Глава семнадцатая МАРГОША

«Так мы и стояли втроём, обнявшись, и вместе плакали…»

В июле 1942 года Русланова и генерал Крюков расписались.

Как только появилась пауза между концертами, Русланова поехала в Ташкент. Дочь генерала Крюкова, Маргарита, жила в эвакуации «с тётками».

О приезде Руслановой в Ташкент и своих ощущениях и впечатлениях детства Маргарита Владимировна Крюкова-Русланова вспоминает очень живо:

«Вскоре мама приехала в Ташкент, где я находилась в эвакуации с тётками. Как раз выдалась суровая для Ташкента зима. Тётки мне предложили, что пока у меня мама больна, пусть будет вторая мама. Мне понравилось: так хорошо! У всех одна мама, а у меня целых две. Вторая мама сразу меня к себе расположила, мы обнялись. Она мне сразу что-то смешное рассказала, сказку — это она умела. Ещё сказала такое: „Знаешь, Маргоша, вот так складывается жизнь, что мы теперь будем одной семьёй, одним домом, всегда вместе“. Нашла простые, сердечные слова, держалась очень естественно. И потом всю жизнь она была ко мне очень доброй, но и требовательной, во всём любила порядок, как и папа. В театральных мастерских какие-то тряпочки заказала красивые пошить для меня. Я никогда не боялась своих родителей, делилась с ними всеми секретами. Меня всегда выслушивали. Всегда разрешали, чтобы ко мне и девочки приходили, и мальчики. Мама говорила, что мальчишки в дружбе лучше девчонок. Когда я уже была взрослой, не успею прийти на работу, как раздаётся звонок — мама интересуется, дошла ли».

И далее:

«В Ташкенте было в то время много эвакуированных москвичей. Лидия Андреевна встретила там много знакомых, в том числе Марию Владимировну Миронову, у которой тяжело болел, кажется краснухой, ещё совсем маленький Андрей. Она подарила Марии Владимировне красный шерстяной башлык генерала, из которого что-то смастерили, и это помогло вылечить заболевшего Андрея. Много позже Мария Владимировна часто напоминала сыну: „Андрюша, помни: тебя спас генерал Крюков“. Мария Владимировна любила и высоко ценила талант Лидии Андреевны и называла её не иначе как „Шаляпин в юбке“. „Зачем ей выходить замуж за генерала? Она сама фельдмаршал!“ — любила повторять Мария Владимировна».

Первая жена генерала Крюкова Клавдия Ивановна умерла в 1940 году. Версия её гибели такова. Кто-то из знакомых жестоко пошутил, что, дескать, мужа её арестовали органы НКВД… Тогда многих брали. Арестовывали прямо на службе. Не поверить такому было трудно. У Клавдии Ивановны случилась истерика, в таком состоянии она хватила уксусной эссенции и вскоре умерла от отравления.

Маргарита Владимировна Крюкова-Русланова в одной из публикаций рассказывала:

«Моя первая мама Клавдия Ивановна умерла внезапно. Мы с папой возвращались из Финляндии, и я даже не знала, что в соседнем вагоне едет гроб. Мне долгое время твердили, что мама тяжело больна. Мне врали, что она в больнице. Я жила с папиными сёстрами, и когда я заявляла, что хочу к маме, то тётки развлекали как могли: и кукарекали, и мекали. Я такая была избалованная, что страшно. Папа, бедный, не знал, как меня развлечь. Он вообще был хорошим отцом и мужем, добрым от природы. Моим воспитанием занималась родная сестра папы — Клавдия Викторовна Былова, которая специально приехала из Москвы в Ленинград с младшим сыном. Через полгода началась война. Летом 1941-го папа отправился на Ленинградский фронт, он к тому времени был уже генералом. Папу перевели в корпус под Москву, а моя будущая мама приехала туда с фронтовой бригадой. Русланова — молодая женщина сорока двух лет, папа — вдовец сорока пяти. До войны Лидия Андреевна была много лет замужем за известным конферансье Михаилом Гаркави[52]. Перед началом войны они разошлись по-доброму, ничего не „распиливая“. Мы с Гаркави дружили: и папа, и я, он был вхож в дом. Он даже пытался устроить мою дочку в английскую школу. Мама позвонила ему, чтоб помог справиться с безобразием, что „Лидку в школу не берут“. Потом мы плюнули на ту школу и пошли в другую».

То, что при устройстве внучки в школу с углублённым изучением английского языка не хватило авторитета Руслановой и пришлось подключать пробивную силу самого известного конферансье страны, говорит о многом. Какие уж там звания и награды… Да, не умела дружить с сильными мира сего. Обычно такие проблемы решаются за несколько минут — один звонок из высокого кабинета, и не только что взяли бы ребёнка в школу, а ещё и опекали бы во всё время учёбы.

Весной 1943 года войска Центрального фронта генерал-полковника К. К. Рокоссовского (член Военного совета генерал-майор К. Ф. Телегин[53]), действуя в направлении Севск — Унеча, «с ближайшей задачей перерезать железную дорогу Брянск — Гомель», совместно с армиями Брянского и Западного фронтов должны были нанести удар по сходящимся направлениям на Смоленск и перехватить пути отхода ржевско-вяземской группировки противника. Однако войска, перебрасываемые из-под Сталинграда, не смогли в назначенные сроки прибыть в район боевых действий, и Севская наступательная операция штабом генерала Рокоссовского была фактически провалена. Немцы контратаковали крупными силами при поддержке танков и самоходной артиллерии из района Севска, опасно потеснили порядки 65-й и 70-й армий, ослабленных в сражении под Сталинградом, и угрожали прорывом и опасным выходом во фланг нашему фронту. 21 марта 1943 года Центральный фронт перешёл к обороне, оставил часть занятой территории и отошёл на рубежи, сформировавшие так называемый северный фас Курской дуги.

Отход войск фронта прикрывал 2-й гвардейский кавалерийский корпус генерала Крюкова. Участь кавалеристов была незавидной. Рокоссовскому нечем было закрыть пробиваемые противником бреши. Бросил свежий корпус.

Только в районе Севска при обороне города корпус потерял убитыми более 15 тысяч человек кавалеристов и лыжников. Командир 3-й гвардейской Кубанской дивизии генерал-майор М. Д. Ягодин в своём донесении писал: «…в полках уцелело по 25–30 человек. И то, в основном, расчёты миномётов. Люди смертельно уставшие, но готовые выполнить любое задание».

В военной литературе можно встретить резкие упрёки в адрес генерала Крюкова: вот, мол, бездарно командовал своими кавалеристами и угробил корпус… Если всерьёз вникнуть в суть операции под Севском, то упрёк сам собой окажется переадресованным другому генералу — Рокоссовскому. Но Рокоссовского бранить не принято.

Генерал Крюков, как дисциплинированный и храбрый солдат, выполнил приказ командующего войсками фронта, остановил противника, занял глухую оборону по периметру северного фаса Курского выступа и дальше его не пустил. Вскоре гвардейцев сменили свежие части. Генерал Крюков вывел остатки дивизий и артполков во второй эшелон. Корпус предстояло формировать заново. Формировали его на Дону в городе Задонске. Пополняли маршевыми эскадронами из Воронежской, Оренбургской, Северо-Казахстанской областей, Ставрополья. Очень скоро ему снова предстоит вернуться на Брянщину, чтобы принять участие в гигантской битве на Орловско-Курском выступе. Отважный генерал поведёт свои дивизии под Карачев, Дятьково, Жуковку. Благодаря этому смелому рейду кавалеристов наши войска в середине сентября 1943 года прорвут оборонительные полосы на линии «Хаген» и освободят Брянск и Бежицу. А корпус генерала Крюкова, выполняя частные задачи Смоленско-Рославльской наступательной операции, выйдет на станцию Бетлица и форсирует реку Десну.

Но пока корпус формировался на Дону, эскадроны и дивизионы доводились до штатной численности, генерал Крюков на несколько дней задержался в Москве, чтобы повидаться с семьёй.

Из рассказа Маргариты Владимировны Крюковой: «Мы втроём пришли на Новодевичье кладбище. Они показали мне могилу, и мы поплакали вместе. Я, естественно, заревела и ткнулась „второй маме“ в пузо. Потом мы все обнялись. Так мы и стояли втроём, обнявшись, и вместе плакали».

Приёмная дочь Руслановой сохранила о своей «второй маме» самые лучшие, самые нежные воспоминания. Ведь, по сути дела, первой мамы она почти не знала. В пять лет, как и сама Прасковья Лейкина, осталась сиротой. Но Паню никто не пригрел по-матерински. Так и выросла одинокой сиротой.

И когда генерал Крюков в начале лета 1942 года у той безымянной деревеньки услышал плач ребёнка, девочки, и вдруг начал рассказывать о своей дочери, сердце Руслановой прорвалось не только женской тоской, но и материнской.

Их узы были настолько крепки и безупречны, что ни одна, ни другая никогда не обнаруживала в своих родственных и семейных отношениях абсолютно никаких изъянов.

Во время разлуки Русланова порой получала письма от своей Маргоши и очень гордилась ими. Получая, целовала их и читала своим подругам и тем, кто случался рядом и с кем могла разделить своё сокровенное: «Дорогая мамочка, вдали от тебя мне так печально и так не хватает твоих мудрых советов и твоей доброй ласки».

В своей любви к чему-либо и кому-либо Русланова умела доводить всё до совершенства. Не сразу, не одним наскоком, а кропотливо, день за днём и год за годом. Брать характером, упорством, постоянством. Величайшим тактом. Так она шлифовала свои песни и свой песенный дар. Так строила и новые семейные отношения, становясь для сироты матерью.

Дочь прибегала со двора с разбитыми коленками, в испачканном платьице. Русланова обрабатывала ей царапины, мазала йодом и зелёнкой. Бранила и жалела одновременно. Снимала платьишко, замачивала в тазу, потом стирала, стараясь, чтобы ни пятнышка нигде не осталось, ни затяжки. Всё делала сама. Хотя и домработницу имела. Вещи дорогих ей людей она и стирала, и штопала своими руками. Знала, помнила народное поверье: не позволяй чужой женщине пришивать пуговицу к мужней рубахе…

Маргарита Владимировна Крюкова-Русланова: «Никогда не возникало даже ощущения: падчерица — мачеха… Нет-нет! Было одно ощущение и полное убеждение: у мамы никогда не было детей, других, а у меня — другой мамы. Самая лучшая — мама, какая есть — она моя, как у каждого ребёнка. Когда я выросла, у меня было полно ухажёров. Все приходили домой, и тайны из этого не делалось. Кто приходил, мама приглашала чайку попить, спрашивала, куда пойдём, и наказывала привести девочку, то есть меня, вовремя. Никаких секретов. И — полное доверие».

Когда Маргоше исполнилось шестнадцать и она пошла получать паспорт, в заявлении о фамилии она написала: «Крюкова-Русланова».

Замужество — генеральская жена, генеральша — сразу изменили статус Руслановой в обществе. Она это заметила. Вспоминала: «Я впервые почувствовала особое к себе отношение в обществе, когда вышла замуж за Владимира Викторовича. Теперь, когда я появляюсь с ним на людях, меня представляют в первую очередь как жену генерала Крюкова, а не певицу Русланову!» Её это нисколько не смущало. Порой даже забавляло.

Маргарита Владимировна Крюкова-Русланова: «Папу арестовали в пять утра. Мы должны были в то субботнее утро встречать маму на аэродроме, собирались ехать на дачу. Папа понял, что маму арестовали, она — что его. Из всего Жуковского окружения их арестовали последними. Из жён посадили только маму, потому что знали её характер, знали, что она кричала бы на каждом углу. В это время арестовали жён Молотова[54], Калинина[55]. Калинин — Председатель Верховного Совета, а жена вшей давит… Знали, что Русланова устроит сраму на весь мир. Её просто убрали, она не сидела бы тихо, как Молотов или Калинин. Папа сидел в тюрьме на Лубянке, четыре года длилось следствие. В лагере пробыл меньше года. У мамы следствие длилось год. Дали 58-ю, пункт 10 — антисоветская агитация и пропаганда. Такую статью можно приписать каждому второму. Как „особо опасную“ преступницу отправили в лагерь в Тайшет».

После ареста родителей несовершеннолетнюю Маргариту Крюкову должны были отправить в детский приют. Квартира, все вещи, мебель конфисковывались.

«Я должна была жить в детском доме, — рассказывала Маргарита Владимировна Крюкова-Русланова. — Но когда папу из нашего дома писателей в Лаврушинском везли на Лубянку, он этих полковников уговорил, чтобы меня отдали тётям, папиным сёстрам. Они жили на Арбатской площади. Мне было почти тринадцать».

У тех полковников была незавидная работёнка. Хотя они ею наверняка гордились. Но Бог им, должно быть, засчитал на Страшном суде тот поступок: они всё же пожалели дочь генерала и певицы…

Маргарита Владимировна Крюкова-Русланова:

«Из дома я ушла с чемоданчиком личных вещей. Когда нам дали квартиру, то папа, мама и я вошли туда в чём стояли. Начинай заново. А пока квартиру не дали, мы жили в гостинице. Мама сразу же начала работать. Очень быстро, меньше чем через месяц. И понеслось! Гастроли, гастроли — нужно зарабатывать на жизнь. Помню, что первым купили буфетик для кухни с выдвижными отделениями для ножей-вилок. Из них мы пили чай — даже чашек не было. Папу направили на курсы в Академию Генштаба. Мама возмущалась, что он вынужден ездить на общественном транспорте, считала, что это неуважение к генеральской форме. Первое, что мама купила, — машина. И какую! ЗИМ! Она стоила большие деньги. В общем, чай пьём не из чашек, но ездим на ЗИМе. Мама очень не хотела, чтобы её кто-то жалел. У неё было невероятное чувство человеческого достоинства. Это не мещанская позиция. Оскорбительно, унизительно, когда ни за что ни про что сажают в тюрьму, когда вслед каждое дерьмо могло прошептать: „Тюрьма“. Мама никогда не подавала вида, что страдала внутри. Оскорблялась за отца, русского воина, прошедшего три войны».

Загрузка...