‍♂️Любовь Владыки. Курортный роман с последствиями

Она снова забирается под пляжный зонт, прячась от не слишком ласковых лучей июльского солнца. Зачем вообще на море приехала? Сидеть и… читать? В тонких белых пальчиках книжка в мягкой обложке и сок прямо в кокосе. Устраивается на шезлонге, зачем-то накрывается полотенцем и с минуту выбирает позу поудобнее…

Ну, с этим Рома вполне себе может помочь. Он ухмыляется и замирает, заметив неловкое движение руки незнакомки и то, как распускаются её золотые локоны.

Натуральная блондиночка.

— Что смотришь? Подкати уже к ней, — Валера хлопает его по плечу.

Сам он лысый, обгоревший как кочерга, но в хорошей форме, которую ему откровенно нравится демонстрировать.

В ответ Рома кривит губы в ухмылке и хмыкает.

— К ней? Я? Ты серьёзно? Видел её вообще? — для наглядности, чтобы друг наверняка рассмотрел получше, он указывает на неё рукой, как бы обведя её силуэт. — Странная. К тому же мне тёмненькие больше нравятся.

— Ну да, сидит уже второй день на одном месте… В смысле, в одно и то же время. А ты знал, что она наша соседка? Я в отеле её видел. Если это она. Удобно. А то, что неудобно — тоже хорошо, себя преодолевать надо. Выходить, это, из зоны комфорта. Вот я вышел — и вот, — показывает на свои кубики, будто бы напрочь забыл о предмете разговора.

Девушку вообще можно назвать предметом?

Если она лежит на пляже, даже не загорая, и нос из-под зонта не суёт — вполне.

Рома наблюдает за другом с раздражением.

Он, вообще-то, тоже в неплохой форме. И копна пшеничных волос у него знатная. И загар персиковый, идеальный. Не то, что у этого вот…

Он ведёт плечом, будто пытаясь стряхнуть с себя неприятное чувство, и снова бросает взгляд на незнакомку.

— Выходить из зоны комфорта, друг мой, означает преодолевать себя. А заполучить её, для меня как раз плюнуть.

— Она небось и девственница, — хмурится Валера, пытаясь подобраться ближе, чтобы рассмотреть всё получше экспертным взглядом, — очкастая, закомплексованная, значит. Пошлёт, потому что ты слишком хорош, — звучит это как-то снисходительно, будто недоговорено «конечно, не настолько, как я, но всё же…». — Не знаю, Ромк, ну хочешь, поспорим? На пять тысяч. Её трусики должны быть у тебя к ночи.

Рома смеётся, обнажая белые, крупные зубы, а затем обворожительно, будто уже ей самой, улыбается. И протягивает Валере руку.

— А давай. Спорим!

— Нахохлился как ради курицы! Иди уже! Я, — звучит с придыханием, — буду рядом.

Рому передёргивает.

— Да ну тебя!

И через минуту он уже присаживается возле девушки.

— Привет, чего скучаешь? — снимает Рома свою полупрозрачную футболку. — Ну и жара. 

Она как раз в этот момент что-то шепчет, нахмурившись и уставившись в жёлтые страницы.

Что-то вроде:

— Как он мог так поступить с ней! Боже, там ведь всего тридцать страниц осталось, чёрт…

Она облизывает губы и поднимает на него взгляд голубых глаз, в которых за стёклами очков мгновенно проявляется испуг.

— А? Что?

— Скучаешь, говорю? Видел тебя и раньше, всегда одна ходишь… Меня Романом зовут, — улыбается.

Она прячет книжку под полотенце, заправляет прядь волос и скромно улыбается.

А затем выдаёт:

— Курортным? Любовь.

— А? Что? — наступает его черёд удивляться.

Она заметно смущается, краснеет и поясняет:

— Имя такое.

Роману требуется несколько секунд.

— А, — тянет он. — Любовь… Красивое имя. Ну, если я курортный Роман, имя у тебя подходящее. Есть планы на вечер?

— Ну, — Люба качает головой, — я просто песню вспомнила. Старенькую…

Чёрт. «Старенькую». Вот кто так разговаривает?

Есть в ней один минус, который она за собой знает, но сделать ничего не может — социальная неловкость.

В целом хорошая, адекватная девушка, но может что-то ляпнуть невпопад.

— Нет планов. В смысле, нет, не нужно себя предлагать. Но спасибо.

— Вот те на, — будто обижается он и запускает в свои волосы пальцы, чтобы эффектно зачесать их назад. — Отказалась от меня так, будто не общество своё предлагаю, а напиток какой-нибудь или закурить… Что, не подхожу, или, — снова та самая улыбка, — пугаю? Я приличный парень, просто прогуляемся или в кафешке посидим, — и пододвигается к ней ближе.

— Это что, домогательства? — уточняет Люба, мгновенно растеряв всю свою неловкость. — Я вас правильно понимаю?

Она хватается за кокос, наполовину полный.

Потому что оптимистка.

— Что? — отшатывается он, не ожидая такой реакции. — В смысле? — и спешит взять себя в руки и хоть как-то исправить ситуацию. — Часто придурки всякие знакомиться подходят, да? — льстит ей, пытаясь показаться понимающим и дружелюбным.

— Такие, как ты, — всё же отпивает она из кокоса, вместо того, чтобы выплеснуть уже тепловатую водичку в лицо этому Роману… курортному. — Не смею задерживать.

Демонстративно отводит от него взгляд.

Вблизи Люба выглядит на удивление хорошенькой.

— Хм, — не находится он, что ответить, и какое-то время продолжает сидеть рядом.

Но понимая, что напором своим сейчас может испортить всё ещё сильнее, поднимается, чтобы вернуться к поджидающему его другу.

— Курица…

Валера ржёт:

— Неа, цыпочка! Гони деньги, я тут с хорошими девочками договорился на экскурсию сгонять. Знакомься, Танечка и Светлана.

— Пока официально, — вскидывает подбородок одна из жгучих брюнеток.

— Привет, — отзывается Рома не очень дружелюбно. — Деньги в номере оставил, идём, — цепляет он друга за локоть. — Я тебе их, конечно, отдам, но она будет моей, увидишь.

***

— Фух, ну и тип! — выдыхает Люба, как только этот самый быстрый Роман в её жизни скрывается из виду.

Как он мог подумать, что может оказаться интереснее, чем финал этой книги? Да вообще любой книги… Незнакомый мужчина, который хочет познакомиться просто, потому что она сидит одна и «скучает».

Как это вообще — скучает?

То есть она несостоятельна без его голого торса рядом?

Пусть и вполне себе красивого…

— Тьфу, разозлил.

И погода портится.

Люба сама не заметила, как солнце скрыли тяжёлые, тёмные тучи, а море заволновалось. Такую погоду опасно пережидать на берегу: люди собирают манатки.

Как по ней — отличный момент, чтобы искупаться без лишних глаз. Не то чтобы она настолько стеснительная, просто днём купаться среди сотни отдыхающих в тёплой, будто переваренной воде — не слишком приятно. А уплыть подальше она не может. Не умеет, но планирует научиться. Надо ближе к ночи приходить или с утра.

— Когда никого нет, чтобы как можно благополучнее утонуть! — возражает Люба себе и прицокивает языком.

Финал книжки лучше, наверное, оттянуть. По такой свежей погоде будет приятно прогуляться по рынку, купить сладостей, фруктов и ароматной варёной кукурузы.

А затем… закрыться в номере и просто отдыхать.

Она долго собиралась в этот отпуск, давно копила, и вот, наконец, свершилось!

Маринка, её подружка, с которой они поехали сюда вместе, всё удивляется, почему она не ходит на тусовки, ни с кем не знакомится, и вообще.

Делает то, что можно и дома делать! А надо… Что? Сидеть в незнакомой компании, пить пиво и смеяться над каждой дурацкой шуткой?

Тогда и про Маринку можно сказать, что она это прекрасно и в Саратове практикует!

Но Люба работает иногда и на двух работах, три месяца назад ещё тяжело рассталась с женихом — поняла, что не её человек, насиделась с детьми родственницы и решила просто по-человечески отдохнуть. Купаться, вкусно есть, много спать, читать и гулять не слишком знойными вечерами.

Звучит скучно?

Нет!

Звучит как хороший способ вывести тёмные круги под глазами!

А мужчины… Ну, всё может быть.

Но точно не с тем, кто считает, что её внимание можно привлечь оголившись!

Она смеётся, вспомнив об этом. Приятно, конечно. Но как это вообще должно работать?

Почему она должна тратить драгоценные деньки отпуска на какого-то полуголого мужика, пусть даже он и Роман.

Мог бы хоть беседу завести какую-нибудь. Или мороженое купить. Она бы на его месте постаралась лучше!

— Ладно, — шепчет Люба сама себе, наблюдая за тем, как люди собираются уходить с пляжа. По громкоговорителю объявляют шторм. — Хватит думать об этом… Впечатлилась как.

Она берёт книжку под мышку, полотенце накидывает, как плащ, и шлёпает по гальке к курортному городку. Из-за погоды привычный гомон не настолько врезается в уши, морской солёный и свежий запах мешается с дымным от угощений, которыми здесь торгуют на каждом углу.

Люба замечает сувенирную лавочку с русалом на вывеске и решает зайти, чтобы полюбопытствовать.

Хотя на всякие статуэтки и магнитики лучше вообще не смотреть! Слышала она байки всякие о курортах… И глазом, говорят, моргнуть не успеешь, как окажешься обвешенным морской символикой и без денег на обратную дорогу!

Так и появляются курортные работники.

Люба вскрикивает, когда её кто-то хватает за волосы.

— Прячемся! — визжит Маринка и затягивает её в лавку.

— Что случилось?

— Там эти, — шепчет ей на ухо, щекоча Любе щёку своими каштановыми кудрями, — не отстают. А я всего то сказала, что курить в неположенном месте запрещено! Запах духов мне перебивают. Я духи, — оттягивает цветастую блузку, чтобы дать подруге понюхать, — новые купила. Классные, правда? — и тут же снова переходит на взбудораженный шёпот: — Они тоже понюхать попросили. Извращенцы! Явно местные. Или приезжие. Не знаю, что хуже.

Люба морщится и открывает рот, чтобы что-то сказать. Но вместо этого выдыхает и произносит уже явно спокойнее, чем могла бы:

— Не нужно ходить к извращенцам и с ними заговаривать! Они думают сразу, что ты на всё согласная, внимание привлекаешь! Или… — отступает она от Маринки в сторону, — ты и вправду…

— Нет! — взвизгивает она. — Ну… то есть, не так же. Их пятеро. Стояли такие, курили… Один только мне понравился. Но я ж не думала, что все толпой меня преследовать начнут! Брр, — её передёргивает. — Ой, ракушечки! — тут же переключается она на сувениры. — Смотри, какие прикольные, радужные!

Маринка, конечно, пропускает толпу несущихся по дорожке мужиков. Люба с трудом опускает брови.

Хорошо, что их не заметили.

— Ну ты даёшь, — усмехается она и, наконец, получше оглядывает тесную лавчонку. Стены увешаны плакатами, досками с магнитами, картинами на морскую тематику, на полках подделки — ракушки, жемчужины, чайки, русалки… много русалок.

На это есть спрос?

А на двухметровую фигуру… русала? Мощный хвост с плавниками, рельефный торс, чёрные волосы до плеч и голубо-синие, топазовые глаза.

— Этот не продаётся! Часть моей коллекции. Здесь вообще мало что продаётся, девочки… Что вам надо?

Голос властный, с хрипотцой, женский, доносится откуда-то снизу, но её обладательницы не видно.

Маринка тут же хмурится.

— Как это, не продаётся? А зачем тогда? А деньги вы за что берёте, за просмотр? Я не согласна, — звучит так, словно она готова отдать все свои деньги из принципа за… да хоть за фигуру русала. Будто Маринку собрались обокрасть, но не так, как ей хотелось. И это возмутительно!

Люба смеётся и кладёт книжку и полотенце на прилавок.

— Наверное, оно здесь просто стоит, как украшение, не надо ничего… — она вздрагивает от неожиданности, когда ловит на себе взгляд синих глаз, — платить. Здравствуйте!

К ним выходит сосредоточенная, хмурая карлица, попеременно бросающая взгляд на стеклянную дверь.

— Нехорошая погода, нехорошая… И вы — предвестники!

Она… красивая, несмотря на свой рост. С очень выразительными чертами лица, локонами чёрных волос почти что до пола и полными, яркими без помады губами.

И странными повадками.

— Предвестники чего? — не понимает Маринка и отступает от неё Любе за спину. — А вы тут… это всё ваше, да? А ракушки тоже не продаёте? Вон те, — кивает на радужные острые завитки. — Красивые.

Карлица отворачивается от вида начинающего накрапывать дождя и оживляется, буркнув «может, так что-то…»

— Да, девонька! Ракушки все продаются. Посмотри, какая тонкая работа! Всего пятьсот рублей. Но тебе скидочку сделаю — четыреста восемьдесят. Вот, — подходит и с трудом достаёт коробку с ракушками. — Тебе зелёную, голубую или розовую? Или ты хочешь всё сразу? Вижу, что хочешь! По глазам вижу!

Люба усмехается, наблюдая за этим. Всё, оставаться Маринке теперь здесь на отработку продавщицей кваса или официанткой в прибрежном ресторанчике…

Во всём этом русалочьем великолепии есть что-то жуткое. И красивое. Она засматривается на статую, но отворачивается, когда ей кажется, что топазовые глаза сверлят её взглядом в ответ.

А вот глаза Маринки разгораются азартным огнём.

— Всё хочу, да. Ещё и по скидке! Так мило. Люб, ты слышала, мне решили за четыреста продать! Смотри, прелесть какая. Розовые особенно.

— Четыреста восемьдесят! — добавляет карлица, но так, для проформы, не слишком громко и с наимилейшей улыбочкой. — Хорошо-хорошо… А вот жемчуга тебе нужны? На шею? Бусы! Будешь самой красивой здесь! Амулеты ещё есть… Вот — чтобы привлечь мужчину, для красоты, долголетия, многодетности…

Это уже интересно. Люба подходит к ним ближе, но не так чтобы попасть в сеть шопоголизма.

— А есть, чтобы спать получше? Какие-нибудь травяные подушечки или настои?

— Пф, — бросает на неё Маринка возмущённый взгляд, — старуха, что ли? Не слушайте её, вот что там про мужчин и молодость было? Давайте нам. Амулеты, это тема! Я в журнале читала одном, только ему доверяю. Так там про энергетику было, что вещи её хранить могут. А амулеты, это такие вещи, в которые эту энергетику намеренно запихнули, чтобы они потом её отдавали людям. Да? — спрашивает у карлицы деловито, будто и вправду со знанием дела.

— Запихнули, да… Запихнули, чтобы запихнули… — карлица ухмыляется.

Люба теряет интерес к разговору и подходит к полке с украшениями, где как раз очень удобно висит зеркальце. Может быть, и вправду прикупить что-то небольшое, что можно носить дома, на память о поездке?

В магнитиках никакого толку нет, а вот аккуратные бусы с якобы жемчужинками смотрятся неплохо.

— Нет, не показалось! — тут же теряет весь торговый запал карлица, когда до лавки доносятся оглушительные раскаты грома и отсвечивают высверки молнии.

Маринка вздрагивает.

— Эдак ударило! Жуть. Ну, считайте мне вот это, — набирает в жменю всё, что ей приглянулось.

Карлица качает головой.

— А ну, положи всё на место и убирайся!

Она подбегает к двери и влепляется в стекло, прижавшись так, будто надеется просочиться сквозь — лицом и руками. Кто-то вскрикивает, проходя мимо и случайно переводя на неё взгляд.

— И заспанку свою забирай!

На улице разворачивается настоящая буря.

— Да что происходит? — отвлекается от своего отражения Люба.

— Ненормальная, — шипит ей обиженная Маринка, кивая на хозяйку лавки. — Идём лучше… — и с тоской смотрит на ракушки.

— Да мало ли, купишь ещё где-нибудь…

«Или не купишь… Это даже лучше…»

— Идём, пока всё совсем не разбушевалось.

Люба тянет подругу за локоть, а карлица принимается бегать по магазину туда-сюда.

— Что ж делать… Надо собираться… Всё, я так больше не могу, я уезжаю!

— Куда? — медлит у двери Маринка. — Я ведь думала попозже зайти. Насколько, выходные? — ищет она глазами расписание лавки.

— Навсегда! В другую страну! Бог ты мой, я уж думала в этой богом забытой стране я в безопасности!

— Это не забытая страна, все говорят, что с нами Бог! — возражает Марина. — И ракушки! В смысле, — спохватывается она, — ракушки-то продайте. Я покупатель. Клиент. Который прав! Люб, скажи, ну?

— Женщина, наверное, грозы боится, — предполагает Люба, — зайдём, когда погода прояснится, если хочешь.

Снова громыхает. Снова карлица вскрикивает:

— О нет! Что там происходит?!

— Видишь, — терпеливо улыбается Люба, — это фобия.

Маленькая женщина появляется рядом словно из воздуха и, хотя они и так собирались уходить, выталкивает девушек под проливной дождь.

— Ай, — ладонями прикрывает Маринка голову, — не толкайся! Люб, нет, ты виде… — она осекается, так как с той стороны дороги на неё смотрит всё та же компания тёмных и загорелых мужчин. — Ой…

Из лавчонки вперёд выбегает карлица и прикрывает несостоявшихся покупательниц собой. Не полностью. Частично.

— А ну, пошли вон! Ротозеи!

— Рото кто? — слышится отдалённо от одного из них. Но второй только отмахивается. И, гулко переговариваясь, бросая недовольные взгляды в сторону девушек, компания спешит ретироваться.

— Спасибо, — улыбается Марина. — Знакомые ваши?

— Вот ещё! Мужчин пугают сильные женщины! — прикрикивает карлица. — А теперь, выметайтесь! Вас здесь не было, меня тоже не было!

При очередной вспышке желтобокой молнии статуя русала раскалывается надвое.

— Ой… — охает торговка.

Маринка вцепляется в руку Любе и тянет её в сторону отеля.

— Всё и вся будто с ума сошли, идём…

Люба с трудом отводит взгляд от расколовшегося русала и поддаётся усилиям Маринки, сдвигаясь с места.

— Странно, — бросает она и тормозит снова, когда в поле зрения попадает…

Роман останавливает друга и кивком указывает ему на Любу с Мариной, тихо что-то говорит и оставляет его позади, собираясь подойти к девушкам.

— О нет, — вцепляется Люба в подругу, не сводя напряжённого взгляда с малознакомца-прилипалы.

— Что?

— Я книгу забыла в лавке.

Смешные и странноватые девушки под дождём.

По стёклышкам очков Любы бежит вода, так что она снимает их и теряет фокус.

Отлично, может, получится выйти из неловкой ситуации, если она не будет её видеть?

Его, точнее.

Романа.

Курортного.

Вернуться бы за книгой, но она слышала, как карлица с криками замыкала дверь.

А если принять во внимание дождь и рыскающих, словно волки, Маринкиных мужиков…

В общем, в лавку и вправду придётся возвращаться позже.

— А у нас всё отменилось из-за бури, — словно давним знакомым объявляет Роман, якобы вскользь окидывая Маринку взглядом. — Так что мы здесь. А ещё… Любовь, да? Может к нам? У нас шампанское есть и конфеты. Давайте быстрее, дождь усиливается! — собирается он взять её под руку, подступая ближе.

К себе зовёт! Выпить предлагает! Да за кого он их принимает вообще?

Люба не даёт до себя дотронуться и тащит Марину дальше.

— И для чего? — бросает Роману.

— Провести время.

— Кто такой? — спрашивает её Маринка, поминутно оглядываясь на Романа.

— Я не знаю, — шипит Люба, — но он думает, что мы доступные девушки!

— Нахал! — хмыкает она и ускоряет шаг. — Ещё один нахал. И вообще, мы тут единственные дамы, что ли? Или самые красивые? — улыбается и оборачивается снова.

— А чего ты глазеешь так?

Люба останавливается. Ещё не хватало убегать от двух увальней. Чтобы они с усмешками своими сальными, полными превосходства, смотрели вслед.

Ещё чего!

Она оглядывается и понимает, пусть дождь и плохое зрение размывают картинку, что две фигуры медленно надвигаются на них.

— Чёрт, Маринка, они идут за нами, пошли быстрее. Сумасшедшие!

— Да-да, — кивает она и снова ускоряет шаг. — А он будто к тебе шёл, пусть и на меня, — в голосе плохо скрываемое довольство, — смотрел. Знакомы? А тот, другой, друг его?

— Смотрел… Да, ему видимо всё равно, на кого смотреть! В смысле, неважно, ты поняла. Жуть какая, ещё вокруг никого, надо скорее добраться до отеля. А я ещё хотела на рынок сходить…

— Вместе сходим попозже, ничего! Жуть, ветер какой, — спотыкается она обо что-то и наступает в лужу. — У меня туш потекла? Посмотри, — по лицу её ручьями стекает вода.

— Я вижу какое-то размазанное пятно, Маринка, блин! — Люба щурится. — Нашла время.

Над ними снова громыхает.

Марина вскрикивает и прикрывает руками голову.

— Бежим! Что мы идём, как дуры? — бросается она вперёд.

Любе кажется, что мужчины их догоняют, а со стороны моря надвигаются какие-то тени.

Она спешит за подругой. Дождь как из ведра, ничего не видно, и вскоре Любовь теряется в сером мареве и не может найти Маринку.

Потерялась. Словно в трёх соснах. Но здесь даже деревьев нет! Ни одного.

Зато её находит Роман…

Он врезается в неё, едва не сбивая с ног, но затем его крепкие руки смыкаются у Любы на талии, не позволяя ей упасть. Ладони будто непроизвольно ползут ниже, опаляя её кожу жаром сквозь промокшую холодную ткань.

Люба вскрикивает, больше от неожиданности и испуга:

— Ах ты чёрт! А ну иди сюда! 

Но верная подруга хватает её за руку и буквально уводит в сторону от мужчины.

— Ты чего, идём! — ведёт её к ступеням отеля. — Быстрее, Люб!

— Д-да… Мерзость! Меня кто-то облапал! Ты не видела, кто это был?

— Что? — удивляется она, уже заходя в просторный холл и оставляя шумную бурю позади двери, — нет… Может осьминог? Я слышала, ветер с моря может всяких тварей подхватывать и швырять их в людей. На тебе, — отступает на шаг, — никого нет?

— Я очень сомневаюсь, пыльцы были горячие и… человеческие.

Люба пытается вытереть очки о промокшую насквозь одежду.

— Ну и погодка, — улыбается им администратор с ресепшена.

Симпатичный молодой человек.

— Вам чем-нибудь помочь?

— О, да! — радуется Маринка, но чем именно он может помочь, не знает. — Там буря, восьмируки, как выяснилось, — косится на Любу, улыбаясь, — и холодно. Можно, чтобы нам кофе принесли? С булочками. И шоколадкой! — добавляет спешно.

— Я не уверена, что это входит в… — тянет Люба, но парень прерывает её:

— Конечно! Вам принесут всё в номер.

Наверное, хороший отзыв хочет. Надо будет написать. С упоминанием имени.

— Молодой человек, а есть обо что очки протереть?

— Да, подойдите ко мне.

Он кладёт её руку на ткань, и Люба протирает стекло.

Рома заходит в холл, едва ли не отплёвываясь от воды. Друг появляется чуть позже и с недоумением замечает его, застывшего на месте.

— Ясно… — тянет Рома полушёпотом, хотя в голосе непонимание.

Люба стоит почти вплотную к какому-то парню и теребит, кажется, его… рубашку?

Маринка замечает их и трогает подругу за плечо.

— Эй…

Люба не сразу замечает, что именно ей дали в качестве тряпки. Находит это немного странным — но мало ли? Наверняка под рукой ничего не оказалось, а парень не хотел упасть в грязь лицом.

— Спасибо, — она отстраняется, нацепляет очки и, наконец, оборачивается. — Что… — шёпот.

Что они тут делают?

Она быстро забирает ключи от своего номера и спешит скрыться в коридоре и подняться по лестнице вместе с Мариной.

Рома, обменявшись с Валерой красноречивым взглядом, идёт за ними.

— Вот ведь… — шепчет Маринка сбивчивым голосом от быстрой ходьбы. — Слушай, но ты не обижайся, я сразу спать пойду к себе. Ты главное — дверь замкнуть не забудь. Ой… — замечает она вдали две надвигающиеся фигуры.

Любе надоело убегать.

— Иди, — отсылает она  Марину, а сама встаёт посреди коридора и упирает руки в бока. — Я разберусь.

— О, — тянет она, отступает в сторону и замирает у своего номера. Любопытно же.

Рома подходит всё ближе, рассматривая Любу с откровенным интересом.

И обходит её, после чего открывает дверь своего номера. Молча.

Она только собиралась открыть рот, чтобы высказать ему всё…

— Иди, иди, — цедит сквозь зубы.

Они живут в одном отеле! Напротив друг друга!

Роман, оказавшись у себя, вновь бросает на друга, который зачем-то зашёл следом, странный взгляд.

— Фигурка у неё реально, что надо! Я уже… обследовал. Она стояла так, будто меня ждала. Ну я и…

На самом деле это вышло случайно, но не говорить же об этом Валере.

— Две пары баб — и всё мимо. День зря прожили. Погода мерзкая. Выпьем?

— Да чего мимо! Говорю же, она в моих руках была, — для наглядности он протягивает вперёд раскрытые ладони.

Валера морщится и окидывает другом взглядом, мол, вот она — старость.

— И этого тебе достаточно?

— Так это начало. Она ведь думать теперь обо мне будет.

— Она вообще знает, что это ты был? Может быть, на меня думает. Пойду к ней постучусь, — ухмыляется.

— А, ну стой! — преграждает Рома ему путь. — Здесь будешь. Хватит девок пугать, всё испортишь мне.

Валера ухмыляется в ответ и остаётся в номере.

***

Если даже Маринка решила закрыться у себя — что говорить о Любе?

Если есть какие-то резервуары с энергией, то у неё он всегда был весьма скромных размеров.

Люба запирается, дважды перепроверяет дверь, зашторивает окна и принимается раздеваться по пути к душу.

Одежда валится мокрыми комьями на пол, по коже пробегается холодок.

Ещё пару шагов вприпрыжку и…

— О да…

Она забирается под тёплые струи воды.

Невероятно приятно.

В такие моменты кажется, что нет ничего лучше.

Люба намыливает голову, ведёт рукой по шее ниже и вскрикивает.

Словно на ней повисла змея или щупальцы осьминога.

Но нет, всё гораздо хуже — она совершенно забыла про бусы. Почему-то, даже когда раздевалась, не почувствовала, что на теле осталось что-то ещё.

Украла, получается.

— Воровка, выходит, — вторит Люба своим же мыслям, от этого становится так неприятно, что всё удовольствие от горячей воды спадает на нет.

Как объяснить продавщице, что она ненамеренно?

С другой стороны, настоящая воровка ведь и не понесла назад, зачем ей?

— Если только взяла что-то не то.

Хотя всё равно странно.

Дальше нежиться не выходит, Люба выключает воду, заматывает волосы в одно полотенце, а всё остальное — в другое.

Нужно как можно скорее вернуться. Отдать бусы, забрать книгу, купить Маринке дурацкие ракушки, возможно.

Хотя нет, это лишнее.

— Никаких. Ракушек. Люба.

Она заглядывается на себя в большое зеркало. Жемчужинки так подходят к тону кожи и чертам лица…

Снимать его совсем не хочется.

Она ведь может поносить пока?

А потом — почему бы и нет? — даже купит.

Вот только судя по звукам от окна — на улице не успокаивается стихия. И продираться сквозь неё только для того, чтобы доказать, что она и не верблюд, как минимум неразумно.

Нужно подождать.

С этой мыслью Люба валится на кровать и сама не замечает, как начинает дремать, погруженная в водоворот мыслей о странной карлице, её любви к русалкам и фобии штормов.

Кофе с булочками оставляют за дверью, не достучавшись, а затем и вовсе забирают.

Люба просыпается уже в темень. Дико хочется пить, на кромке мыслей ещё брезжат остатки сна.

В котором чьи-то руки забираются под полотенце…

Кстати, надо бы переодеться.

Люба натягивает джинсовые бриджи и свободную рубашку поверх топа.

Неудобно, что кулер общий, в коридоре. Приходится выходить со своей кружкой.

А там, как назло, будто поджидая её, стоит Рома с бутылкой из-под минералки.

В широких то ли серых шортах, то ли… трусах. Без футболки. Заспанный.

Он смотрит на Любу и начинает улыбаться.

— Ночи доброй. Тоже за водой? Или просто не спится? Меня молния разбудила, по глазам аж ударило.

Она теряется, потому что не может решить, стоит ли ему вообще отвечать.

Но всё же выдаёт после затянувшийся паузы:

— Скорее, легла слишком рано и теперь вряд ли засну. Когда, говорят, — находит  нейтральную тему, чтобы как можно менее неловко подождать, пока придёт её очередь набирать воду, — закончится шторм?

Роман пожимает плечами и забирает свою бутылку, правда уходить не торопится.

— Он почти прошёл, мне кажется… А я тоже, возможно, не засну больше, — говорит явно с намёком.

Не, ну он точь-в-точь её бывший.

Люба не выдерживает, хоть и не собиралась с ним ссориться:

— Хватит! Разве я недостаточно ясно дала понять, что мне это не нужно?

Он какое-то время молчит. Будто растерянно.

— Не нужно, что? Совсем не знакомишься? Я ведь… — даже отступает на шаг, — просто пообщаться хотел…

Она нажимает на кнопочку и наблюдает за тем, как тонкой струйкой льётся вода.

Ужасно медленно.

— Очень смешно.

«А лапать тогда было зачем, хочешь сказать, это не ты?»

— Почему смешно, считаешь себя неинтересным для общения человеком?

Она поднимает на него тяжёлый взгляд. Просто убийственный был бы, если бы не очки.

— В каком смысле? Может быть, это тебя я считаю неинтересным человеком? Может быть, ты меня раздражаешь? Может быть, ты просто не моего уровня? В любом качестве.

— У, — тянет Роман и уходит, — да это ты, похоже, не моего уровня. Я люблю воспитанных девочек.

— Просто чего ты ожидал? Что снимешь рубашку и я в твои объятья кинусь? Это по-твоему поведение воспитанного человека? Человека, болван!

— Жарко же, мы были на пляже! — отзывается он, не оборачиваясь, и уходит, наверняка сдерживая ругательство.

— Болван. Роман-Болван. Нет, плохая рифма…

Она ещё несколько секунд сверлит взглядом дверь его номера, чувствуя в груди клокочущую злость. Выдыхает, отпивает прохладной воды и решает выглянуть на улицу.

Дождик и вправду лишь накрапывает, зато воздух свежий и приятный.

— Простите, а у вас нет зонта?

Администратор дремлет, но по зову её голоса тут же просыпается и поднимается, чтобы сразу же начать искать зонт.

— Прошу. Не боитесь так поздно на улицу выходить?

— Я только подышать свежим воздухом, Александр, — считывает она его имя с бейджика.

Приятное здесь место, персонал хороший, до моря рукой подать.

Если бы ещё соседи не были такими мерзкими.

***

Маринка тем временем навивает круги у сувенирной лавки. А заметив подругу, принимается махать ей рукой.

— Люб! — кричит она приглушённым голосом, будто это может заменить шёпот. — Люба, иди сюда!

— Чего?

Она в этом отпуске с ума сойдёт! Мало что сама в ночь попёрлась неизвестно куда, так ещё и эта барышня занимается тем же самым!

— Ты что тут делаешь? — Люба подходит к ней с явным беспокойством на лице.

— Смотри, — шепчет загадочно и… открывает дверь. — Это я, — в глазах гордость.

Люба вцепляется в неё.

— Что вообще происходит? Почему ты… а?

— Это не честно. Я хотела. И я имею право! Стой на стрёме, — и собирается нырнуть в темноту лавки.

Но Люба вытаскивает её назад и прижимает к стене, вцепившись в плечи.

— Ты что, пьяна? Хочешь, чтобы отпуск закончился концлагерем? Мало того, что я… — она обрывает себя.

С бусами ошибочка вышла. А вот Маринка…

Как это вообще понимать?

Они знакомы уже несколько лет, раньше вместе в больнице работали. Потом подруга всё бросила, вышла замуж. Только уже развелась и в отпуск поехала перед тем, как снова вступить в число трудящихся два через два.

Или для того, чтобы найти себе мужчину и сесть ему на шею. Снова.

Люба такое вообще не осуждает, если всё честно и всех всё устраивает.

А вот грабёж — другое дело!

Карлице это точно не понравится.

Маринка смеётся. Но быстро прерывает себя и настороженно осматривается по сторонам.

— Да я же не украду, я деньги оставлю. Помню, она говорила, четыреста рублей стоит. Просто… посторожи меня. Или как сказать правильно? В общем, хорошо, что ты зде… А что ты здесь, кстати?

— Ничего. Я хотела постучать! Боже, Маринка, сдались тебе эти ракушки? Что ты с ними делать будешь вообще?

— Любоваться! Ты либо помогай мне, либо иди, не отсвечивай. Не привлекай внимания.

Люба выдыхает.

Она на удивление умеет держать себя в руках. Сейчас нет смысла разводить панику, вытаскивать Маринку силой — тоже.

А то ещё обидится потом, как сиамская кошка.

Лучше проследить сейчас, чтобы всё было в порядке, а уж затем устроить ей взбучку. В отеле. При закрытых дверях. Когда у неё уже будут чёртовы ракушки.

— Ладно. Ты сама открыла или как? — встаёт Люба у двери.

— Да. Ну, как, я очень хорошо ручку потрясла, там что-то щёлкнуло и взламывать не пришлось, — отвечает она довольным голосом, будто иначе и правда сумела бы взломать замок, и заходит, наконец, внутрь. — Да ты не бойся, это ведь не кража.

— Четыреста восемьдесят за ракушку! — напоминает Люба, а сама вспоминает про бусы.

Она почти не ощущает их на себе и снимать будто бы лень.

И почему чужое не жжётся, как должно было быть у любого совестливого человека?

— Нет, так не пойдёт…

Если хозяйки нет на месте, то она не узнает, сколько они стоят. А ценника точно не было. Придётся их оставить.

Люба пытается расщёлкнуть замочек, но ничего не выходит.

Маринка тем временем заходит за прилавок, копается в поисках ракушек и… не находит их.

— Люб, помоги. Их нигде нет.

Смятые в руке деньги она успевает положить возле кассы и, похоже, забыть о них.

— Она же собиралась куда-то… Если там нет, то она взяла с собой. И русала тоже нет, заметила?

— ДУШОНКИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ, — доносится вдруг неизвестно откуда утробный голос.

Маринка вытягивается стрункой и бледнеет.

— Она вернулась…

И бросается к двери, убегать.

«Голос-то мужской… вроде», думает Люба.

Но эта ремарка никак не делает поведение Марины странным. Бежать — правильное решение.

Краем глаза она замечает расплывчатые тени, сердце мгновенно оказывается в пятках.

Едва удаётся из-за паники не выбросить казённый зонт.

Когда лавка остаётся далеко позади, Маринка останавливается и оборачивается в поисках подруги.

— Фух, ты успела, — вытирает она ладонью пот со лба. — А я уже боялась, что придётся возвращаться за тобой. Фух… Всё, ну в, — ругаться ей пришлось отучаться, а то нехорошо, если вдруг услышит сын, —… сама знаешь куда, такой отпуск. Я в номер, отсыпать недоспанное.

— А ну стоять! — рявкает Люба. — Объяснись!

— А? — непонимающе хлопает ресницами. — Ты про помаду?

Люба складывает руки на груди.

— Какую ещё помаду?

— Розовую, твою. Я пару раз взяла. Но ты не из-за меня тогда ангиной заболела, честно!

— Может, герпесом? С каким пор ты вообще клептоманка у меня?

— Но я не крала! Я пару раз всего накрасилась. Такого ты обо мне мнения, значит? — обиженно дует губы. — Мы ведь на отдыхе, так нужно отдыхать, веселиться! И я вроде не особо за рамки выхожу. Я ведь деньги… — она хлопает себя по карманам джинсовых мини-шорт. — Чёрт! Деньги там оставила.

— Слушай, я тоже рассталась с парнем, — хоть она и именно, что сама рассталась и именно, что с парнем, а не мужем — и без совместно нажитых детей. — Но я ведь не пускаюсь во все тяжкие! Не за мной гоняется толпа мужиков!

— Они… Я… — Маринка захлёбывается воздухом от возмущения, в глазах её начинают блестеть слёзы. — Да что я сделала-то? — спрашивает уже совсем жалобно. — Это случайность была. А с ракушками… Ну дура я, что теперь?

Люба кивает. Ком застревает в горле от голоса подруги. Что ж такое-то…

Она кидается обнимать Маринку и успокаивать.

— Завтра, хочешь, пойдём и разберёмся с этой лавочкой. Ничего страшного.

Маринка кивает, утыкается лбом Любе в плечо и тихо всхлипывает.

— Угу… Спасибо. Люблю тебя.

Мимо, как назло, так не вовремя проходит Роман.

— Ясно… — улавливает он её последние слова. — Сказали бы сразу, а не вот это всё.

Люба отстраняется от Маринки и вцепляется уже в Романа.

— Курортный, блин! Сколько можно? Я не хочу больше ни слова из твоего рта слышать в нашу сторону! Из-за таких как ты женщины и плохого мнения о мужчинах! Но не я. То есть… — она закатывает глаза и отстраняется. — Имей совесть! В конце концов…

К этому самому концу её голос становится не слишком уверенным.

Снова неловкое движение — поправила очки, поправила золотистые локоны, от которых пахнет сладкой отдушкой.

Роман отшатывается от неё и смотрит так, будто впервые увидел.

— А ты… и правда ничего, — почти что шепчет. — Если б ещё с головой дружила…

— Ты что про мою подругу сказал?! — выступает вперёд хлюпающая носом Маринка. — Утро слишком добрым выдалось?!

Роман молчит, только разглядывает её с интересом.

— Пошёл отсюда, отстань уже, не видишь, нам не до тебя! — не успокаивается Маринка.

И Рома переводит на Любу вопросительный взгляд.

— Случилось что-то? — спрашивает на удивление участливо и спокойно.

— Да! Ты решил, что мы… вместе, — она сглатывает, едва заметно поморщившись. — А всё почему? Потому что у тебя комплексы и ты решил найти оправдание, почему это тебя отвергли! Ведёшь себя, как животное, а не человек. Изви… — она мило чихает, — ой. Извинись.

Роман медлит задумываясь. И решает уступить.

Надо как-то завоевать её расположение. Но как именно, он всё не может понять.

— Прости… — смотрит Любе прямо в глаза. — И за то, что напугал, прости тоже. Я правда не хотел. И ничего не приличного предлагать тоже. Жаль, если так показалось…

Она кривится.

— А как понимать предложение провести время вместе абсолютно незнакомой девушке? Тебе что, душа моя понравилась, решил хорошо время провести, наслаждаться одной только беседой? Смешно! А предложение идти к тебе в номер пить шампанское? Я не вчера родилась. Не нужно говорить, что мне «показалось».

— Но… — он улыбается обезоруживающе и смотрит так открыто… — Я правда не имел в виду ничего такого. Просто мы соседи, вот и пригласил. И да, я просто думал пообщаться. Для начала, по крайней мере, а там видно бы было. Имею в виду, разве… — передёргивает плечом. — Разве можно предугадать, влюбится человек или нет? Зачем сразу так враждебно реагировать? Мы все здесь отдыхаем, живём рядом. Что ж мне, и слово сказать нельзя было?

— Это другое, — отмахивается Люба. — Ладно, — она подходит ближе, чтобы ткнуть пальцем Роме в грудь. — Я знаю все ваши уловки! Не хочу я тратить время на такое.

Он усмехается.

— Не все вокруг козлы и враги, знаешь? Мышка…

— Урод, — шепчет Люба. — Ударила бы тебя, только не бью мужиков! Всё, идём, Марина…

Наконец, отходит она от соседа.

Курортного соседа.

Мда.

— Я… это ведь мило, — бормочет он, глядя ей в спину.

— Ты не мышка, ты яркая и красивая, — говорит Маринка, взяв подругу под руку. — Не думай о нём.

— Да, — усмехается Люба и… оборачивается на него.

— Я… — в глазах Ромы негодование. — Я докажу тебе, что это мило и я не… Не урод какой-нибудь, как ты думаешь! Жди.

— Ещё и угрожает, — хмыкает Маринка и тянет подругу за собой. — Идём. Я спать хочу.

— Мило быть чьей-то «мышкой», слышала, да? — громко тянет Люба, войдя во вкус. — Серой небось! А ещё когда девушка читает — она скучает обязательно! И нужно подойти к ней и показать свой посредственный торс! Понимаешь? — спрашивает якобы у Маринки, заходя в отель.

— Ага, вообще уже, — поддакивает та.

А Роман, понимая, что они продолжают обсуждать его, идёт следом.

— Не серой, а золотистой. И в зал я хожу два раза в неделю, что б ты знала! Но я думаю, ты поняла это и так. Просто боишься признать, что тебе понравился такой, как я.

— Такой чертовски обыкновенный? — Люба усмехается, но на него самого больше не смотрит.

Вообще, она не любительница выяснять отношения на публике. Но это просто малознакомец, Курортный Роман, да и они ведь приехали развлекаться.

Выходит… забавно.

При её приближении Александр поднимается и чуть склоняет голову.

— Как прогулка? Вижу, вы с подругой нашли друг друга?

Люба хмурится:

— И вы туда же!

Роман начинает смеяться.

— Они ещё как нашли. Но не афишируют. Злятся, когда кто-то замечает.

Парень теряется, но ненадолго.

— Я имел в виду, что Марина Сергеевна тоже выходила гулять до вас. Нехорошо ходить так поздно одним. Но хорошо, что вы уже вернулись. И что с вами, Любовь Ивановна, всё хорошо.

Люба расплывается в улыбке. Он даже запомнил отчество! Как приятно.

— О, спасибо большое! Ничего, мы любим подышать воздухом после грозы.

— Да, понимаю, — Александр кивает, — сам бы прогулялся, да не могу бросить пост. Но утром заканчивается моя смена…

Маринка тоже расплывается в улыбке, но ничего ему не говорит и тянет Любу за собой. Правда приглушённый тон её всё равно доходит и до Романа:

— Тут такие милые все. А что можно сделать… Ну, им чаевые дают или что?

Про Романа все будто забывают. И ему становится как-то неуютно.

— Ага, четыреста восемьдесят рублей за улыбку, — усмехается Люба, — а вообще, кажется, он нас приглашал на прогулку. Или мне уже кажется?

— Не знаю, но я отказать не смогу, он слишком милый. А мне, — зевает она, — спать охота. Не высыпаюсь я что-то. А ты пойдёшь?

— Ну, мы ведь ушли уже, и вправду надо выспаться. Ты, вроде, в дельфинарий хотела поехать после обеда. Помнишь?

— Ой, точно! — она вдруг чмокает Любу в щёку и подходит к своему номеру. — До скорого? И прости, что взбудоражила тебя. Мне, наверное, надо как-то поспокойнее себя вести.

— Ещё целует меня, — ворчит Люба с улыбкой и уходит к себе.

Она валится на кровать, но быстро понимает, что не заснёт. А штор уже касаются рассветные лучи.

Почему бы не пойти к пляжу, улучить момент, когда там почти никого нет?

Место это тихое, она сама выбирала специально.

И когда рано утром приезжала, видела, что у моря вдохновляюще-безлюдно.

Вот только надо выждать немного, чтобы сосед ушёл. Чего он всё время маячит рядом? И с Сашей — можно его так называть? — неловко как-то видится. Он такой милый, что даже слишком.

Хотя, может быть, это всё профессионализм. Учтивость, вежливость. И он так общается со всеми гостями?

Скорее всего…

Надо бы прислушаться, как он с другими разговаривает.

— Хотя зачем это мне?

Она усмехается, глядя в зеркало. Этот курортный воздух раскрепощает и внушает странные мысли…

А ведь они даже не покупали амулет у карлицы!

Вот только с хорошим сном это не работает…

Люба переодевается в закрытый чёрный купальник, а поверх надевает полупрозрачное платье. Смотрится… по пляжному. После несколько минут уходит на водостойкий крем от загара и спрей для волос.

Теперь можно идти.

Бабуля в подобных случаях говорила: девочка, словно с картинки.

Босоножки, полупрозрачное платье, распущенные золотистые волосы, шляпа… бусы.

И сумка, набитая всякими полезностями, которую, наверное, придётся зарывать в гальку, чтобы никто не стащил, пока Люба будет занята покорением морей.

— Снова уходите? Встречать рассвет?

Почему он-то никогда никуда не отходит?

Могла бы задать Люба встречный вопрос, но вместо этого она мило улыбается.

— Хочу искупаться, пока не так жарко и нет…

— Людей? — он улыбается.

Понимающе так.

— Ага! — Люба старается уйти побыстрее, но уже у двери её догоняет вопрос, который заставляет повернуться лицом к собеседнику:

— А, может быть, как-нибудь сходим вместе куда-нибудь? У меня впереди два выходных.

— Ну, вы ведь…

— Можно на ты.

— Саша, — произносит она его имя с явным удовольствием, — я понимаю, как тяжело работать сутки напролёт. Тебе сначала нужно выспаться, а уж потом спрашивать.

— Так я могу… когда высплюсь? Прийти к тебе?

— Что?

— Ну, чтобы пригласит погулять. Я тут знаю все десять достопримечательностей.

Люба смеётся.

— Да. То есть, я ничего не обещаю. Можешь попробовать.

На этом она, наконец, сбегает.

Внимание — это хорошо, но с каждой минутой солнце поднимается всё выше, ей нужно спешить, чтобы провести время как можно приятнее для себя.

На пляже оказывается лишь пара тройка человек в отдалении. Люба находит укромное место у скалы, где прячет свои вещи. А бусы снять забывает. Но они совершенно не мешают ей.

***

Он лежит на берегу. Это точно. Ведь воздух непривычно скользит по коже и играется в тяжёлых от воды чёрных волосах. Солнечные лучи разбиваются в радужные блики о зелёную чешую хвоста. И широкие, полупрозрачные плавники, расположенные по бокам и сзади почти не касаются морской воды, что белой пеной бурлит совсем близко.

Хочется протянуть руку, уйти в родную, знакомую среду, но Арктур может лишь приоткрыть топазовые, прозрачные, яркие глаза, разглядеть кого-то в воде и выпустить из красивых, но бледных губ тихий стон.

И Люба улавливает его.

Точнее, улавливает что-то странное, вибрирующее как будто бы между ключицами.

У неё уже, по крайней мере, выходит держаться на воде, хотя несколько минут назад показалось, что что-то схватилось за ногу и попыталось утащить на дно.

Маленькая судорога?

В любом случае лучше держаться ближе к берегу.

Перед тем, как бросаться в солёную воду, Люба собрала волосы в плотный пучок и убрала очки в сумку.

Так что теперь локоны не лезут в глаза, но в то же время она мало что видит, кроме расплывчатой линии берега и кого-то… развалившегося на гальке?

Рядом с тем местом, где она оставила вещи.

Немного неловко и несвободно.

Ладно, нужно будет просто поздороваться, забрать сумку и отойди туда, где можно будет привести себя в порядок.

Подплывая ближе лягушкой, Люба всё явственнее замечает неладное.

Лежит какой-то человек, не разобрать женщина или мужчина, волосы довольно длинные для парня. А ниже пояса…

Огромная рыбина!

Сердце тут же реагирует на происходящие неистовой тряской. Хочется закричать, позвать на помощь, но что-то будто не даёт это сделать, как бывает иногда в дурных снах.

Так, нужно взять себя в руки. Что это такое, акула? Она ведь не так опасна на суше, верно? Боже, что если она уже всё отгрызла и проглотила…

Любе почему-то страшнее думать о том, что придётся видеть это, пусть даже размыто, чем от мысли, что рыбина откусит что-нибудь и у неё.

— Эй, ты живой! — зачем-то спрашивает, уже почти доплывая до берега.

С надеждой, что этот день не начнётся с мертвеца!

Она, запыхавшись, выбирается из цепких лап моря и хватает рыбину за хвост.

Действительно, ничего не перепутала. Холодный, скользкий плавник!

Только зелёный, странно...

Бедный мужчина.

Как это произошло?

Его точно не было на берегу раньше. Значит он сражался с акулой, пока она пыталась держаться на воде?

Акула! Здесь акула! Нужно срочно предупредить всех!

И нельзя её выбрасывать в воду, нужно оттащить в сторону, чтобы засохла.

Люба так и делает с большим трудом. Но тварь не хочет отпускать свою добычу. Мужчина волочится за этой тушей.

А что если она делает ему только хуже? Нет, так не пойдёт, надо кого-нибудь позвать.

На всякий случай, она что есть силы пинает рыбину. Может быть, тогда тварь разомнёт челюсти?

Раздаётся булькающий стон. Не акулий…

— Кам… Кам, — пытается сказать что-то мужчина, открыв глаза.

Люба точно видит, что он приоткрыл веки, в них растворяется солнечный свет, делая их ещё более яркими.

— Камба… ла. Не… тронь. Хвост. Рана.

— Ой, боже, ты всё-таки жив! Как хорошо! Как хорошо, — она дёргает за хвост ещё разок. — Не могу освободить вас. Что, что… мне делать? Я позову на помощь…

Она отступает.

Какую же плохую шутку играет с ней не слишком хорошее зрение.

Будет трудно быстро добраться до людей, но нет времени на то, чтобы искать очки.

Но он хватает её за щиколотку холодными, крепкими пальцами.

— Не надо, людей… Надо, вода, человечка.

— Пить? Да, у меня в бутылке есть, в сумочке бутылка то есть… Короче, я не уверена, что…

Ладно. Ей всё же лучше заодно и надеть очки, чтобы понять, насколько серьёзна ситуация.

Вдруг эта шутка?

Да нет, рыбина по ощущениям настоящая и хвост её двигался.

— Сейчас-сейчас, подожди… те, минутку.

Она бежит сломя голову к груде гальки, лихорадочно вырывает сумку, натягивает очки, берёт бутылку с водой и полотенце.

Бежит назад и на полпути вскрикивает, резко затормозив.

— Аааа! Человекорыба!

Море начинает волноваться сильнее, хотя только что было спокойным. И русал с трудом, но отползает от берега ещё дальше. С тоской в последний раз взглянув на влажную гальку и белую пену.

— Вода… — выдыхает он. — Но не обратно. Не… сейчас, — и теряет сознание. — Прошу… — последнее, что звучит из его уст.

Люба наворачивает вокруг него круги, совсем как Маринка недавно наворачивала такие же у двери проклятой лавки.

Где у странноватой продавщицы был какой-то бзик на русалок.

И русалов.

Неужели это правда и она не сошла с ума?

Какого чёрта? Если есть такие существа взаправду, почему это считается мифом, легендой, сказкой?

И ведь он разумен, даже говорил с ней. Они понимали друг друга.

Русал тяжело дышит, на него больно смотреть.

Люба всегда легко принимала недостатки других людей, но огромный чешуйчатый хвост… Да ещё и далеко не такой милый, как было в «Русалочке» у Диснея…

Он как будто мощнее и с плавниками в нескольких местах. Сам кончик хвоста большой, жёсткий и плотный.

Конечно, вид такой странной комплекции отвлекает, но Люба не была бы медсестрой, если бы не заметила открытые раны.

Тут есть нюанс и уже не смешной, а грустный.

Она боится крови.

Да… именно так.

В принципе, она может брать кровь из пальца, но ей это даётся с трудом. В остальном, у неё в больнице находится много других дел, кроме кровавых. У неё есть договорённости со всеми, особых проблем не было, никто ещё не погиб.

Но если она увидит слишком много крови, то может и грохнуться в обморок, а тогда, кто знает, что произойдёт?..

Люба бы позвала на помощь, объявила бы всем, что нашла настоящего русала, но…

Во-первых, она маленько сомневается, не подмешали ли ей чего-нибудь или не потеряла ли она рассудок из-за ночных приключений. Маловероятно, но сумасшествие никогда нельзя исключать из вариантов в любой ситуации. Кричать всем, что она совсем недавно пнула мифологическое существо… возможно, не лучшая идея.

А если он умрёт, то что?

Станет морской пеной, а её упекут в комнату с жёлтыми стенами, как особо опасную?

Там уж она отдохнёт как следует от суеты.

А даже если ей поверят и его упекут куда-то, заберут на опыты, что сделают с ней?

Посадят на какой-нибудь карантин? Позволят всё рассказать миру, заставят молчать или вовсе…

Звучит весьма конспирологично, но кто на её месте стал бы доверять правительству?

Размахивая перед ним хвостатым мужиком?

Спасибо, как говорится, что не демоном.

Хотя кто так говорит?

Люба всматривается в него. Кладёт руку на холодный, высокий лоб.

Очень красивый мужчина.

Жалко его.

Бросить не сможет, хотя это и было бы разумнее всего.

Нужно попробовать разобраться самой. Хотя бы попытаться.

Она выливает на хвост полбутылки воды и замечает, что кровь течёт, да… Если это вообще кровь — она голубая.

От такой, почему-то, голова совсем не кружится и разум остаётся ясен.

Насколько это вообще возможно, учитывая ситуацию и недосып.

— С хвостом неудобно… — выдаёт она, понимая, что раны нужно перевязать.

А вдруг кто-то придёт сюда, подойдёт слишком близко?

Люба в панике оглядывается, но понимает, что из-за всё ещё не самой приветливой погоды, туристы не бегут к беспокойному морю толпами. Да и по одному — тоже.

Хорошо.

Она с трудом разрывает полотенце и туго перевязывает самые крупные раны.

Затем пытается напоить мужчину остатками воды.

Всё, что могла сделать сейчас, сделала, вот только впереди самое сложное — как его оттащить отсюда и не привлечь внимание людей? Если у дальней части пляжа никого нет, не факт, что ей будет так везти и дальше.

Всё таки плохая погода — не апокалипсис. Люди будут пытаться отбить свои деньги любой ценой.

— Сейчас, — Люба, напряжённая до предела, зарывает его нижнюю часть в гальку и уходит.

***

Боже, что такое она творит? Ничего подходящего, чтобы прикрыть русала рядом не нашлось.

И, конечно, никто не выставил на дорогу ненужную инвалидную коляску или что-то подобное. На колёсах. Как тащить эту глыбу — отдельная песня.

Пока что нужно просто сделать так, чтобы над их головой не закружили вертолёты, а из них не повылазили, как муравьи, люди в чёрном.

— Не мог он что ли, — начинает ворчать Люба, — по ракушке себе скорую вызвать?

Она находит служебный проход во двор одного из отелей, там на верёвках сушится бельё.

Боже, у них что, нет сушильных машин?

Глаза Любы загораются азартным блеском. Всего-то нужно стащить простыню. Одну-единственную. Она обязательно вернётся, придумает, как всё объяснить, и вернёт деньги. Чтобы не наказали ни прачку, ни горничную…

Ничего же страшного не случится?..

А вдруг здесь злая, истеричная хозяйка или хозяин? Накричит на кого-нибудь из работников, будет сердечный приступ, ничего сделать не успеют…

И всё из-за одной простыни!

Нет, не так. Из-за одной дурынды, которая решила, что хвостатый незнакомый мужик, к тому же ещё и обзывающийся, ей дороже жизни старушки!

— Нет, — шепчет Люба, — я не могу так.

Она озирается по сторонам, прикидывая, что ещё можно сделать и вдруг начинает ухмыляться.

Решение есть.

***

— Па, а, па, смотри! — поднимает русоволосый, веснушчатый мальчишка за хвост золотую рыбку. — Красота.

— Угу, — отзывается невысокий мужичок в красной водолазке. — Выбрось в воду.

Мальчишка слушается, бросает рыбку в море, но та тут же выпрыгивает обратно и принимается биться о чёрную гальку.

Мальчуган заливается смехом.

А через минуту из моря вылезает не только с десяток рыб, но и прозрачная, как белое желе, медуза.

Мужик почёсывает свой пивной животик и наблюдает, как твари пытаются добраться до зарытого в гальку мужчины.

— Эй, — на всякий случай всё же окликает он его, но тронуть не решается, выглядит… спящий? Выглядит он внушительно. — Ты там, это, живой?

С растрепавшимся пучком, запыханная и будто бы злая, к ним бежит Любовь.

— Не трогайте его!

В её руках грязный, огромных размеров мусорный мешок, от которого несёт тухлятиной.

— Угу, — отзывается он так же безразлично и безэмоционально, как недавно сыну. — А чё такое-то?

Рыбка допрыгивает до ног Любы, отскакивает от камушка и теряется в волосах русала.

— Не видите, ему плохо, ему больше воздуха надо?

Если присмотреться, можно разглядеть под галькой его чешую, Любу беспокоит это, так что она бросает пакет, падает на колени и принимается подгребать к пострадавшему больше камней.

— И вообще, — продолжает, — у нас всё хорошо! Ему так больше нравится!

— Не думаю, — медленно, едва ли не по слогам, всё так же меланхолично тянет мужик.

— А пайетки ему зачем? — видимо малой всё же разглядел чешую… Но так как русал, это мужчина, а не девушка, про хвост и русалку не подумал. — А рыбки его любят, да?

Вторая, серая и длинная, с будто бы крылышками вместо плавников, скачет по камням.

Ветер колышет мусорный пакет, Люба напрягается…

Никто не собирается уходить, поэтому она нависает над своей находкой и делает вид, будто бы сейчас его поцелует.

Разве мужик не должен поскорее закрыть глаза ребёнку, плюнуть и увести его?

— Дорогой, мррр…

— Ой, ладненько, — оживляется тот и оборачивается к сыну.

Но малому не приходится ничего говорить. Ткнув напоследок палкой в медузу, он с криком: «фу», спешит убежать подальше от целующийся парочки.

Люба тут же отстраняется от хвостатого красавца и с мальчишки переводит взгляд на… улетающий пакет.

— О нет! — вскрикивает она и бежит за ним.

По пути спотыкается, падает, но тут же поднимается, будто страдает отсутствием нервных окончаний.

И не видит препятствий, когда видит цель.

Что довольно прискорбно, учитывая, уже через полминуты она падает снова — благо что на край пакета.

— Да!

Мужчина с сыном может наблюдать картину, как после этой пробежки, блондинка вцепляется в пакет и идёт к морю, чтобы его… прополоскать.

И они действительно за этим наблюдают. Только вот в следующую минуту настаёт очередь Любы испытывать недоумение. Потому что русал вдруг шевелит рукой, слегка приподнимается на локте, поворачивает голову в сторону людей и произносит, тихо вроде, но Люба тоже слышит:

— Прочь… Человек. И дитя человека.

Но мужчина с сыном, видимо, слышат как-то не так, хотя просьбу исполняют сразу же.

Оба, отчего-то, хватаются за уши, вскрикивают и, едва не падая, в спешке покидают пляж.

Люба оглядывается в поисках причины такого поведения.

— Что случилось? Ты вызвал какого-то монстра и он надвигается сюда? Тебя всё-таки надо спихнуть в воду? Я спихну, — с готовностью подходит она к нему.

Спихнуть и бежать галопом до отеля.

В последнее время она слишком часто это делает.

Он смотрит на неё с надеждой в топазовых глазах. Даже будто бы собирается улыбнуться. Слегка, едва заметно качает головой и… закрывает глаза.

Люба вздыхает.

— И зачем я только в это ввязалась?

Но не бросать же его после того, как пришлось вытряхивать из пакета залежалый мусор.

Валяющиеся на берегу рыбины оптимизма не добавляют.

— Я надеюсь, что ты не заразен…

Воровато оглядевшись, Люба раскапывает перевязанный хвост и упаковывает его в пакет, который выполоскала, как получилось.

Чем ближе перспектива тащить этот дар морей на себе, тем сильнее она понимает, насколько этот мужчина массивный и тяжёлый.

Он будет выше и соразмерно шире, чем тот же Роман, который вообще-то тоже немаленький.

А она хрупкая, нежная девушка. Пусть и в хорошей физической форме. Но одно дело начинать утро с пробежки три раза в неделю, а другое…

— Ладно, — Люба облизывает губы, — прорвёмся.

Она снимает с волос резинку и они, жёсткие из-за солёной воды, рассыпаются по плечам. Крепко затягивает пакет и завязывает его излишки как можно туже. Будет ужасно, если чехольчик для хвоста сползёт посреди оживлённой улицы.

В крайнем случае скажет, что аниматор напился. Но хвост выглядит слишком натурально, так что тот, кого может устроить эта версия, тоже должен быть изрядно подшофе.

А так как сейчас раннее утро…

Всё равно надеяться на такой расклад можно.

Люба обходит красавчика по кругу, не зная, как к нему приноровиться.

В итоге приходится удерживать его руки крест-накрест у груди, а на спине тащить огромную тушу, пусть это и чистые мышцы, а не жир — легче от этого не становится. Даже тяжелее.

Хвост в мусорном пакете волочится по гальке, Люба надеется, что он достаточно плотный, чтобы не разорваться в пух и прах.

Она сама себя сейчас чувствует Русалочкой, только из оригинальной сказки. Когда ей было больно ступать по земле и каждый шаг ощущался так, будто бы в нежные стопы врезаются ножи.

Дышать тяжело, в позвоночнике несколько раз что-то хрустнуло, вот-вот спадут очки, волосы лезут в лицо, солнце начинает не самым приятным образом пригревать.

Русала удаётся утащить с берега и выволочь на дорожку, ведущую прямиком к отелю.

Когда Люба уже начинает всхлипывать от усилий, приходится ещё и вздрагивать от пробирающего насквозь страха.

Вздрагивать с этакой тушей!

— Любовь… — тянет Александр, который стоит где-то позади, — что случилось?

Она даже обернуться на него не может.

Что сказать?

А вдруг там хвост весь вывалился как можно неприличнее — и уже всё потеряно?

— Знакомого встретила, одноклассника, представляешь? Напился бедолага, штаны потерял. Ужас… Спасаю вот, будет должен.

— Мда, — усмехается Саша и в тот же момент ей становится легче, — ну и приключение. Я помогу. Его прямо до вашего номера дотащить?

— Можно на «ты». И да, хорошо бы.

Этот потрясающий молодой человек берёт на себя её ношу. И от облегчения хочется застонать.

Боже… А после этого ещё и в душ бы сходить и спать завалиться на целый день!

Хотя вряд ли ей в этом отпуске светит... отпуск.

Люба обегает Сашу, согнувшегося под весом мечты рыболова, и проверяет, как себя чувствует пакет.

Он порвался в нескольких местах, но дырочки мелкие, вряд ли кому-то в голову придёт что-то странное.

В смысле, настолько странное!

Она хватается за хвост, чтобы проконтролировать, как на нём сидит чехольчик. Ну и плавники не повредить.

— Не обязательно, — кряхтит Саша, — мне не тяжело.

— Да я боюсь у него пятки счешутся, купаться будет больно.

— Ты такая заботливая.

Недоумённым взглядом всю эту процессию провожает сменщица Александра — Анита и парочка гостей.

Ну, это не страшно, всё прошло как нельзя лучше.

Вот только Роман, будто прикованный, стоит посреди коридора. И одаривает их нечитаемым взглядом.

Он достаёт телефон подрагивающей рукой и набирает сообщение другу:

«Я значит к ней клеюсь. А она админу отеля улыбается. А теперь он тащит на себе другого её мужика. Стриптизёра, походу… Угораздило же меня, блин…»

— Куда его положить, на постель?

— А? — Люба переводит напряжённый взгляд с Романа на Александра. — Нет, не надо, на пол клади!

Он с большой охотой кладёт его у кровати.

Она цокает и качает головой.

— Эм… А можешь немного его ближе к душу или прям туда? Чтобы ему далеко идти не пришлось?

Александр выгибает бровь.

— Если он будет мешаться, — шепчет вкрадчиво, — попроситесь у Аниты в служебный туалет.

— Спасибо, Саш…

Он с трудом поднимает «перепившего одноклассника» и затаскивает в душ.

Дверь приоткрыта и Люба высовывается в коридор. Рома всё ещё там и в его руках телефон.

— Ты что, снимаешь? У тебя вообще совесть есть?

— А? — он убирает телефон в карман джинсов. — Да нет, что ты. Ему плохо? Может, помощь нужна? Говори, если что. Я всё равно не занят сейчас, — и всё пытается заглянуть ей за плечо, проверить, что там кто делает.

— А когда ты занят?

Она выглядывает вперёд ещё сильнее, будто чтобы оттолкнуть его от двери своей блондинистой головушкой.

— Вечером, — звучит будто даже с вызовом. Словно её это должно волновать. — Вечером я занят, планы у меня. А ты?

— И у меня тоже!

— Правда? — на её плечи сзади опускаются чьи-то руки. — Я, кстати, Вова.

— Что? — оборачивается она на Александра. — Какой ещё Вова?

— Заменял кого-то, — у Ромы во взгляде любопытство (и ревность?), — или что поинтереснее?

— Просто бейджика не было с моим именем, а принтер сломался. Часть гостей стала звать меня Александром, так что…

Люба смеётся:

— Что, серьёзно?

— Ага, — он улыбается, демонстрируя обворожительные ямочки на щеках.

— Но я уже привыкла звать тебя Сашей…

Люба хихикает, что на неё не похоже, находясь всё ещё между двух мужчин.

— А как там мой?

— Не очнулся. С ним точно всё нормально?

— Н-да…

Рома, что уже с подозрением и недовольством наблюдает за Саше-Вовой, оборачивается на звук открывшейся позади него двери.

Маринка выходит заспанная, при этом с укладкой и макияжем. И замирает на пороге, словно боясь спугнуть мужчин вокруг подруги.

Улыбается Любе.

И подмигивает ей. Особо не заботясь о том, замечает ли это кто-нибудь из мужчин.

— Что? — вспыхивает тут же и оборачивается на Вову. — Спасибо тебе большое за помощь! Надеюсь, ты выспишься сегодня после бурной ночи…

— Да, — проходит он мимо неё в коридор, напоследок, коснувшись волос.

И Рома каменеет.

— Что за бурная ночь? — от негодования явно думает он не о том.

Маринка хихикает уже слишком громко, но коротко, и, спохватившись, успевает скрыться за дверью, пока на неё никто не обернулся.

— Мы его своими хождениями будили, не помнишь уже? — нападает Люба.

Рома тушуется, но делает вид, будто всё в порядке и ничего неловкого и глупого он только что не сказал.

И усмехается ей в ответ.

— Ага. А там… ну, кто там у тебя, ему, может, врача? Он не буйный хоть?

— Я медсестра, — она вдруг ему подмигивает и улыбается. — Так что нам с ним нужно уединиться, если понимаешь, о чём я…

И захлопывает дверь.

Рома осекается, собираясь ответить и заносит руку, чтобы постучать в дверь. Но, передумав, постояв так ещё немного, уходит.

Зато почти сразу появляется Маринка. И, конечно же, заходит в номер без предупреждений.

— Чё тут у тебя такое? — улыбается радостно. — Рассказывай.

Что-то падает в душе, Люба стоит так, чтобы, если что, перекрыть подруге проход.

— Ничего! Просто Александр меня проводил с прогулки, его кстати Вовой зовут, ты знала?

— Да всё равно, с прогулки проводил, — тянет она, будто намекая на что-то. — А почему ты мне не говорила, что на свидание ходила?

Люба улыбается так широко, что челюсть сводит.

И прячет руки за спину, будто там что-то есть.

А что-то есть, но не там!

— А тебе во сколько в дельфинарий-то? Успеешь? Не забудь фотоаппарат взять, малому хоть покажешь…

— Мм, от темы уходишь, — улыбается она заговорщицки. — Ясно, значит, после расскажешь? Блин, жалко, если у тебя именно в это время всё намечается… — она переминается с ноги на ногу от нетерпения. — Любопытно же! Ой, слушай, — хватает Любу за руку и тянет из номера, — по такому случаю можешь моё платье взять. Ну, то, красное.

В это время со стороны душа доносится тихое:

— Воды…

Но вот Маринка размыкает пальцы на запястье подруги и зажимает себе уши.

— Пожар?!

Люба закашливается.

— А, в смысле? Какое платье, какой пожар? Марин, ты вот поспала, а я нет. Сегодня даже не хочу из номера выходить. Иди, увидимся попозже.

— А я думала ты с намёком, про дельфинарий… Типа ты на свидание в это время пойдёшь… — расстраивается она. — А что по ушам так ударило? Ну, только что.

— Я ничего не слышала.

Люба вспоминает, что подобную реакцию уже видела, но сама причин для паники не ощутила.

Странно.

— Я по-прежнему просто хочу отдохнуть, почитать… Так и не дочитала ту истории со вчерашнего дня. Помнишь, там про драконов… — начинает она пересказывать, сдерживая усмешку.

— Да-да, ладно, — отмахивается Марина и торопится покинуть её номер, лишь бы не обсуждать книгу. — Отдыхай. Но знай, — напоследок высовывается она из-за двери, — если скроешь от меня что-то интересное, обижусь.

— Воды… — звучит снова, на этот раз ещё тише.

И Маринка морщится будто от боли.

Люба сразу же замыкается и спешит к русалу.

— Чего все от тебя шарахаются? Пить хочешь?

Он качает головой. А на первый вопрос её указывает на свою мочку уха.

— Люди… иначе нас… слышат, — и вновь смыкает веки.

— Но я же нормально… слышу!

Люба снимает с него пакет и утрамбовывает его в мусорку. Раны вроде бы кровоточат не слишком сильно.

— Не знаю, что тебе предложить, почему тогда не вернулся в море?

Но она раскрывает створки душа и морщится, оглядывая мужчину.

Плохо, что нет ванны, но такой номер так близко к морю она бы не потянула.

— Сейчас… — пытается приподнять русала за подмышки, чтобы запихнуть в кабину.

И, видимо, делает ему больно, так как из губ его вырывается красивый тихий стон, а мощный, блестящий хвост напрягается и с силой ударяет об пол… по которому расползается сеть тонких трещин.

— Чёрт, ты издеваешься, что ли? — пугается и одновременно злится Люба, отпуская его. — Кто это всё будет чинить? Или тоже целлофаном накрыть, как твой хвост? Не нравится, сам ползи! Я тебе воду включу…

И она отходит, сложив руки на животе.

За всем этим пытаясь скрыть растерянность.

Что ей, блин, делать с русалом?

А если он тут умрёт? Как выносить? По частям?

Он же тем временем приподнимается на сильных руках и озирается замутнённым от боли взглядом в поисках воды. Инстинктивно, на пару человеческих шагов, подбираясь к душу.

— Ну прости, — тут же жалеет его Люба и бросается вперёд, чтобы включить прохладную воду. — Ты ведь им и меня убить можешь…

И Русал согласно кивает, невозмутимо так, серьёзно.

Ей ничего не остаётся, кроме как подталкивать его. Душ с низким бортиком, так что он вполне себе может забраться в него.

— Такая вода подойдёт? Что с тобой? Что мне делать?

Русал устраивается поудобнее, хвост не помещается и, видимо, к лучшему. Так как он снова теряет сознание, а вода начинает будто отскакивать от его кожи и чешуи, и… шипеть.

Русал бледнеет.

В помещении появляется едва ощутимый запах йода и дождя.

Люба вскрикивает. Но не теряется и вырубает воду.

— Хлорка, да?

— Мм… — он сворачивается клубочком.

Как мог бы свернуться змей. Если бы ещё не широкие, красивые плавники…

Люба сводит брови, касается его влажных, чёрных волос и решается на другой вариант.

Это уже точно не кража.

Вода в коридоре общая!

Она выходит — слава богу, никого рядом нет. Да и странно было бы в отпуске торчать даже не в номере, а рядом с ним.

Рома странный.

В любом случае.

Даже если его сейчас здесь и нет.

Готовится к вечеру?

Люба пошире открывает дверь, чтобы было удобнее всё провернуть.

Затем хватает свежую бутыль и тянет вверх. Кажется, что руки отвалятся. Девятнадцать литров — не шутка. Но у неё получается высвободить фильтрованную воду и умыкнуть её в номер.

А дальше процедура уже отработанная — вздохи усталости, замыкание двери, протаскивание по полу тяжёлой бандуры.

— Вот, — добирается она до русала. Вставляет заклёпку в водосток и пытается вылить воду из бутыли. — Так лучше?

Но вода ведёт себя так же, а точнее, чешуя на хвосте. Разве что шипит уже не так громко. Правда, пара чешуек, крупных, как монета, отскакивают на пол и тускнеют.

Русал приоткрывает глаза, но молчит. Смотрит на Любу строго и осуждающе. С болью во взгляде.

— Но…

Она хмурится, чувствуя вину. Какая из неё медсестра? Затащила к себе, чтобы убить!

Люба сливает воду в корыте душа. И вдруг касается его плеча в надежде:

— Вода морская нужна?

Русал не отвечает, собираясь с силами. И вот, наконец, произносит обволакивающим, бархатным голосом:

— Но… не из… моря.

— Хорошо, конечно, — частит она, собираясь пойти и что-то придумать, но вдруг рявкает: — А как я должна была вообще догадаться?

Но её возмущение скорее от стресса, чем из-за чего-то ещё, прерывает стук в дверь.

— Добрый день! — звучит женский голос.

— Всё, нас раскрыли, — шепчет Люба.

— Откройте, пожалуйста, это ваш администратор, Анита!

Люба спешит накрыть русала своей простыней, пришикивает него и закрывает дверь душевой.

— Д-да?

— Да, здравствуйте. Я хотела сказать, что вода общая и нам нужны эти бутыли.

— А?

— Я видела по камерам, что вы унесли целый бутыль в своё номер. У вас всё хорошо?

Люба улыбается.

— У меня дикая аллергия на воду из-под крана в последнее время… — тянет она и подаёт девушке пустой бутыль.

— Оу, ладно. Просто обращайтесь в следующий раз прямо ко мне, хорошо?

Люба кивает краснея.

Вообще, она обычно не врёт, а после этой поездочки ещё не сможет, наверное, с год, потому что лимит превышен.

И всё ради… кого?

— Я пойду за морской солью и хорошо бы тазик купить, ты тут не засохнешь? — возвращается в душевую.

— Быстрее. Ты ведь, — обращается к ней так… доверительно, мягко, — быстро? — и с сомнением рассматривает её ноги.

Люба кивает.

— Я постараюсь.

И срывается с места. Даром что не забывает закрыть дверь и повесить табличку «не убираться». А то у горничных тоже есть ключи, и встреча в душевой была бы очень неловкой.

За углом вроде есть супермаркет.

Люба мчит туда, не замечая прохлаждающегося рядом Валеру с новыми девицами.

Анита провожает её тяжёлым взглядом. Она предвкушает тяжёлую смену, на которой её будут дёргать через каждые пять минут.

Люба тратит часть тех денег, которые были отложены на развлечения. В её корзине самый большой, но ужасающе маленький для хвостатого амбала, тазик, все пачки с морской солью, что были на полках, и мочалка.

Вот как она только это всё в номер потащит?

Уже на кассе Люба замечает ещё кое-что в большой картонной коробке, мешкает, но всё же покупает в последний момент.

На всё про всё уходит двадцать минут. Она трясётся, открывая дверь, боясь застать в душе ссохшийся русалочий трупик.

Или обильную пену, будто кто-то взорвал баллончик из серии «после бритья».

— Фух.

Заходит в номер, сбрасывает с грохотом покупки на пол, замыкается и спешит в душевую.

Русал тут же приподнимается. Несмотря на бледность и слабость, осанка у него гордая, а взгляд… надменный? И при этом бархатный…

— Вернулась, — выдыхает он.

— Это я тебе должна сказать: «Не сдох»! Конечно, вернулась, я здесь живу пока что! Погоди…

Чтобы не терять времени, она разводит морскую соль в тазике и принимается лить на него из пригоршней.

— Пересолила — разбавить? Недосолила — досолить?

— Хорошо, — улыбается, — всё так, — и вдруг ловит её за руку, и подносит к своим губам.

Дыхание у него оказывается горячим, в отличие от холодной кожи.

Люба в панике пытается вырваться.

— Ты что удумал? Проголодался?

— У тебя есть еда? — не выпускает он её ладонь так, будто она и не прикладывает никаких усилий, чтобы освободиться.

— Да, — выпаливает Люба, — что тебе принести? Рыбу? Только не кусай меня!

Русал, будто не услышав этих слов, осторожно целует её ладонь и запястье. И поднимает на Любу сверкающий взгляд. Руку её он всё ещё не отпускает.

Она больше не пытается вырваться.

Сердце в груди колотится бешено, то ли от осознания, какой он сильный, то ли…

— Теперь тебе лучше? Мы можем поговорить? Я… купила тебе единорога.

Его брови вопросительно ползут вверх.

— Это невозможно, — звучит категорично. — Тебя обманули на рынке, Камбала.

— Я не…

Она касается своей груди.

— Вовсе не камбала! Имей совесть! Я ради тебя в лепёшку разбиваюсь с самого утра! Ещё даже не завтракала!

Он прослеживает её движения, реакцию, и вздыхает, кажется, что-то сумев понять.

— Нет, я не о сходстве. Ты ведь… ты же женщина? Значит, камбала. Если же зовут не так… У нас просто каждая вторая Камбала. Как у вас… Ева. Если я правильный… выбрал пример. Ты Ева?

— Нет у нас никаких Ев! Женщина ли я! — она снова пытается вырваться. — Это какую скудную фантазию нужно иметь, чтобы каждую вторую девочку называть одним и тем же именем? Любовь я.

— О, — наконец отпускает он её, — это имя священно… Не зря, видимо, именно ты нашла меня. Любовь… Сладкая, — облизывает вдруг губы.

Она морщится. И на всякий случай отходит подальше.

— В каком смысле?

— Я всегда говорю прямо, любимая Камбала. А теперь добавь мне воды, будь добра.

Хвост его при этом вываливается на пол и под плавником расползается большая лужа.

— Свинья, кто тебе убирать будет, я горничную сюда не позову. И раз уж мы так прекрасно общаемся, для начала ты мне всё объяснишь, а уж затем я подумаю, подливать тебе воды или нет.

Она упирает руки в бока.

Но русал с тяжёлым и шумным вздохом ложится и вытягивает длинный, крепкий хвост, на котором расходятся раны, и голубая кровь стекает по красивой, будто драгоценной чешуе.

— Не до бесед мне, дева.

— Я не дева, я водолей, — мрачно заявляет Люба. — И я тебя здесь брошу, если ты не ответишь хотя бы на элементарные вопросы.

— Так влей воды… Вопросы после.

Люба ухмыляется.

Ничего, если он ещё не сдох, значит, может потерпеть.

— Пойду сначала позавтракаю, потом вопросы, потом вода. Правильно?

Русал провожает её уставшим взглядом, но ничего не говорит.

Воды недостаёт катастрофически. Но, что уж, раз так.

Любе становится жаль его почти сразу же. Но что за упрямство и наглость! Она ведь видит, что он вполне может вкратце объяснить ей, что происходит. Она  даже не доставала его расспросами про русалов.

А он… Наглец!

Ещё подумает, что она ему прислуживает, и будет обращаться соответственно.

Есть хочется жутко. Люба только перекусит, минут десять, и вернётся к нему.

При отеле есть терраса со столиками, а заказ можно сделать прямо у стойки администрации, там уже передадут на кухню.

Анита со вздохами записывает не слишком великий завтрак: чашка кофе с молоком, яичница и круассан.

Обещает принести за пять минут.

Было бы хорошо…

Нет, всё-таки зря она ушла. Теперь вряд ли появится аппетит. Мысли, что русал мучается, вряд ли могут раззадорить. Лучше будет забрать всё и вернуться в номер.

***

Рома снова замечает её. Пусть в последние дни он и думает чаще всего именно о ней, но не настолько же, чтобы повсюду искать её взглядом. Но вот, он проходит мимо, а она здесь!

Планы на вечер, видимо, нужно перенести на «сейчас»…

А, собственно, чего ждать?

Или?

Он останавливается у дверей. Минута на раздумья.

Ему хотелось, чтобы Люба удивилась и думала о нём засыпая.

С другой стороны, возможно лучше, приличнее как-то, будет всё провернуть теперь…

Подумав об этом, он торопится к себе в номер, а оттуда, слегка запыхавшись, но скрывая это, идёт к Любе. Она как раз, похоже, собирается куда-то уходить, получив свой заказ.

— Привет, — дарит он ей одну из своих лучших улыбок и взглядов. — Есть минутка? Мышка.

— Подожди! — едва ли не шипит Люба на него и обращается к официанту. — Почему это я не могу позавтракать в номере?

— Такие правила. У нас здесь прекрасная терраса с видом на море.

Официант улыбается и уходит.

А Люба вздыхает.

Придётся давиться здесь или уходить.

Значит, вчера от Саши… тьфу, Вовы, было послабление.

Анита вряд ли насколько к ней расположена.

И немудрено.

— Чего тебе? — возвращается Люба за стол и поднимает голубые, чистые глаза на Романа.

— Пришёл доказать, что я назвал тебя в тот раз чем-то милым, — присаживается он рядом с ней. — Готова?

— В тот раз? — пронзает Люба вилкой яйцо. — Только в тот раз?

— Не только, но тот раз я могу оправдать, — и он выставляет перед ней сомкнутые лодочкой ладони. — Ну так как, готова?

— Ладно, — тянет она, спешно отпивая кофе.

Как же это всё не вовремя.

И Рома размыкает ладони. В них оказывается маленькая, золотистая мышь с большими розовыми ушами, что просвечиваются на свету.

— Вот, мышка, — радуется Роман так, будто сам её впервые увидел. — Похожа ведь? Волосы у тебя такого же цвета. И ты миленькая. И маленькая… Она твоя.

Люба умиляется, на мгновение теплота уступает место тревоги в сердце.

— Где только её достал? — касается золотистой шёрстки мизинцем. — Миленькая.

— Все магазины в округе объехал, — отвечает он, однако в голосе нет ни упрёка, ни гордости. — Помнил, что видел однажды такую, хотел найти. Если бы не нашёл здесь, заказал бы. Я и клетку купил, и корм, всё, что надо. У тебя ведь, — начинает беспокоиться, — нет аллергии? — и добавляет, будто оно могло бы решить проблему: — Это девочка.

— А если бы была не девочка? — усмехается Люба, глядя ему в глаза.

— Ну… — чешет затылок. — Я искал именно девочку. Как назовёшь?

Люба запихивает в себя остатки яичницы и жуёт, сверля его жёстким взглядом, который с каждым мгновением далеко не мягчает.

— Ну… могу помочь, — пытается понять он причину перемены настроения. — Микки? Типа, как в мультике. Или Гайка. Больше похожа на Гайку, — крутит он мышку в руке рассматривая.

Она прихлёбывает сразу полчашки кофе и только затем говорит.

— Вот вроде взрослый мужик, а не знаешь, что животные не игрушки? Их нельзя никому дарить.

— Почему? — искренне недоумевает он и замирает так, что мышь едва не сбегает. — Ох ты ж, — ловит он её за хвост и переспрашивает: — Почему? Понимаю ещё, детям надо осторожнее питомцев подбирать. А в нашем случае что такого?

— Ну конечно! Я вообще-то от дома в другом конце страны! Что если я не могу принять этот подарок или вовсе не хочу? Что если мне будет неудобно? Это ведь не букет роз, чтобы поставить в вазу и забыть.

— Поиграешь здесь с ней тогда, а я заберу потом. Будешь, — подмигивает, — навещать её уже у меня дома.

— В номере? — она щурится.

— Не-а, ты правильно услышала. Я сразу, как тебя увидел, понял, что нас может многое связывать. Дружба или что-то другое, не столь важно, — спешит он добавить. — И я этому рад. Надеюсь, короче, что мы подружимся. Ну, так как, — кивком указывает на мышь, — назовёшь?

Люба закатывает глаза, но задумывается.

— Дурка.

— Я? — накрывает он мышку ладонями, будто защищая её, совсем ещё малышку, от бранного слова. — Почему дурак?

— Ты  — не знаю почему, мало на улицу выходил, в школе не доучился? А она… Имя забавное.

Люба поднимает и протягивает ему нетронутый круассан на тарелке.

— Вот. Тоже подарок, я за ним аж из номера вышла и до ресепшена дошла. Представляешь?

Рома усмехается.

— Спасибо, — берёт круассан, снова едва не упуская мышь. — Сейчас заберёшь её или мне попозже подойти?

Люба не выдерживает…

Надо уже разобраться со всем этим Цирком Дю Солей.

Она садится на стол рядом с ним, касается его щеки, берёт за подбородок, заставляет посмотреть себе в глаза.

— Зачем это всё? Я не могу взять мышку, живое существо, такую большую ответственность. Да ещё и от такого сомнительного человека. И о каком общении может идти речь?

Вместо ответа Роман, непонятно как всё это восприняв, целует её в щёку, совсем близко от губ.

И получает оплеуху.

Боже мой, у неё уже были такие отношения, сколько можно?

Почему её никто не слушает?

Никто не хочет стараться, как будто достаточно подойти и сказать «идём со мной, детка», а если что-то не так — отделаться подарком и сказать — "я столько времени и сил потратил на то, чтобы найти что-то особенное".

И это вместо того, чтобы попытаться элементарно услышать?

Спросить о её вкусах. Может быть…

— Может, мне вообще блондины не нравятся!

Роман отшатывается и вылетает из-за стола.

— Мне перекраситься?! — выкрикивает он. — Говорю же, может, я просто общаться хотел. Что за стереотипы у тебя о мужчинах?

И, не дожидаясь ответа, уходит, оставляя её вместе с мышью, которая бегает у края стола и собирается спрыгнуть вниз.

— Ты не заберёшь свою чёртову мышь?! Какая безответственность! И как с тобой тогда детей растить?!

От волнения даже руки подрагивают.

Ужас какой. Почему она вообще обращает на него внимание и что-то выговаривает?

Им же не по пять лет. Ей бы может и хотелось прямо поговорить и даже дать ему шанс.

Но он ведь не слушает.

И мышь оставил…

Люба, хоть и побаивается их, но после сегодняшнего…

Видала вещи и пострашнее.

Оня мягко скидывает мышь в шляпу и соединяет её оборки.

— Что, Дурка, не наш сегодня день… Не плачь. Особенно по мне не плачь.

Мышь попискивает и скребётся внутри.

А Роман возвращается.

— Прости… Но ты мне мозги сворачиваешь. Всегда просто с девушками было, — признаётся он, — а ты… Не поговорить с тобой, ни подарок сделать. Я… Ай, — он машет рукой и ищет взглядом мышь. — Сбежала, что ли?

Люба прячет за спину шляпу.

— Да. Из-за тебя, — повышает она тон, даром что головой не качает и языком не прицокивает. — Живодёр.

— Ну… это же мышь, она теперь… на свободе, — выглядит Рома таким растерянным, что кажется смешным, и всё надеется отыскать мышку взглядом где-нибудь на земле. — Не расстраивайся только, ладно?

— Она же декоративная, она точно умрёт здесь! И у меня бы умерла, у меня есть… змея, — ей кажется, в русале есть что-то змеиное, в его позах, поведении, и даже хвост на мысли наводит, если не приглядываться и не замечать чешую. Что они там едят в своём океане? Едва ли у них есть полуфабрикаты.

— Ну хочешь, я тебе новую подарю? — выдаёт Рома первое, что приходит ему в голову. И сразу же понимает свою ошибку…

Он замирает, чувствуя себя невероятно глупо. Загнанным в угол. Причём самим же собой. И не находит, что сказать и как оправдаться.

Мимо пробегает полосатый серый кот.

Рома старается на него не смотреть.

— Вот о чём я и говорила, — улыбается Люба, но как-то даже грустно, — ты ужасный человек. Вот, держи…

Раскладывает она шляпу перед его лицом, где притаилась, должно быть, до смерти перепуганная мышь.

— Верни её, пожалуйста, туда, где взял. Тебе не стоит заводить животных. И вообще, подходить близко к нормальным людям.

Он забирает мышь. Молча. И просто замирает на месте. То ли расстроенный и смущённый, то ли трясущийся от злости и раздражения.

— Ты… Невыносима, — выдавливает наконец из себя. — Как хочешь. И шага в твою сторону теперь первым не сделаю.

— Отлично, — она улыбается и вправду как будто бы с облегчением, довольная. — Я очень рада, что теперь мы сможем провести отпуск без помех. Ты найдёшь себе кого-нибудь попроще. А я получше.

Выдохнув это, Люба собирается возвращаться к себе.

Роман ничего не отвечает, чтобы не сделать всё ещё хуже.

***

Арктур осматривается. Странное место. Оно кажется ему пустым и безжизненным. Зато он точно знает, что здесь его не найдут враги. Возможно, даже скорее всего, они считают, что он погиб. Что ж, тем лучше…

Он пытается переместиться к окну, но воды и без того мало, и лучше бы её не расплескать.

Без воды сейчас он может и правда погибнуть…

Раны на хвосте саднят. Затылок гудит. Живот сводит от голода.

Арктур не уверен, что от девушки со священным именем стоит ждать помощи. Она уверена, что приобрела для него единорога. Наивная…

Но тем не менее он её очень ждёт. И несмотря на своё состояние пытается понять, не обидел ли ничем человечку. Как-никак, они из разных миров. Возможно и он не в полной мере осведомлён об их правилах и этикете. И надо бы сказать, что и она не виновата ни в чём. Сказать заранее, до того как Любовь узнает, кто он, и устрашится.

***

Со смешанными чувствами после очередной встречи с Романом, Люба заглядывает в душевую и слабо улыбается.

— Живой?

— Видишь же… — он улыбается ей в ответ. На этот раз открыто и уверенно. И улыбка у него, словно высверк клинка. — Рад, что ты вернулась. Я… хотел спросить. Скажи… я нанёс тебе какую-либо обиду?

Она качает головой. Так же молча разводит воду и подливает ему, выплёскивая часть на пол.

— Я рискую очень многим, помогая тебе. В том числе и рассудком. И я считаю, что заслуживаю уважительного отношения и права знать, что происходит.

— Конечно, — с благодарностью наблюдает он за ней. — Разве я отказал тебе в ответах? Не очень хорошо помню, как и почему ты ушла… Мысли всё ещё путаются, — хмурится он, и при этом пытается собрать свои волосы в пучок.

Пара мокрых прядей спадает ему на лоб, под кожей на руках его перекатываются мышцы, на рёбрах, где чешуя перерастает в гладкую светлую кожу, открывается небольшой порез.

— У тебя нет ничего, чтобы?.. — как бы указывает на свои же волосы, которые, разожми он пальцы, рассыпятся по плечам неровными тяжёлыми прядями.

— Моя резинка… В мусорке.

Она морщит носик и решает не копаться в чёрном, не до конца отмытом целлофане.

Вместо этого вытаскивает ленточку из шляпы (с капельками клея в довесок) и наклоняется над ним с опаской, будто он дикий зверь, чтобы завязать волосы.

— Благодарю, — он ждёт напряжённо, будто и она способна ему навредить. — Не люблю бывать на воздухе из-за них. В воде они не мешают. А у вас, наверное, наоборот?

— Я не умею плавать, первый раз море увидела несколько дней назад, — легко отвечает Люба и отстраняется. — Так что ты предпочитаешь из еды? Сырую рыбу?

— Что ты… Водоросли. Моллюсков. Мидии особенно нравятся. Мясо птиц. Чайки вполне подойдут. Есть у тебя вяленая чайка? Это редкость и на моём столе, она сложна в приготовлении, а доставить на дно так, чтобы сохранились вкус и тепло, сложнее в разы. Но вы, наверное, питаетесь ими каждый день, — кивает он понимающе.

Люба смеётся.

— Курицу, значит, будешь есть? Только из кухни в номер нельзя, придётся в магазин идти и проносить контрабандой.

Отступая от него на шаг, она едва ли не давит трепыхающуюся рыбёшку.

— Сегодня слишком часто на глаза мне попадается всякая мелочь… — бормочет и поднимает её за хвост.

— О, о, — тянет русал растроганно, — бедняжка. Это она мне помочь хотела и выпала, видимо, из волос. О… Маленькие глупые создания.

— Как жива до сих пор? Разве нормально ей в твоей воде? — Люба морщится.

— Со мной нормально. Да и морская ведь она… Но ты, спаси её. Беги к морю! — машет он рукою так небрежно и снисходительно, будто Любе только и требовалось его разрешение.

Люба открывает рот, поправляет очки и плотно смыкает губы.

Обдумывает ситуацию.

— Нет, — решает она, — так не пойдёт совершенно. Я не буду сходить с ума и носиться с рыбкой, которую раньше выкинула бы в мусорку, только потому что рядом кто-то хвостатый. Она же неразумная?

Люба заносит руку над унитазом.

— Не совсем, — и весомо добавляет: — но это рыба.

— В таком случае, сам со своим ребёнком и возись.

Она кладёт рыбку на его хвост.

— А теперь рассказывай, как попал сюда. Как быстро уйдёшь. И какого чёрта вообще?

Он покачивает рыбку на хвосте.

— Она думает, ты мой ребёнок, — улыбается он с нежностью. — Её и на рынке обманули, сказали, что единорога продали… — и поднимает на Любу уставший взгляд. — Отнеси создание к морю, будь добра… И обо мне никому не говори. Всё из-за моего сводного брата, он решил свергнуть меня с трона и захватить власть. Я должен быть здесь, пока не восстановлю силы. Лучше будет, чтобы пока враги думали, что я мёртв. Верные же подданные, я уверен, верят в меня. Смуты не будет…

— Морской трон, значит? — хмурится она. — И если кто-то из твоих узнает, что ты здесь, меня, возможно, закидают гарпунами? С рыбой возится не буду, — добавляет следом, будто бы это так же важно.

— Не гарпунами. Молниями, если к воде подойдёшь.

— Ага… — отступает она на шаг. — А напомни, зачем мне тебе помогать, говоришь?

— Ты же спасла мне жизнь… Мы связаны отныне. Но… проси что хочешь, — великодушно ведёт он рукой.

— «Но»? — переспрашивает Люба. — То есть в виде исключения? А помогать я тебе должна, потому что тебя же и спасла?

Русал кивает. Сосредоточенно так, обдумывая её слова, напряжённо.

— У вас принято иначе?

— Если ты кого-то спасаешь, то этот кто-то обычно не то чтобы должен… но хочет отблагодарить. Или хотя бы извиняется за риски!

— Если кто-то спасает кого-то, берёт ответственность. Это, как дать новую жизнь. А ты ещё и носитель священного имени. Думаю, — делает вывод он, — это судьба. А теперь иди к морю, — протягивает ей рыбку.

— Нет, звучит очень невыгодно… И надолго мне такое счастье?

— Пока я не вернусь домой, — он всё ещё протягивает ей рыбку.

В ладони его вода, и она даже умудряется плавать.

Люба подходит к нему.

— Чего? Я понимаю — спасать тебя. Рыбу зачем спасать? И когда ты вернёшься домой? Мне нужен точный ответ, у меня отпуск не резиновый!

— Что значит «отпуск»? А она… жаль её, — дует он на свою ладонь, и вода вместе с рыбкой поднимается в воздух. — Вот, неси так. Только смотри, чтобы она не выпрыгнула.

— Но ты ведь можешь о ней позаботиться. Ваше величество, — делает Люба упор на последние слова.

— Все человеческие женщины такие упрямые?

— Я не упрямая. Просто ты никак не аргументируешь. Я чувствую, что немного успела обгореть. У меня ужасно болит спина. Хотя я и не привыкла жаловаться… Я запыхалась, толком не поела и рискую жизнью ради незнакомца. Почему мне со всеми этим ещё и нужно сломя голову бежать к морю? Ради рыбки? Я вижу, ты сам не хочешь ей заниматься, она не важна для тебя, так к чему это всё? Солью в унитаз и забудем.

Но он вновь ловит её за руку и притягивает к себе, только на этот раз так, что Люба садится… прямо на его хвост, попадая в его объятия.

Рыбка «плавает» вокруг них и выглядит очень заинтересованной.

Русал приобнимает Любу, не давая ей высвободиться и подняться. И прохладная, гладкая, как вода, ладонь его проходится по её спине, забирая боль, усталость и солнечные ожоги.

— Прошу меня простить, я не подумал… Теперь лучше?

Она сдерживается, чтобы не закричать… С ним находится так близко бывает так же жутко, как было бы в одном резервуаре с акулой.

— Ммм, — тянет Люба, мысленно следуя за странным чувством и трепетом. — Да. Это магия?

— Для вас — магия… — он вдруг убирает упавшие на её шею пряди и легонько дует туда, окутывая шею Любы теплом и одновременно прохладой. Как если бы тёплыми пальцами повесил на неё ожерелье. — Вот, кажется, всё… Хорошо? Тебе хорошо?

Он уже её не держит, лишь осторожно приобнимает за талию, чтобы Любе удобнее было сидеть.

Она, напряжённая и оттого через раз позволяющая себе дышать, слегка тянет мышцы и кивает:

— Вроде бы… Почему тогда себя не залечишь?

— Себя нельзя. И кто-то другой, кто так умеет, не смог бы. Я ведь выше, я король. У кого столько же сил? А надо больше. Брат сводный мог бы, но он мне раны и оставил… — вздыхает он, и повисает тяжёлое молчание.

— Эм, ладно… Ты только отпусти меня.

Она боится, что на ней могут остаться синяки, если сильно дёрнуться.

— Так как тебя лечить тогда? Что ты планируешь делать?

— Не знаю, — честно отвечает он. — Мне бы отдохнуть и поесть… — и добавляет с улыбкой: — Я тебя уже не держу.

— Твои руки на мне, — напоминает она. — Я знаю, какая у тебя хватка.

Русал усмехается и отводит руку в сторону.

— Не бойся меня, человечка, я не наврежу тебе, — и собирается помочь ей подняться.

— Ага… — Люба вцепляется в стенки душевой, пытаясь встать.

И ладони русала уже смелее ложатся на её бёдра, чтобы придержать.

Люба вскрикивает и пулей выбирается из кабинки.

— Что ты делаешь?

— Подстраховываю. Скользко, должно быть, — и снова придирчиво рассматривает её ноги. — Неудобно…

— Никогда так не делай! — собирается объяснить ему она, но, переведя взгляд на хвост, усмехается. — Хотя ладно, что с тебя взять.

Он с непониманием прослеживает её взгляд.

— В каком смысле?

— Ну, мужчине неприлично было бы… А ты же так… Русал.

Она на всякий случай отходит подальше, к самой двери.

— Я мужчина. Русал ведь. Но всё ещё не совсем понимаю.

— Мужчина? — переспрашивает она. — Караси тоже бывают самцами и самками. Мне-то что? — она улыбается весьма… доброжелательно. — Ладно, схожу тебе за едой. Хорошо?

— Хорошо, — и вдруг усмехается остро. — Сказала бы ты это человеческим девам, которых в прошлом мы брали в жёны…

— Ээ, — тянет Люба, закрывая дверь. — Ничего не хочу об этом знать! Веди себя тихо.

Рыбка успевает проплыть за ней и теперь зависает в водяном шаре над головой Любы.

Она переживает, что её чудище морское голодное, а потому даже не смотрится в зеркало, прежде чем выйти из номера, только сумочку захватывает.

Анита, отвлёкшаяся от вальяжного разговора с кем-то по телефону, зависает у стойки и прожигает её взглядом.

— Всё нормально? — Люба обращает на это внимание.

— А у вас? Что-то над головой… Это что ли… рыба?

Люба поджимает губы, оглядывается и принимается смеяться, поймав заряженную магией мелочь в ладони.

— О, это игрушка такая. Она наэлектризовалась. От волос. Понимаете?

— Нет, — Анита хмурится.

— Ну и славненько! — едва ли не пропевает Люба и спешно выходит из отеля. Напоследок выдавая что-то вроде:

— Вот ведь гад!

***

Она возвращается спустя полчаса. Арктур уверен, что это Люба, успел выучить звук её шагов.

Но почему-то она всё никак не заходит к нему. А за дверью слышится будто громкое дыхание «фух-фух, фух».

Русал волнуется, но приблизиться к двери всё не решается. Воды мало, воду надо беречь. И без того дышать всё сложнее без влаги. Воздух слишком сухой. И раны болят сильнее.

«Фух-фух».

А вдруг Люба заболела?

Или все люди время от времени дышат именно так?

Когда она появляется, выглядит вполне нормально. В лёгком зелёном платье, с распущенными золотыми локонами с блеском в глазах за стёклами очков. Со шлангом в руке.

— Как ты? Так громко дышала… — приподнимается на руках русал.

Люба смеётся в ответ и присобачивает конец шланга к крану.

— У меня для тебя сюрприз. Угадай какой?

— Единорог? — усмехается он, правда, не обидно, так, по-доброму.

— Помнишь, что я говорила, да? Какая неожиданность.

Она включает воду и снова отходит. За пределами душа слышится шум открываемых пакетиков и плеск.

— Ну вроде нормально, — возвращается Люба, чтобы выключить воду и оглядеть русала придирчивым взглядом. — Теперь тебе нужно как-то добраться до другой комнаты. Там просторнее.

Она лила куда-то воду, обдумывает он, значит, можно не так опасаться расплескать эту.

И, собравшись с силами, он проворно… скользит по полу и оказывается у двери.

На полу остаются солёные лужи с разводами голубой крови.

— Нельзя было как-то поаккуратнее! — Люба хмурится, но при виде русалочьей крови быстро успокаивается.

Рядом с душем благодаря её усилиям теперь бассейн с дурацкой головой единорога, которую было сложнее всего надувать.

Места там больше, чем в любом джакузи.

Есть риски, что кто-то случайно заметит, но если не проходить в сам номер, на бассейн можно и не обратить внимание.

В любом случае от уборки Люба уже отказалась и она очень надеется, что никто не станет проверять — почему, пока её нет в отеле.

— Сможешь забраться? И… я, кажется, забыла спросить твоё имя, — уже не так уверенно тянет она.

— Арктур… — представляется он как-то рассеянно, осматривая бассейн. — Если… — ему неприятно признавать слабость, но...  — Если немного поможешь мне, — подбирается ближе к бортику и пытается поудобнее зацепиться за край. — Милая Камбала, нужно было сначала впустить меня внутрь. Но сюрприз, — улыбается одобрительно, — удался.

— Любовь, — поправляет она машинально, не слишком довольная своей промашкой.

Но когда он касается её, кажется таким сильным и опасным…

— Давай… Как-нибудь запихаю тебя туда.

Арктур опирается на её плечо, случайно зацепляя бусы, и что-то трескается в их застёжке.

Он напрягает хвост, приподнимаясь на нём так, чтобы свеситься с мягкого бортика и, наконец, оказывается в воде.

А часть воды — на полу. И, возможно, даже будет в номере ниже, если не вытереть всё вовремя.

— Я начинаю к тебе привыкать…

Она достаёт из пакета целую запечённую курицу и подаёт ему, а сама принимается как можно быстрее доставать половые тряпки, которыми закупилась, и вытирать пол.

— Вот тебе единорог, вот еда, конечно… Но не привыкай, я здесь вообще-то на отдыхе! И всё ещё намереваюсь провести его, как хочется именно мне!

Он, опускаясь с курицей на дно под воду, на удивление чётко возражает, разве что с небольшим бульканьем:

— Тебя обманули, Любовь, это не единорог.

Она слишком занята уборкой, чтобы обращать внимание на его выкрутасы.

Есть что ли только под водой может?

— Бассейн ведь в виде единорога. И это смешно, потому что ты сам почти что единорог. Только без рога. Вообще.

— А, ты об этом… — он выныривает и опирается на бортик локтями, выбрасывая на пол пару обглоданных костей. — Единороги давным-давно вымерли.

Закончив с уборкой, Люба валится на кровать.

— Мужчины такие буквальные!

Она переводит на него взгляд, замечает кость на полу и вскрикивает:

— Это что ещё такое?

Он уходит под воду, и почти сразу же выбрасывает на пол оставшиеся кости.

— Остатки еды.

Она бы швырнула в него подушкой, если бы это имело смысл.

— Ты понимаешь, что на полу теперь мусор и кто-то его должен убирать, да? Это даже не мой дом!

— Почему мы в чужом доме? — вид у него становится озадаченным.

Она вздыхает и от усталости прикрывает запястьем глаза.

— Я живу не здесь. Я же говорила, что море первый раз увидела. Даже подумала, что тебя акула пыталась съесть. Зелёная и чешуйчатая… — она фыркает. — К морю люди из других уголков страны приезжают, чтобы отдохнуть от работы, искупаться, позагорать. Понимаешь? Для этого другие люди строят вот такие вот «дома», где можно поселиться за деньги на время отдыха. Но нужно ничего не испортить и никому не помешать, иначе могут выгнать.

Он слушает её внимательно. Но от замечания всё же не удерживается:

— Акулы не чешуйчатые и не зелёные… Теперь я понял. Что ж, за деньги не волнуйся, я отплачу тебе сполна. Так, что можешь купить себе здесь настоящий дом. Но для этого я… должен вернуться к себе домой. А у меня, — он бледнеет и слабеет на глазах, — кажется, жар. Для русалов это опасно. И кровь… она всё ещё идёт.

Люба соскакивает с кровати, как ужаленная.

Повалялась немного — и хватит.

— Что, почему? Воды ведь достаточно и ты поел! Что ещё сделать? Может, холоднее, что бы было? А раны, если они у тебя не заживают, попробуем зашить? Там есть несколько глубоких. А таблетки тебе подойдут наши, интересно? Я просто боюсь хуже сделать.

— Не знаю, я думал, должно стать лучше, но… удар был силён… Попробуй. Делай, что считаешь нужным, — опускается он на дно. — Любовь.

Ну вот, правильно Любовь. Туда же, значит, и сострадание и любимая работа прямо на курорте, более чем сверхурочно. Что поделать, если такое имя? Нужно его отрабатывать.

Обещанные богатства, кстати, Любу никак не прельщают. Нет в ней тяги к деньгам. Хочется просто спокойной и счастливой жизни.

Она носится с его королевско-морским величеством целый день. Грабит аптеки и супермаркеты (подозрительно быстро он съел целую курицу, прожорливый, болезный, морской гад). Вытирает воду, даже достаёт б/у-шный увлажнитель воздуха. Зубной нитью зашивает раны, параллельно рассказывает о мире людей, потому что сведения Арктура, мягко говоря, устарели…

За верхушкой айсберга наблюдает напряжённая Анита. И даже застукивает Любу в коридоре.

— Слушайте, — выдыхает она, — хоть ресепшен и далеко от вас, я всё равно постоянно слышу какой-то писк. У вас там телевизор сломался? Что это такое? Сигнализация вроде не шалит. Почему не жалуетесь? Давайте мастера вызовем. Гости все днём на море, но к ночи будут возвращаться, не смогут спать из-за ваших… помех.

— Но я не понимаю, о чём вы, — отмахивается Люба, — я ничего не слышу. Наверное, у кого-то другого.

Анита качает головой.

— Ну, смотрите. Спрошу ещё потом у ваших соседей.

— Х-хорошо.

Она заходит в номер, закрывается и подходит к своему пациенту, залеченному всем, что только возможно.

— Что за звуки, ты не слышал? Это от тебя что-то? Как себя чувствуешь?

Он улыбается ей слабо, болезненно, но светло и расслабленно.

— Лучше. Намного лучше, Любовь, — и разрешает: — Ты можешь отдохнуть. Уже поздно. Для людей.

Люба решает не придираться к словам и тону, слишком устала для этого.

— Я больше ничем не могу помочь? Кстати, рыбу твою выпустила, будь она неладна. Я со всем этим даже сказать не успела... Но больше не делай так. Ты должен быть как можно тише и незаметнее. Никаких выкрутасов!

Он кивает и уходит под воду с головой, только хвосту всё ещё тесно и он свисает к полу, опасно наклоняя край бассейна.

С широкого, красивого плавника струйками стекает вода.

Маринка звонила, сказала, что останется на ночь на каком-то островке в палатке. Так что можно не опасаться, что кто-нибудь начнёт ломиться, и сходить в душ.

Снова лишь под струями воды Люба вспоминает про бусы.

Что ж такое, зачарованные они, что ли?

В лавку стучаться уже поздно в любом случае, да и оставлять сейчас Арктура — идея тревожная.

Люба, должно быть, из-за усталости, заморачивается уже не так сильно, как вчера, а потому вполне себе наслаждается горячей водой.

Она выходит в комнату с влажными волосами и в белой ночнушке.

Арктура не видно, заснул, наверное.

Хорошо, потому что ей самой ложиться спать жутковато, хоть и хочется.

Помогать — одно дело.

А настолько доверять, чтобы смыкать глаз в присутствии морского гада — другое.

Мало ли чего можно ждать от русала? Проголодается ночью и полезет к ней, шандарахнет своим хвостом… И всё, поминай, как звали.

А звали Любовь.

Доверять и помогать надо, и даже вне зависимости от наличия плавников (акулы не в счёт!), но осторожность тоже не помешает.

Люба достаёт из сумки ножик и кладёт под подушку.

А примерно через час в темноте, вяло разбавляемой тусклым лунным светом, раздаётся тихий, хрустальный всплеск воды. И вначале едва заметный, но всё нарастающий звук пения.

Русал не спит.

По ночам такие, как он, и вовсе спят редко.

Он поёт чарующим голосом на незнакомом для Любы языке, но при этом понятно, о чём песня (а песня, как музыка…). О бескрайних берегах, чёрных водах, родном доме и небе, что полно звёзд, которые отражаются в океане и пронзают его своим светом, как тысяча стрел.

Русал поёт и всё прочее словно исчезает. И мелодия убаюкивает и качает Любу словно на волнах…

Она поддаётся этим странным чарам, но сквозь них до её слуха, где-то на кромке воды, доносятся стуки и визги.

— Любовь! Что у вас случилось! Откройте дверь!

Русал замолкает и, будто его спугнули, резко опускается на дно, подняв шквал брызг, что доходят даже до Любиной кровати.

— Ай, чёрт, кого это нелёгкая принесла? — слова выпадают сами собой сквозь зевки, дрёму с себя снять сложно, но Люба пытается вылезти из неё, словно из кокона.

В итоге она сползает ногами вперёд с кровати, оставляя позади бусы и скомканное одеяло.

И оказывается на мокром полу.

Вкус солёной воды, отдающей копчёностями, её отрезвляет.

— Что происходит? — уже чётче бросает она вопрос в пустоту.

— Любовь! — в голосе Аниты отчётливо можно разобрать истеричные нотки. — Я вынуждена вас попросить открыть дверь.

Что ж… Она приоткрывает её. Заспанная, взлохмаченная, с синяками под глазами и в промокшей ночнушке.

— Что такое… Я ведь спала.

За Анитой суетится женщина из соседнего номера. Невысокая, с проседью в кучерявых коротких волосах, в очках и халате.

— Телевизор выключите! Людям спать не даёте! А у меня ребёнок!

«Ребёнок», в виде парня лет пятнадцати, топчется у стены позади всех. Видимо, просто из любопытства. И имеет вид такой, будто не нечто мифическое разбудило его, а сама эта женщина.

— Я вообще не смотрю телевизор, — возражает Люба, — ни разу его не включала. И я ничего не слышала. Не понимаю, — пытается повысить голос, чтобы казаться рассерженной, — на каких основаниях вы вытащили меня из постели!

Анита качает головой, будто бы с осуждением.

— Позвольте мне пройти в номер, посмотреть, может быть, что-то вышло из строя?

— Нет, всё в порядке. Проверьте других. Я ведь уже сказала, что ничего не слышала.

— И я ничего не слышал, — встревает парень, но Любина соседка лишь цокает на него и выступает вперёд.

— А что это было тогда? Прямо у меня за стенкой. Я чуть не оглохла! И пару раз ещё днём слышала. И постоянно, не знаю, будто бы вы там плещетесь! Может, — обращается она уже к Аните, — её душ с моей стороны находится? Это возможно? Безобразие!

— Нет, не находится, и у нас обычно никто на звукоизоляцию не жаловался, — она тупит взгляд, обдумывая ситуацию, сама сонная, уставшая.

Любе становится очень жаль. Она понимает, что дело скорее всего в русале, но почему тогда сама ничего не слышит?

— Слушайте, может быть, это что-то на улице? Я не буду ругаться, если мне сейчас дадут выспаться, — даже ласково предлагает она.

Но Аните не хочется рисковать, если что-то не так, у неё вычтут это «не так» из зарплаты.

— Позвольте, всё-таки, мне проверить, — тянет она.

Люба встаёт на стражу дверного проёма и качает головой.

— Свяжитесь с управляющим. С директором. Хочу это обсудить.

— Но уже поздно, по всем вопросам можно обратиться после десяти утра.

— Тогда о чём может идти речь? — Люба едва ли не кричит на них. — В кое-то веки решила устроить себя отпуск! Что за ужасное место!

Роман останавливается позади них. Тихо спрашивает у парнишки, что за дела, и протискивается к Любе.

— Милая, что такое? Я вернулся, принёс, что надо. Эм… — окидывает остальных недоумённым взглядом. — Всё в порядке? У нас дела вообще-то… — и порывается, потеснив Любу, закрыть перед ними дверь.

Соседка задыхается от возмущения и ждёт от Аниты действий.

Люба от неожиданности пропускает его. Дверь за ними захлопывается.

Гости вроде по отдельности приехали, значит, может быть два разных отзыва. Не хватало ещё устраивать настолько масштабный скандал! И всё в её смену, как обычно!

Анита вздыхает и переводит взгляд на женщину.

— У нас нет ничего, что может издавать такие звуки, возможно, на улице что-то. Я скажу охраннику проверить периметр. Но если ещё услышите… Скажите мне, я приму меры. И, конечно, в качестве извинения за неудобства, мы организуем для вас бесплатные завтраки.

Роман же улыбается Любе, в полумраке глаза его блестят, он пытается пройти дальше.

— Ну, что тут у тебя? Классно я придумал?

Она, как Маринку недавно, прижимает его к стене за плечи. Ещё чего не хватало!

— Какого морского конька? — выдаёт Люба и усмехается своим же словам. — Постой тут немного, не смотри по сторонам. Свет не включай. Пусть они разойдутся, тогда пойдёшь.

— Любовник? Метла, ведьма? НЛО? — усмехается он, но попыток пройти не предпринимает. — А-а, — тянет вдруг, — знаю. Трусики! Точно трусики. И бардак, — заключает Рома совсем уж довольным голосом.

— Обалдел!

Она… снова отвешивает ему оплеуху. Правда, не сильно. И сама пугается. Будто бы уже выработалась неподконтрольная привычка бить его по лицу. Ужасно…

— Прости! Тебе больно?

Он хватается за щёку и отвечает уже обиженно, с растерянностью.

— Ну, так… Нет. Я ведь… пошутил просто. Всё… у тебя всё нормально?

Она кладёт руку ему на грудь.

— Прости, не нужно было… Всё нормально, я спала, меня разбудили. А ты чего здесь?

— За водой шёл. А ты… почему мокрая, кстати? — чувствует он, но для верности пытается проверить.

Проверить, не облапать её!

— Да что ты делаешь!

Тут ему прилетает уже кулаком по груди.

— Хватит пить по ночам!

— Ай! — он бы отступил, да некуда. — Но пить полезно.

— Вроде все уже разошлись.

Она приоткрывает дверь.

— Уходи!

— Завтра вечером прогуляемся? Или не уйду! — упирается он.

Люба бы закричала на него, только вот ругаться с соседкой ещё раз не хочется.

— Ты ведь. Мне. Сказал. Что. Отстанешь!

— Но разве это не обнулилось только что? Или мне не подходить, но подходить, только если нужно тебе? Нечестно.

— Я не просила заваливаться ко мне в номер, имей совесть!

— Выйти и сказать им, что у тебя тут и правда что-то не так? — и тут же оправдывается: — Я не стану, я шучу! Просто… Дай мне шанс доказать, что я нормальный.

Люба выходит в коридор и закрывает за собой дверь. Поплотнее.

— Что это вообще значит — нормальный?

— Не такой козёл, как ты думаешь.

Она хмурится.

— Это-то и бесит. Даже если не козёл — ну и что теперь? Что мне, в твои объятья прыгать?

Рома тяжело вздыхает.

— Да при чём здесь это то? Просто прошу за твоё спасение одну прогулку у моря.

Люба кивает.

— Для чего?

— Общения. Доброй ночи, Люба, — и ждёт, чтобы она ушла первой.

Но она даже и не думает это делать. Складывает руки на груди, супится.

— Хорошо. Одна прогулка. А дальше что?

— Мне то откуда знать? Просто пообщаемся. Что не так то?

— Потом отстанешь от меня?

— Наверное. Может и правда, — тянет он, — ничего не выйдет из этого…

Люба усмехается.

— А я тебе о чём? Конечно, не выйдет. Я более чем уверена. Обычно сразу понятно — нравится человек или нет. Для этого не на какие прогулки, милый мой, идти не надо.

— Ну, посмотрим. Вообще, изначально я на тебя…

«Поспорил». Но вряд ли признание сейчас сыграет ему на руку, и Рома исправляется:

— Особо и не смотрел даже. Но потом ты стала мне интересна. Но я не знаю, с какой стороны к тебе подступиться. Ты вечно слышишь какой-то подтекст… Девушки, — закатывает он глаза.

И в этот момент со стороны Любиного номера раздаётся бьющий по ушам звук. Действительно чем-то отдалённо напоминающий пожарную сигнализацию. Или то, что издают летучие мыши, нечто похожее на ультразвук, если бы его могли слышать люди.

— Ай! Ты это слышал, да? — Люба переводит на Рому жгучий взгляд.

— Угу… Это из-за этого все шум подняли?

— Не знаю. Мне пора.

И она закрывается в номере.

Русал лежит на дне бассейна и не шевелится. Даже вода не идёт рябью.

Люба включает свет, садится на кровать и… вытаскивает из-под подушки нож.

— Что. Это. Было.

Русал поднимается, смотрит на неё и снова опускается на дно, где сворачивается кольцом.

— Устал я, спать буду, утро скоро. Спасибо тебе, Любовь.

— Что это за звук был? Я тебе говорила же сидеть тихо? Каким вообще местом ты его издаёшь?

— Больше я не доставлю проблем. Видишь, какая ровная вода? — отзывается он с булькающим звуком со дна.

Звучит правда, отчего-то, совсем не так чисто и ясно, как ещё днём.

Русал продолжает:

— Спи спокойно.

И как это понимать? Почему просто нельзя ей всё рассказать про этот звук, от которого все мучились целый день, а она услышала только сейчас?

И теперь ей ложится в напряжении, ожидая очередной подставы?

А если у неё обнаружат в номере мужика с хвостом, что тогда скажут?

— Почему бы тебе не вести себя по-человечески, раз ты среди людей? — начинает она, но тяжёлый разговор прерывает телефонный звонок.

Маринка.

— Да. Что-то случилось?

«У бывшего там что-то с работой или с кем-то, я так и не поняла. Но факт в том, что малой мой уже на самолёте, сюда летит. Прикинь, он его одного отправил! Точнее, договорился со знакомым каким-то, который его потом и на такси посадит, чтобы малой доехал. До отеля… А я тут, на островке. Лодка не заводится. Люб, выручай, встреть его и посиди с ним, а?».

А что, тут разве могут быть варианты?

— Конечно. Так его до отеля довезут? Когда, во сколько встречать?

«Через часа два жди. Малой если капризничать будет, скажи, мама не вернётся, если не успокоится!»

— Не буду я этого говорить! Лучше ты мне скажи, что ещё за остров, с кем ты там, всё в порядке?

«С друзьями, позавчера познакомилась. Да, всё хорошо. Тут два парня и сестра одного из них. Приличные люди. Просто лодка заглохла».

Люба качает головой.

— Если что-то будет странное, лучше сразу беги, поняла? Хоть имена мне их скажи и как выглядят.

«Дмитрий Сергеевич, ему лет сорок, Вадим, красавчик, и Люсенька. И куда я побегу, тут  от берега далеко всё. Островок же!»

— Так плыви, Маринк, плыви! А я буду ждать Алёшку, ладно уж.

«Спасибо! — радуется она. — Ты лучшая».

Арктур не подаёт признаки жизни, сна больше не предвидится, так что Люба решает прогуляться, пока рядом нет мелкого.

На глаза попадаются бусы. Нужно их вернуть. Как-нибудь. Хотя бы попытаться.

И забрать свою книгу. Она как раз могла бы дождаться Алёшку, читая наверняка огненный финал и потягивая бодрящий кофе.

План хороший.

Настроение только ползёт вверх, когда за ресепшеном никого не оказывается. Анита наверняка дремлет в своей коморке, так что о внезапной проверке номера, пока Любы нет, можно не волноваться.

Лавка по-прежнему закрыта, рядом ни души, но Люба пробует постучать и тихонько позвать:

— Тут кто-нибудь есть?

Нужно было заглянуть днём, проверить, правда ли карлица могла вот так бросить всё и уехать, но ей было совершенно не до того.

Не каждый день на голову сваливается мускулистый русалий король.

Ничего не добившись, Люба прислоняется лбом к стеклу с тоской в голубых глазах.

И замечает трещину в стене шириной с два пальца. Сквозную.

Уголок губ ползёт вверх. Она с трудом, но просовывает жемчужные бусы.

— Всё. Теперь долг уплачен. Я не воровка.

Можно было бы, конечно, и за ручку двери подёргать, как Марина, но…

Почему-то только сейчас она вспоминает про жуткий голос, звучавший будто из самой лавки, мигом отшатывается и спешит назад, в отель.

Арктур уже не спит, и пол весь залит водой, будто он выбирался из единорога, пока Любы не было на месте.

— Привет, — говорит он, обаятельно улыбаясь.

Но по ушам Любови бьёт нечто, что скорее не слышишь, а чувствуешь (и уже не удивительно, почему ночью из-за этого подняли шум).

— Хм… — звучит в следующую секунду, и русал уходит с головой под воду.

Оттуда его уже слышно. Более-менее. Правда из-за воды разобрать слова выходит с трудом:

— А где? Куда дела?

Оглушённая всё ещё, Люба с болью смотрит на лужи с водой и принимается их вытирать, одновременно отчитывая Арктура:

— То есть ты всё время так говорил? Так тебя слышали другие? И ты об этом знал и не сказал мне? Нас же могут выгнать! Если тебя увидят, то сдадут на опыты, ты вообще это понимаешь? У нас принято уничтожать всё странное и выбивающее из нормы!

— У нас, — насмешливо… и неразборчиво звучит из-под воды. — Я здесь тоже. Мой народ может приходить. Мог бы, если бы мой дед ещё не запретил… А люди присвоили себе этот мир! Бусы где? Чем ближе они к тебе, тем проще нам говорить.

— Бусы? — переспрашивает она. — Дело было в тех бусах? Они у меня оказались случайно, и я их уже вернула!

— Кому, куда? Иди и забери!

Люба заканчивает с избавлением соседей снизу от воды, садится на пол рядом с бассейном и запускает в воду руку, будто чтобы что-то нащупать.

— Тогда это будет воровством. Я не могу. Ты мне лучше скажи, почему ты не удосужился сообщить, что это ценный артефакт, а?

— Думал, ты знаешь. И нет, не будет, я разрешаю тебе, — звучит уверенно и властно. — Это связано с морем, — всё же поясняет он. — Разрешаю. Ступай… Мне большого труда стоит говорить так, чтобы ты меня понимала сквозь воду и слышала… приемлемо.

И он вдруг целует её запястье.

Она с опаской убирает руку.

— Даже если я верну бусы каким-то образом, тебе нельзя будет говорить со мной не через воду. Соседи волнуются. Петь тем более нельзя!

— Я понял, — звучит снисходительно и сдержанно. — Всё равно лег…

Последнее слово почти полностью заглушается бульканьем.

— А если их на тебя надеть? — вдруг приходит в голову мысль.

— Мож…но прове…

— Ладно-ладно, поняла. Только не подведи меня и не нужно разводить мокроту. Будь поаккуратнее.

Хотя она уже выяснила, что ему что-либо без толку говорить, а потому понастелила тряпок у единорога.

— Отсыпайся, — шепчет хмуро. — Вот же ж задачка…

Тащить ребёнка в свой номер ни в коем случае нельзя, когда там русал в единороге!

До сих пор его поцелуй приятным касанием пульсирует на нежном запястье. Но об этом лучше не задумываться. Совсем.

Люба долго общается с откровенно психующей к концу смены Анитой. Приходится звонить Марине, чтобы она подтвердила, что подруге можно отдавать ключи. Алёшке нужно где-то находиться. Но не у неё, нет. У неё на русалочьем сленге в номере везде трусы валяются. Широкие такие, бугристые и чешуйчатые!

Со скрипом Анита всё же отдала ключи и принесла чашку кофе. Как раз к этому времени подвезли канючащего Алёшку. Он умудрился соскучиться по матери.

— Она очень хотела тебя встретить, милый, но лодка сломалась, но она совсем скоро приедет. Ты как? Устал, наверное? Спать хочешь?

Он мотает своей светленькой головкой, волосы у него, ну точно золотистая рожь, смотрит исподлобья синими глазищами и кривит губы. Ещё поди расплачется!

— Не устал, скорее спать устал. Поехали к маме, тёть Люба!

В ответ усталый вздох.

Но Люба быстро берёт себя в руки и улыбается.

— Давай позавтракаем для начала. Будешь английский завтрак?

— А это как?

Люба одаривает его улыбкой и пожимает плечом.

— Что-то вроде жареной сосиски, жареной картошки, яичницы и фасоли сверху.

Она запускает пальцы в его волосы.

— Еда для настоящих мужчин!

— Ого, — тянет он с предвкушением. — Звучит так, будто это очень много и сытно, и правда для мужчин. Для таких, как я, — кивает он. — Хорошо, давай. А потом к маме?

Люба заказывает завтрак и отводит Алёшку на террасу.

— Я же тебе объяснила, что она сама приедет через несколько часов. Понимаешь?

— Ага, — отзывается он расстроенно. — Но мне скучно. А когда кого-то ждёшь, время идёт медленно.

— А ты вообще не смотришь по сторонам?

Люба благородит официанта и пододвигает к Алёше тарелку с плотным завтраком.

— Мы ведь на курорте. Тут интересно. Приятного аппетита!

— Спасибо, — он принимается за еду, спешно и причмокивая, глядя вокруг таким взглядом, будто еду эту у него могут забрать. — Ну, — говорит Алёша, пытаясь прожевать очередной кусок, — идём?

— Куда? — приподнимает она бровь. — И ты бы это… жевал получше.

Сама она тоже ест, а то с такими приключениями начнутся обмороки.

Вот тебе и отпуск. Вот тебе и первоморье…

Алёша крутится на стуле, принимаясь жевать активнее, и вдруг с этого же стула плюхается на пол.

Ножка оказалась расшатанной.

— Ой… — ударяется он лбом о край стола. — Упал, — и с трудом проглатывает еду.

Любе самой больно становится при взгляде на него, но виду она не подаёт. А то испугает ещё, будет реветь…

— Дай посмотреть, — приподнимает его голову за подбородок.

Алёшка всхлипывает.

— Болит лоб. Страшно там? Что, сотрясение? — делает он большие глаза. — Что тут за стулья такие? Я не виноват, что такие стулья.

— Просто царапина. Пройдём мимо аптеки, куплю тебе спирта. Хорошо?

— Говорят, это вредно. Дядя Боря постоянно покупал. Ну, сосед наш, помнишь?

Люба ведёт его за руку к узким улочкам, где в одной стороне и аптека, и сувенирная лавка, и набережная.

— Ну что ж, тогда куплю перекись. Как ты проводил время с папой?

— Да так, — пожимает он плечами. — Катался с ним на машине, пазлы собирал и смотрел мультики. А ещё он мне порулить дал, но совсем чуть-чуть. Но вообще он не любит играть со мной. Мне каждый раз просить приходилось. Но зато он мне пообещал телефон купить. Круто, да?

Люба едва заметно качает головой, но ничего не говорит.

Спустя уже десять минут она обрабатывает ему царапинку и наклеивает на лоб пластырь с Человеком-Пауком.

— А теперь, вот тебе двести рублей, видишь ту тележку? Можешь купить мороженое. А я зайду в лавку, хорошо?

Ей бы попытаться как-то вернуть себе бусы, но так, чтобы Алёшка не видел. А то ещё подумает неизвестно что, в памяти это отложится и вырастит бандитом.

Он энергично кивает, так, словно задался целью проверить, не отвалится ли пластырь. Берёт деньги и бежит за мороженым.

— Я быстро, тёть Люб!

— Хорошо.

Лавка снова закрыта. Но, может, можно подёргать ручку, как Маринка делала?

Боже, сначала она пытается разделить русалий хвост и самого русала, потом кидается артефактами, а теперь ещё и ворует с риском навсегда испортить чужого ребёнка!

Где-то внутри она чувствует холодок. Словно кто-то дует на стержень, тот самый, который символизирует стойкий характер.

Русалки. Существуют.

— И они мужчины! — ужасается Люба.

У неё ведь не было времени как следует это обдумать, нужно было мчаться вперёд, спасать, рисковать собой…

— И, возможно, человечеством, — шепчет она, на мгновение усомнившись в том, что делает.

Но поцелуй всё ещё чувствуется на коже. Заколдовали её, что ли?

Лавка всё равно заброшенная, карлица действительно уехала, и судя по её реакции на непогоду и бусам — она как-то со всем связана.

Интересно.

Люба, воровато оглядываясь, дёргает за ручку двери.

***

Афина в чёрном балахоне замирает на углу. В этой спешке она забыла пару важных вещиц, которые нигде больше не достать, кроме как в её закромах. Да и погода проясняется. И если море взбаламутилось по её душу, то искать здесь уже перестали. Ложная тревога?

Тогда почему ей всё думается об Арктуре?

Она замечает ту самую девушку у двери и ухмыляется, но тут же сердце пропускает удар, когда в поле зрения попадает и пшеничноголовый мальчишка.

Просто идеальный для того, чтобы его съесть!

Будь неладна ведьминская натура, она давно с этим завязала и больше не собирается…

— Привет, — ноги сами ведут к нему, — мальчик.

Он держит в руках два мороженых, одно клубничное, другое шоколадное с орешками, и дико жалеет о своём выборе. Потому что какое именно отдать тёте Любе, не знает.

Алёша поднимает… нет, направляет взгляд на маленькую женщину и кивает ей.

Надо же, фея, что ли? Красивая, странноватая, миниатюрная. Только крыльев не хватает за спиной. Она ненамного выше Алёшки!

Ну ладно, выше, но он просто самый маленький среди детей в своей группе.

Однако незнакомка всё равно непохожа на взрослую. Или как сказать правильно?

Он настолько задумывается об этом, что шарик шоколадного мороженого падает на асфальт и разбивается в лепёшку.

И Алёша, понимая, что хотел съесть именно его, всхлипывает:

— Привет.

— Какой же ты неуклюжий! — Афина улыбается. — Хочешь, я отведу тебя в страну мороженого?! Где даже дома из мороженого? И мороженые реки и мороженые лодочки. Идём со мной, — она протягивает ему руку.

На небольшой ладони виднеется родимое пятно, похожее на звезду.

Алёшка замечает его, и только поэтому берёт её за руку. Чтобы повертеть ладонь странной незнакомки и так и сяк. И поднять на неё пытливый, строгий взгляд синих, как море, глаз.

— Татуировки, это нехорошо. Мама так говорит. И тётя Люба, тоже. Я Алёша. А ты? И вот, — кивает в сторону тележки с мороженым. — Можно здесь.

— Это не татуировки, это ключ к стране мороженого, милый мальчик, ты будешь просто мальчиком в моих глазах, волосы у тебя прекрасные… — она вздыхает мечтательно и тянет его за собой. — Здесь еда не та! Ты удивишься, какой она бывает… живой!

— Разве можно есть живую еду? — морщится он, и сам не замечает, как уходит за ней всё дальше. — Если бы со мной говорила булочка, например, — лижет он клубничный шарик мороженого, — я бы не смог её съесть. И это мороженое бы меня пугало. Знаешь почему? Потому что я его лизну, а оно меня за язык схватит. Жутко очень. Хочешь? — предлагает ей. — Оно тоже вкусное. А ты меня потом угостишь шоколадным. Угостишь же?

— Конечно, там, куда я тебя веду, будет всё, что захочешь. Вечно, вечно, вечно… — эхом отдаются её слова.

Дверь поддаётся со скрежетом. Странно, что никто ещё ничего не вынес, одна она такая что ли?

Такая… с русалом в единороге и курортным Романом напротив?

— ОПЯТЬ ТЫ, ЖРИЦА ЛЮБВИ! — громыхает голос.

Ей уже кажется, что это всё записанные фразы, но про любовь-то как совпало!

Она вскрикивает, но хватает бусы, что лежат нетронутые, на том же месте. И выбегает из лавки, словно ужаленная. Тяжело дышит, хватается за сердце, роется в… сумочке, достаёт последние три тысячи из тех, что можно было тратить, швыряет за порог и ищет глазами Алёшку.

Он оказывается на другом конце улицы с…

— Сссс, — срывается с места Люба. — Эй, куда!

Алёшка её не слышит, зато слегка замедляет шаг, сообразив, что его куда-то уводит незнакомка.

— А… надо тёте Любе сказать, — лепечет он, чувствуя подбирающийся к сердцу страх.

— Да, знаю я твою эту тётю! Не отдалась она морю в детстве, теперь бегает тут как сумасшедшая среди людей! Между мирами. Зачем её спрашивать, дурную? Идём, быстрее…

— Не отдалась, это как? — морщится он, пытаясь понять о чём речь. — Типа… не отдала… что?

Афина замечает предмет разговора. Да, именно что предмет, раз не уплыла из Саратова в своё время! И сворачивает с Алёшкой за угол.

На ходу продолжая заговаривать мальчишке зубы:

— Есть такой обряд, как дань морскому королю. Или царю. Или даже богу. По-разному называют, но не суть. Среди людей иногда рождаются дети, которые могут жить как на суше, так и в море. И метка у них морская обязательно будет. В виде родимого пятна необычной формы. По ней родители и должны понять, что их ребёнок — дань повиновения морям. Они обязаны оставить дитя у воды, чтобы верховная ведьма забрала и отдала королю. Такие дети всегда были на особом счету. Но ты, наверное, не слышал об этом ничего… Связь этого мира с миром, где есть место магии, с каждым годом становится всё слабее. Лишь единицы верят в русалок и ещё рассказывают о них сказки.

Несмотря на то, что они бегут быстро, речь её плавная и приятная уху, словно журчание воды.

Но Алёша вдруг упирается пятками и останавливается, поворачивая назад. А так как незнакомка руки его не отпускает, то он пытается тянуть её за собой.

— Мне нельзя уходить без спроса. Даже за сказками. И мороженое уже рас… таяло, — роняет он огорчённо, когда и клубничное плюхается об асфальт. — Ну вот…

Афина качает головой и тянет его за собой на крутую, неприметную тропку, ведущую от лавочек прямо к морскому берегу.

— Слушай сказку дальше, непослушник!

Люба едва продирается сквозь будто бы замедлившиеся время, бусы на её шее гремят змеями, хотя маленькие, возможно, и не настоящие вовсе жемчужинки, не должны издавать такой звук.

— Что здесь происходит? — кричит она. — Отпустите мальчика!

— Сама воровка! — прожигает карлица её взглядом синих глаз. — Бусы мои стащила, да как умудрилась, чтобы я не заметила!

— Да я и сама не заметила! — возражает Люба, которую эта тема очень сильно задевает. — Ребёнок здесь при чём?!

— Я здесь при чём? — вторит ей Алёша и… кусает со всей силы своих молочных зубов карлицу за руку.

Она вскрикивает скорее от неожиданности и крепко прижимает его к себе.

— Хорошенький, — шепчет, — маленький, молочный ещё, но большой, есть где разгуляться, волосёнки светленькие, люблю блондинов, глазки вкусненькие…

Люба кривится, наблюдая за этим. Карлица ухмыляется.

— Ладно, отдам тебе бусы взамен на ребёнка, так уж и быть!

Алёшка всхлипывает, но уже не отбивается. Слишком странно всё, и это заставляет пугаться ещё сильнее.

— Эм, — пытается подобрать он обращение к незнакомке, — феечка? Пусти…

— Я Афина! — она, будто чтобы успокоить ребёнка, принимается гладить его по животу.

— Кто ты такая? Зачем тебе мальчик и как ты связана с… ты знаешь, с чем! — не решается Люба сказать о русалках при Алёшке.

Ещё чокнется, а будто её одной мало!

— Афина, так Афина, — не спорит Алёша. — Но тебя уже видели, пусти! Знаешь сколько…

Как же это заумное слово называется?

— Сколько за… Кибеник. Киднепик… Ки… За похищение детей, короче, тебе светит? Мой папа милиционер!

Точнее, друг его папы, а папа так, просто как-то связан с этим. И бизнес у него ещё. Но какая разница, правда?

У карлицы глаза сиреневеют от гнева!

— А я ведьма семи морей, — раздаётся жуткий шёпот, будто сам ветер озвучивает её мысли, а над ними сгущаются тучи, — проводник между миром магии и людьми, сестра Морского Короля, подруга ветра и дождя…

— А дальше рифму не нашла! — будто продолжает за ней Алёша, хотя у самого сердце замирает от страха и будто обдаётся кипятком.

Или то не сердце?

Он коротко икает, а затем слишком плотный завтрак с примесью мороженого выходит прямо под ноги ведьмы.

— Видимо, — бормочет Алёшка, — всё-таки не мужчина ещё…

Ошиблась тётя Люба, не нужно было для настоящих мужчин завтрак брать.

И глаза начинает щипать от слёз. Обидно. Очень обидно. Не мужчина!

— Нет, не ребёнок! — будто вторит ему Афина. — Плохой завтрак, нездоровый!

Глаза её снова становятся яркими и синими, как само море.

— Но это всё в прошлом, — добавляет она, — теперь я обычная торговка ракушками! Привычки старые дают о себе знать…

Она отшатывается от Алёшки, и его берёт на себя Люба:

— Как ты? Это от волнения так? Мы сейчас же пойдём в участок писать заявление! Как можно так пугать ребёнка?

— Всё нормально, — жалобно говорит ей Алёша, — просто переел. И теперь снова голодный. Мороженого бы… — и здесь он начинает реветь. — Мороженое упало. Упало всё. И моё, и твоё!

— Ну, перестань, тебе теперь попить бы, и есть впредь аккуратнее!

Люба приглаживает его волосы и переводит взгляд на карлицу.

— И что мы с вами делать будем? Сколько, кстати, бусы стоили? Я оставила вам три тысячи. Где-то на полу.

Афина улыбается:

— Столько и стоили! Со скидкой!

Люба щурится.

— Меньше, что ли?

— Да нет, говорю же…

— Сколько?

— Полторы.

Светлые брови неумолимо ползут вверх.

— За магические бусы?

— Да не магические они, просто… Ну да, для тебя магические, в принципе. Но ты ж не возьмёшь наценку за это?! Здесь люди чёрные, про это и не слышали...

— А ракушки по пятьсот рублей?

— Ракушки всем нравятся. Не знаю почему.

— Дорого за ракушки, — будто со знанием дела встревает Алёша в разговор, и начинает плакать с новой силой. — А я хочу ракушку. И мороженое. Но всё упало. У меня упало. И я не мужчина! И папа не милиционер. И мамы нету, — последнее он протянул как можно более жалобно и долго, и принялся кулачками вытирать слёзы.

— Ну, упало и упало, Алёш, что ты разорался-то? — начинает Люба, но быстро обрывает себя. — Скоро Марина приедет, и мороженое тебе купит, и ты мужчина и папа у тебя даже лучше, чем милиционер. Ты просто съел слишком быстро, сам говоришь. Настоящие мужчины жуют, и тогда у них ничего не падает! Ты даже такой красивой даме понравился, гордись!

Он всхлипывает, разглядывает ведьму и немного успокаивается.

— Понравился? — спрашивает у неё. — Очень?

— Ты пробудил во мне молодость, — шепчет она с такой живостью в голосе, будто хочет ему что-то продать.

Алёша поднимает на Любу вопросительный взгляд.

— Это значит, да?

— Наверное.

Она не знает, как бы поговорить с карлицей так, чтобы Алёша не застал ещё больше странностей.

Хотя он даже сейчас особо не задаётся вопросами, слишком впечатлился тем, что не мужчина.

Дети.

Рома точно такой же.

— Нам нужно с вами поговорить, — шепчет она Афине.

— Продалась морю и теперь хочешь сдать меня? Римфорд что-то тебе обещал за мою поимку?

— Что? — у Любы от этих имён голова кругом идёт. — Нет, я никому не продавалась!

— Да, — подходит к ней ближе карлица, — вижу, метка ещё не активирована.

Алёшка и правда будто не слышит их, обнимает Любу за руку, и сверлит ведьму взглядом. И несмотря ни на что, спрашивает у неё:

— Идём за ракушкой?

— Я думаю за неудобства тётушка Афина даст тебе столько ракушек, сколько ты захочешь, — кивает Люба, умиляясь тому, что предпочтения у них с матерью одинаковые, — идёмте, у меня помимо вас ещё много дел.

***

Прежде чем сдать смену, Анита не выдерживает и достаёт запасные ключи от номера этой странной девицы. Пусть её и не было на месте, но она слышала от горничных, что та ушла с мальчишкой гулять после завтрака.

Нужно проверить номер и выяснить, есть ли какие-нибудь проблемы.

Ей нельзя терять работу, штрафы получать нельзя тоже.

— Ой, ну почему же опять в мою смену… — она улучает момент, оставляет горничную за ресепшеном, бежит по лестнице, сворачивает в коридор и замирает у двери.

— Любовь, вы здесь! Мне срочно нужно войти! Я открываю дверь!

***

Ему снится родная темнота и огни в ней, которые ледяную тьму эту не разгоняют, а лишь раскрашивают.

Снится родное Дно. И отблеск драгоценных камней. И золотые пики дворца. И разноцветные плавники местных красавиц. Чем радужнее и прозрачнее хвост в основании, тем красивее. Чем длиннее и эластичнее плавники, тем лучше.

У Любы хвост огненный, и плавники, словно юбки у людей на суше… Это очень красиво. И волосы в воде, словно распускающийся светлый цветок. И голос чарующий, вода так откликается на него!

Арктур тянет к ней руку, удивляясь тому, что она здесь, в его родной бездне.

И вдруг слышит шаги…

«Любовь вернулась» — проносится у него в голове и он открывает мерцающие глаза.

И тут же понимает, что это не она. Звук шагов другой. И голос, кажется, звучал вовсе не её. И скрежещет что-то в замке двери…

Арктур опускается на дно. Хвосту тесно. Пол весь в лужах. Он вновь поднимается с громким всплеском, не зная, что делать, и решается на отчаянный шаг…