инструментов нет, антисептиков нет, условия — хуже некуда. Но попробовать стоит».

— Я буду с вами честна, госпожа Изольда, — говорю я, глядя ей прямо в глаза. — В этих полевых условиях я не смогу провести полноценную операцию и вылечить его. Но я могу обработать рану, остановить кровотечение и сделать так, чтобы он дотянул до столицы. Я дам ему шанс.

— Делайте все, что нужно! — выдыхает она.

Я киваю, мгновенно беря ситуацию под свой контроль.

— Мне нужны: чистые льняные или хлопковые ткани, самый крепкий алкоголь, какой у вас найдется — бренди, водка, что угодно, — и кувшин с кипятком. У вас есть дорожная аптечка?

Изольда тут же отдает распоряжения.

Один из охранников достает из-под сиденья флягу с бренди, другой вытаскивает из дорожного сундука чистую рубашку и отрывает от нее длинные полосы.

— Я сделаю все, что в моих силах, — твердо говорю я, готовясь к своей самой странной и самой важной операции в жизни.

Женщина смотрит на меня с новым, проснувшимся в ее глазах уважением и надеждой. В этот момент я перестаю быть для нее оборванкой. Я становлюсь ее единственным шансом на спасение любимого человека.

И я не собираюсь этот шанс упускать.

В карете, несущейся по темной дороге, воцаряется атмосфера импровизированной операционной.

Я — хирург, Лиара и Изольда — мои ассистенты, а двое охранников — молчаливые, потрясенные наблюдатели.

Забыв про усталость и страх, я полностью погружаюсь в работу. Движения моих рук становятся быстрыми, точными и экономными.

— Держите его, чтобы не дергался, — командую я, обрабатывая руки и края раны крепким, пахнущим спиртом бренди. — Лиара, подай мне ту полоску ткани.

Я работаю, не обращая внимания на тряску и полумрак.

Я очищаю рану, аккуратно удаляя обрывки одежды, и туго перевязываю кровоточащие сосуды, используя тонкие полоски ткани как лигатуры.

Мои пальцы, натренированные годами сложнейших операций, порхают, делая то, что должны.

В этот момент я не беглянка Эола. Я — Ольга Владимировна, и я спасаю жизнь.

Но в самый разгар моей работы, когда я уже почти заканчиваю накладывать тугую повязку, карета с оглушительным визгом тормозит.

Нас всех швыряет вперед.

Раненый на коленях Изольды глухо стонет от боли.

Я едва успеваю упереться руками в противоположное сиденье, чтобы не упасть.

«Черт! Ну разве в таких условиях можно работать?!» — проносится в голове злая, чисто профессиональная мысль.

— Борил, дьявол тебя дери, в чем дело?! — кричит Изольда, пытаясь удержать своего жениха.

Но вместо ответа кучера снаружи раздается другой голос.

Низкий, властный, рокочущий.

Голос, от которого у меня кровь стынет в жилах.

— Именем герцога Морана, правителя Грозовых Пиков, немедленно откройте! Я ищу двух беглых преступниц, сбежавших из Обители Скорбной Девы.

Я замираю на месте, боясь пошевелиться. Воздух в карете становится густым, его невозможно вдохнуть. Я медленно поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Лиарой. В ее глазах — такой же ужас, как и в моих.

Конец.

Это конец.

Он нашел нас.

Я перевожу взгляд на госпожу Изольду и вижу, как ее глаза расширяются.

Но в них не только страх перед грозным герцогом. В них — удивление и пронзительная, острая догадка.

Ее взгляд мечется от моего перепуганного лица к двери кареты и обратно.

Она все поняла. Она поняла, кто мы и кого ищет Моран.

Ледяной, парализующий ужас сковывает горло.

Я хочу прошептать, объяснить этой женщине, что мы не преступницы, что герцог Моран — мой муж, и он убьет нас, если найдет.

Но из горла вырывается лишь жалкий, сдавленный хрип. Слова застревают где-то внутри, парализованные страхом.

Единственное, на что меня хватает, — это посмотреть на Изольду умоляющим, отчаянным взглядом и медленно покачать головой.

«Не выдавайте нас. Пожалуйста. Не выдавайте».

Я вижу, как в ее умных глазах проскальзывает сомнение. Ее взгляд мечется от моего лица к неподвижному телу ее жениха, чья жизнь сейчас зависит от моих рук, и обратно. 

Этот момент длится вечность.

Она взвешивает на невидимых весах жизнь своего любимого и гнев самого могущественного человека в этих землях.

И от этого безмолвного выбора мне становится только страшнее.

— Открывайте немедленно! — снова гремит снаружи голос Джареда. — Покажите всех, кто находится в карете!

Этот приказ выводит меня из оцепенения.

— Прошу, поверьте, мы не преступницы, — выпаливаю я сдавленным шепотом. — Мы бежали, потому что…

Но Изольда резким жестом обрывает меня. Она смотрит на дверь и кричит на удивление спокойным и ровным голосом:

— Одну секунду, ваша светлость!

Затем она ловит мой взгляд, на мгновение ее губы сжимаются в твердую, решительную линию. Она кивает на своих охранников.

— Арно, Гектор. Переодевайтесь.

Сначала я не понимаю, о чем она.

Но потом один из охранников без лишних слов снимает свой побитый шлем и протягивает его мне. Второй делает то же самое для Лиары. И до меня доходит. 

Гениально. До безумия дерзко и гениально.

Мы с Лиарой, не теряя ни секунды, напяливаем на себя тяжелые, пахнущие потом и металлом шлемы, а потом и остальные доспехи. Забрала опускаются, скрывая наши лица. Мы кое-как подтыкаем под доспехи подолы своих ряс.

— Мое терпение на исходе! — снова раздается голос Джареда.

Изольда, не выказывая ни капли волнения, снова повышает голос:

— Просим прощения, ваша светлость! Но у нас тяжело раненый, мы как раз меняли ему повязку и не можем бросить все на полпути!

Я смотрю на нее с восхищением.

Какое хладнокровие. Какая выдержка.

Эта женщина, которую я встретила десять минут назад, сейчас рискует всем, чтобы спасти двух незнакомых ей людей. В этом диком, жестоком мире я, кажется, нашла еще одного невероятного союзника.

Как только я успеваю кое-как поправить на себе тяжелый доспех, Изольда решительно распахивает дверцу кареты.

В проеме тут же возникает темный силуэт, а за ним — разъяренное лицо Джареда Морана. Его грозовые глаза обводят карету ледяным, пронизывающим взглядом.

— Кто вы? Представьтесь, — требует он.

— Изольда Вандевальд, дочь ювелира Юлиуса Вандервальда, — спокойно и с достоинством отвечает женщина. — Мы просим прощения за задержку, ваша светлость, но мы спешим в столичную лечебницу. На нас по дороге напали разбойники, моего жениха Аларика Траста, главу Акинийской торговой гильдии тяжело ранили. Для нас драгоценна каждая минута. Остальные четверо наша личная охрана. Во второй карете мое приданое и еще двое человек, которые охраняют его.

Джаред переводит свой тяжелый взгляд на Аларика, который лежит без сознания на коленях Изольды. Джаред придирчиво, долго разглядывает его бледное лицо, окровавленную повязку.

Атмосфера в карете становится такой напряженной, что я, кажется, перестаю дышать. Я чувствую, как под тяжелым шлемом по вискам стекает пот. Каждый удар моего сердца отдается гулким набатом в ушах, усиленным гулом шлема.

Затем взгляд Джареда скользит по настоящим охранникам, которые теперь сидят без доспехов, и останавливается на нас с Лиарой. Я чувствую его взгляд даже сквозь узкие щели забрала, и он обжигает, как огонь.

Я ниже опускаю голову, молясь, чтобы он не заметил, что доспехи сидят на мне мешковато, а из-под шлема выбилась рыжая прядь Лиары. 

По лицу Джареда вдруг пробегает тень. Что-то ему не нравится. То ли то, как мы держимся, то ли что-то еще.

«Да проваливай ты уже, — мысленно шиплю я, — просто уходи, чтоб тебя!»

— Эй  вы, двое, — вдруг резко говорит он. — Поднять забрала.

Меня прошибает ледяной пот.

Все тело начинает бить мелкая, неконтролируемая дрожь.

Капец. Если поднимем — он все увидит. Не поднимем, так сделает это сам и все равно увидит наши лица.

Что делать?!

— Я жду, — повышает голос Джаред, и в нем звенят нетерпеливые, опасные нотки, — А это то, чего я ненавижу больше всего!

Я смотрю на Изольду и вижу, как по ее лицу пробегает тень паники.

Она не знает, что придумать.

Однако, в моей голове, в этом хаосе ужаса, вдруг вспыхивает спасительная мысль. 

Вмятины на шлеме!

Я делаю глубокий вдох, сознательно расслабляя гортань и напрягая диафрагму — старый трюк, которому учат на курсах ораторского мастерства, чтобы голос звучал ниже и увереннее.

Я стучу костяшкой пальца по своему помятому шлему.

— Не можем, ваша светлость, — говорю я «на опоре», из груди, отчего голос действительно получается низким и грубым. — В стычке замяло. Заело намертво.

Мои слова повисают в звенящей тишине.

Я не смею поднять глаз, но всем своим существом чувствую, как герцог продолжает сверлить меня своим ледяным, пронзительным взглядом.

Тишина в карете становится густой, тяжелой, почти осязаемой. Кажется, я слышу, как пылинки оседают на бархат.

Поверил? Или сейчас он просто вырвет дверцу кареты и сорвет с меня шлем голыми руками?

В этот момент в игру снова вступает Изольда. Ее голос, полный скорби и благодарности, разрезает напряженную тишину.

— Это правда, ваша светлость, — говорит она, качая головой и прижимая к себе раненого жениха. — Только благодаря отваге этих двоих мой Аларик еще жив. Они приняли на себя первый удар разбойников. Если бы не их самоотверженность, мы бы сейчас все были мертвы. Прошу, если возможно, пожалуйста, дайте нам возможность продолжить путь — рана моего драгоценного жениха очень тяжела. И я боюсь, что мы не успеем добраться до лечебницы вовремя.

Она играет свою роль безупречно, добавляя в мою наспех выдуманную ложь нотки героической правды.

Я чувствую, как Лиара рядом со мной мелко дрожит.

Я и сама застыла, превратившись в стальную статую под доспехами.

***

Дорогие читатели!

Обратите внимание на еще одну книгу из нашего моба:

Дианелла Кавейк "Второй шанс Доктора. И вас, Драконы, вылечу!"