Лиссабонские любовники

Антуан посмотрел на полицейского и ничего не ответил.

Инспектор Льюис слегка отодвинул стакан, который ему только что принесли, и тоже в свою очередь облокотился на бочку. Его голова почти касалась головы Антуана.

Он сказал очень тихо и очень спокойно:

– Она его убила… вам ведь известно…

В моменты опасности Антуан умел держать себя в руках и нервы его не подводили.

– И в правде и в неправде вам, чтобы хорошо работать, нужно заставать людей врасплох, – сказал он.

Он сидел, опершись лицом на правую ладонь, и голос его был как нельзя более естественным. Он чувствовал, что ничего не выдал инспектору.

– Месье Рубье, вы заблуждаетесь, – сказал серьезным тоном Льюис. – Я не лукавлю с вами. У меня просто нет такой возможности. Я думаю в вашем присутствии… Не больше того…

– И что? – спросил Антуан.

– И вот я думаю, что такая женщина, как миссис Динвер, не может… как бы это сказать… привязаться к мужчине… извините меня, к такому, как вы, без того, чтобы… я прошу прощения… здесь не было какой-нибудь подозрительной причины, сообщничества в несчастье… несчастье, которое уже случилось.

Антуан слегка пошевелил левым плечом и сказал:

– Спасибо за мою внешность…

– Хорошее чувство юмора, – сказал Льюис, улыбнувшись.

Его взгляд снова стал серьезным и он продолжил:

– И все же это рассуждение подтверждает другое мое рассуждение. Я не верю, что с Динвером произошел несчастный случай. Мужчина, обладающий хоть какой-то сноровкой, знающий места, не падает со скалы, когда нет никакой осыпи. А на той скале ничего не осыпалось. Скала находится в пределах его владений. И Динвер был отличным спортсменом.

Голова Антуана продолжала покоиться на его руке, но пальцы сжались в кулак. Теперь висок Антуана прижимался к его сжатому кулаку. Глаза инспектора Льюиса скользнули к этой опоре и вернулись к лицу Антуана.

– Профессиональный спортсмен? – спросил тот.

– О, нет! Ну что вы! – воскликнул инспектор Льюис. – У Динвера было приличное состояние, он вращался в высшем обществе и преподавал историю искусства. Но я прошу вашего прощения… Все эти вещи, наверное, вам не интересны…

– А кому они интересны? – резко спросил Антуан, вставая.

На пороге бара он обернулся. Инспектор Льюис тут же прекратил потирать руки.

– Я прошу прощения!.. – крикнул он. – До скорого.

Антуан хлопнул дверью.

Ночь выдалась очень тяжелая. С юга дул горячий, удушливый ветер.

Кэтлин и Антуан перед тем, как возвратиться домой, дошли до Торговой площади и присели на ступеньки, нижние из которых спускались в Тежу. Даже в воде не было никакой прохлады.

Антуан еще не говорил Кэтлин об инспекторе Льюисе. Он никак не мог решить, нужно ли ей это говорить или нет.

«Она разволнуется, потеряет голову, а это как раз на руку полицейскому, – размышлял Антуан. – А при этом нужно бы ее предупредить, что он взялся за нее основательно».

Антуан вспоминал, что с тех пор, как он начал себя осознавать, он всегда помогал людям, находящимся вне закона, мятежным, преследуемым. Эта солидарность была у него в крови. А вот в случае с этой женщиной, беззащитной, неприкаянной, которая сейчас рядом с ним смотрела на омываемые тяжелым лунным светом фасады, грозившая ей опасность придавала его любви к ней какую-то новую форму.

– Подумать только: я ведь даже не видела эту великолепную площадь, когда я пересекала ее в первый раз, – прошептала Кэтлин.

Антуан вспомнил. Она высадилась с пассажирского судна «Лидия». Он отвез ее в «Авениду». И она ему дала один фунт стерлингов.

– Какая я была несчастная тогда! – сказала Кэтлин.

Она взяла Антуана за руку. Он почувствовал себя преисполненным гордости, сочувствия, сил и поклялся себе оградить Кэтлин от всех опасностей.

– Я люблю это место, больше чем какое бы то ни было другое место на свете, – продолжала Кэтлин.

Антуан продолжал вспоминать. Отсюда они отправились вниз по реке, чтобы добраться до маяка. И здесь же сошли, когда возвращались обратно.

– Это так хорошо – иметь возможность включить нашу историю в старую, большую историю!

Она размечталась вслух о прошлом площади, Она много читала в своей жизни и умела очень живо и просто пересказывать прочитанные когда-то книги.

Обычно Антуан слушал ее со страстным желанием побольше узнать и был полон благодарности за то, что она его просвещает. Эти мгновения в их отношениях были одними из лучших. «До на этот раз Кэтлин почувствовала, что Антуан плохо следит за нитью повествования.

– Тебе скучно, дорогой? – спросила она.

– Твой рассказ похож на повторение какого-то урока, – сказал Антуан.

– Урока! – воскликнула она.

– Да, по истории искусства, – сказал Антуан. – Причем урок хорошо знакомого тебе преподавателя.

Намек прозвучал тем ужаснее для Кэтлин, что в нем была истина. Частичная, деформированная, но истина.

– Откуда ты знаешь? – прошептала Кэтлин.

– У меня на Тежу тоже есть знакомые призраки, – сказал Антуан с усмешкой.

Кэтлин резко встала, потом взмолилась:

– Антуан… ради Бога… замолчи, прошу тебя.

Ее голос дрожал от суеверного ужаса.

Антуан тоже встал.

– Понимаешь, мне уже больше не нужна вечерняя школа, – сказал он.

Идя от Торговой площади к себе домой, Кэтлин старалась держаться середины улицы. Она вздрагивала, замечая какую-нибудь тень, и оборачивалась, словно за ними кто-то гнался. От Антуана ей не было никакой поддержки. Он шел замкнутые мрачный.

Больше всего пугал Кэтлин именно он.

Она успокоилась только на подступах к дому. Здесь царил обычный порядок, все было знакомо. Кэтлин взяла Антуана под руку. Он не сопротивлялся.

Вдруг он почувствовал, что она повисла у него на руке, словно бесчувственный груз. Из подъезда дома Кэтлин вышел мужчина. Лунный свет осветил лицо инспектора Льюиса. Он поприветствовал их, прошел мимо, дошел до конца старой стены и завернул за угол.

Антуану пришлось поддерживать Кэтлин до ее квартиры.

– Я прошу у тебя прощения, – говорила она, и ее большие глаза блуждали, переполненные ужасом, по всей лестничной клетке в поисках каких-то невидимых существ. – Я прошу у тебя прощения… Я ничего не стою… но между ним и тобой, я не могу больше… моя голова разрывается… Прости, Тонио…

Антуан прижимал к себе Кэтлин с бесконечной нежностью и раскаянием, гораздо более обременительным для его дыхания, нежели груз этого слабого женского тела. Он подумал:

«Это с моей стороны преступление против нее. Я убиваю ее нервы, ее мозг. Ей просто не хватает сил… Полицейский – это уже слишком большая нагрузка для нее».

Когда Кэтлин оказалась в своей комнате, первым ее желанием было желание прислонить горячую голову к облицовочной плитке. Прохлада мозаики медленно проникла в нее.

– Вот, мне уже лучше, Антуан… Все прошло. Я прошу у тебя прощения, – сказала Кэтлин.

Когда она с жалкой улыбкой, которую она хотела бы сделать мужественной, повернулась к Антуану, то увидела у него на лице еще незнакомое ей выражение: серьезное, братское.

У Антуана было такое ощущение, словно рядом с ним находится тяжело раненный боевой товарищ.

– Надо обмануть этого Льюиса, надо уйти от его преследования; ты должна уехать, – мягко сказал Антуан.

Она слегка подняла руки, снова уронила их и прошептала:

– Один раз я уже пыталась. Начинать снова у меня нет сил.

– Даже со мной? – спросил Антуан.

Лицо Кэтлин вдруг все засветилось недоверчивым изумлением, словно при виде какого-то сказочного подарка. Он опустил глаза. Он не заслужил этого света.

– Это… Антуан… правда… я правильно… ты сказал?… – бормотала Кэтлин.

– В Венесуэле нет закона о выдаче, – проворчал Антуан.

Он не хотел смотреть на Кэтлин, но такой могущественный зов исходил от нее, что он был вынужден ответить взглядом на взгляд молодой женщины. Несмотря на то, что комната была ярко освещена, зеленые глаза Кэтлин светились, как зеленые светлячки.

– И ты, значит, любишь меня… ты немного любишь меня, – прошептала Кэтлин.

Антуан снова отвел глаза и стал разглядывать пол. Он расплатился бы работой, болью, заплатил бы любую сумму, чтобы ответить соответственно тому, что он чувствовал.

Он сказал:

– Ты знаешь… для друга…

Но на этот раз ему не удалось ввести Кэтлин в заблуждение. Она спросила полушутливо:

– Но настоящий друг?

– Ну а как же, – сказал Антуан.

Он принялся ходить по комнате. И вслух размышлял:

– Мое грузопассажирское судно будет здесь через неделю… Жалкая посудина… И никто не придет тебя там искать… На борту нет даже радио… Просто мечта.

Он засмеялся от всего сердца и остановился рядом с Кэтлин:

– Ты будешь вспоминать о нем, я тебе обещаю, об этом путешествии люкс.

Она засмеялась тоже, затем сказала:

– Что касается денег…

– Если это будет необходимо, то я у тебя их возьму, – сказал Антуан. – Но я постараюсь прямо сейчас, чтобы в этом не было необходимости. Подожди меня.

Антуан нашел Порфириу Рохаса в одной из таверн нижнего порта, сидящим в одной рубашке и играющим в карты:

– Ну так что, Тонио, начинается хорошая жизнь? – спросил Порфириу.

– Мне надо с тобой поговорить, – сказал Антуан.

– Козырь, – сказал Порфириу. – Говори Тонио. Никто не знает английского.

– Я хочу отдать свой заказ одному человеку, – сказал Антуан.

– А ты, что, решил остаться? – спросил Порфириу, не удивляясь.

– Я уезжаю также, – сказал Антуан. – Я заплачу натурой. В котельной, на кухне, где тебе будет угодно. Это будет не в первый раз.

Порфириу медленно вдохнул дым своей сигары.

– Буэно, – сказал он наконец. – Козырь… Буэно.

– Другой пассажир – женщина, – сказал Антуан.

Порфириу осторожно вынул сигару изо рта и спросил:

– Любовь?

– Можно и так сказать, – ответил Антуан. – Никто не должен ничего знать до проверки документов на борту.

– Муж? – спросил Порфириу.

Антуан заколебался. Но он был как бы в состоянии благодати.

– Все возможно, – сказал он.

– Буэно… Буэно… – сказал Порфириу. – Козырь…

– А! Месье Рубье! – воскликнул инспектор Льюис.

Он слез со своей табуретки у бара и заспешил навстречу Антуану своим немного подпрыгивающим шагом. Там, в центре зала, он взял его за руку и проводил до бочонка портвейна, за которым они однажды уже беседовали.

– Рад вас видеть, в самом деле рад, – сказал Льюис.

Его ладони встретились, и он уже начал их потирать, но вдруг остановился.

– Черт побери эту привычку… Прошу у вас прощения, я забыл…

– Да ну что вы… продолжайте, прошу, вас, – сказал Антуан от всего сердца.

Он провел с Кэтлин великолепную ночь физического согласия. Все утро они говорили о путешествии и об их жизни в Венесуэле.

– О! Я могу… правда?… – сказал инспектор Льюис.

Но он не воспользовался разрешением, и Антуан пожалел, что дал его. Оно обнаружила его хорошее настроение, а такого человека, как Льюис, это могло привести далеко.

– Миссис Динвер хорошо себя чувствует? – спросил очень учтиво инспектор.

– Ей нравится в этой стране, – сказал Антуан. Он был доволен своим ответом. Этот ответ как бы исправил его предыдущую реплику.

Он даже удивился, что ему удается извлечь из приветствия инспектора, из того места, где они находились, и из беседы, которую они вели, некое своеобразное удовольствие. Какое-то тревожное и смутное удовольствие, словно от тайной игры.

– Но в этой стране миссис Динвер предпочитает меня не видеть, – вздохнул Льюис. – Этой вот ночью, например…

– О! Этой ночью я тоже желал вам провалиться в преисподнюю.

– И все-таки вы пришли сюда, – мягко сказал инспектор.

– Это, наверное, у меня порок, – ответил Антуан.

Инспектор сказал благодушно:

– Я это прекрасно понимаю.

Он продолжил, словно Антуан следил за его мыслями:

– Видите ли, месье Рубье, чего мне больше всего недостает, так это мотива.

– Мотива чего? – спросил Антуан.

– Никогда не убивают без мотивировки – и даже у сумасшедших она есть – а миссис Динвер не сумасшедшая, – сказал Льюис.

Антуан взял одну из соломинок для охлажденных напитков, которые стояли на бочке. Это был весь его ответ.

– Хотя я ошибаюсь. Миссис Динвер без ума от вас, – продолжил Льюис. – Но только в настоящее время.

Антуан аккуратно разворачивал шелковую бумагу, в которую была завернута соломинка.

Льюис вздохнул:

– Да, только в настоящее время. Ах! Вот если бы ваше знакомство началось до истории со скалой! Дело в том, месье Рубье, что сколько мы ни искали, а я вас уверяю, искали мы очень хорошо, в жизни миссис Динвер не обнаружилось даже и следа любовного или какого-либо другого увлечения.

Антуан уронил соломинку, которую он извлек из бумажки, и посмотрел на инспектора Льюиса с изумлением.

«Это правда… любовник… она могла бы…» – подумал он.

И как это такая мысль ни разу не пришла ему в голову?

– Я вас в этом честно уверяю, – сказал Льюис. – Не нашли ровным счетом ничего.

– А! Вот как? – сказал Антуан.

Его безразличие не было притворным. Он почувствовал, что ему было все равно, имела Кэтлин любовников или нет. Это для него не имело значения. У всех есть какое-то прошлое.

Инспектор Льюис с грустью посмотрел на соломинку, которую Антуан снова взял в руки и машинально катал между двумя пальцами.

– Абсолютно ничего, – вздохнул инспектор. – И со стороны Динвера не более того.

– Более чего? – спросил Антуан.

Его голос звучал уже не совсем так, как несколькими мгновениями раньше. В нем уже не было прежней естественности. Сам он этого даже и не заметил.

– Ну хорошо, – сказал, немного оживившись Льюис, – если у миссис Динвер не было никакой причины убивать мужа из-за другого мужчины, то у нее так же не было причины делать это из-за другой женщины. Динвер был ей безукоризненно верен. Понимаете?

– Понимаю, – сказал Антуан.

Только защитный рефлекс заставил его ответить подобным образом. Тогда как он чувствовал себя, напротив, окончательно заблудившимся во всех этих взаимоотношениях. Так, значит, не ревность и не любовь толкнули Кэтлин на… Тогда что же?

Антуан в течение некоторого времени ощущал что-то вроде внутреннего головокружения. Затем ответ на вопрос показался ему очень простым. Кэтлин оказалась более умной, чем полицейские. Эту женщину, эту связь, которую они не сумели найти, она ее обнаружила. Обнаружила как раз потому, что ревновала.

Антуан смотрел на Льюиса с искренним сочувствием. Льюис смотрел на Антуана с некоторым недоумением. Он не уследил за поворотом его мысли.

Льюис медленно распрямился в своем кресле, вытянул ноги, зажег сигарету.

– Таким образом, получается, что нет причины убивать, – прошептал он лениво. – Но она убила, и вам это хорошо известно.

– Если бы я сказал нет, что это изменило бы? – возразил Антуан.

Угроза, направленная против Кэтлин, вернула ему самообладание, и он удовлетворенно отметил про себя, что ничего инспектору не выдал. Он был доволен также и тем, что вышел из положения, не солгав. Ему претило лгать Льюису.

«А если мне сейчас уйти, – подумал вдруг Антуан. – Как раз подходящий момент. Зачем оставаться?»

Но он остался, как если бы чего-то ждал.

Льюис курил, не произнося ни слова. В зале было тихо.

– Видите ли, Месье Рубье, – сказал наконец инспектор, – в этот момент я бы хотел быть на вашем месте… в вашей шкуре… Да… Тогда я бы знал миссис Динвер так, как я не могу знать ее в моем положении. И тогда я мог бы что-нибудь угадать.

– Что? – спросил Антуан.

– Почему она убила.

Антуан нетерпеливо пошевелился.

Не обращая на это внимания Льюис продолжил:

– Почему она убила после замужества по любви этого утонченного, спортивного, образованного, красивого мужчину.

– Красивого? – повторил Антуан.

– Очень красивого, – сказал Льюис. – Вы знаете этот тип обитателей наших островов: высокий, немного смуглое лицо, светлые глаза, очень энергичные черты лица. Тип молодых людей, которые участвуют в состязаниях по гребле на турнирах в Оксфорде и в Кембридже. Представляете, да?

– Такой молодой?

– О! Нет, не слишком, но моложе меня и даже моложе вас, – ответил со смехом Льюис.

Он вдруг добавил:

– Не дадите ли мне эту маленькую соломинку, месье Рубье?

Антуан, не понимая, позволил ему взять соломинку. Он понял только теперь, что опять взял ее в руки и совершенно измочалил один из ее концов.

Инспектор Льюис дотрагивался мякотью пальца до расщепленных ногтями Антуана очень тонких волокон соломинки.

«Я выдал себя с головой и выдал ее», – подумал Антуан.

Но он остался. Он хотел услышать, что еще Льюис скажет о муже Кэтлин.

Теперь он знал, что пришел сюда сейчас – так же, как и в первый раз, – только ради этого.

Льюис положил соломинку на бочку и очень медленно, задумчиво потер руки.

Каждый день Антуан решал больше не встречаться в баре с инспектором и каждый день он туда шел.

Он нуждался в этих обшитых деревом стенах, в этих креслах, в этих бочках, в этих старых, неразговорчивых англичанах. Они составляли пейзаж и Климат его наркотического отравления. Инспектор Льюис, его приятный голос, потирание рук служили непосредственным инструментом воздействия. необходимым ядом был с каждым разом все более прояснявшийся, обраставший все большим количеством деталей образ Уильяма Динвера, мужа Кэтлин.

Между двумя мужчинами больше не было секретов. Антуан допускал всем своим поведением что Кэтлин призналась ему в убийстве. А Льюис больше не пользовался ни обходными маневрами ни какими-либо предлогами, чтобы поддерживать неутолимые поиски Антуана.

И тот и другой знали, что они получают от общения друг с другом: Льюис – все больше улик доказывающих вину Кэтлин, Антуан – все более яркий, все более живой портрет покойника.

Они никогда не говорили открыто об этом обмене как из вежливости, так и потому, что большая ясность была просто ненужной.

Пока он пребывал в баре, напротив инспектора, Антуан не страдал, или, точнее, его боль смягчалась, притуплялась, находилась под спудом. Желание узнать побольше держало его в напряжении. А потом Антуан утрачивал эту защиту, оказывался голым перед лицом все усиливавшихся мучений и самоистязаний.

«Оно и неудивительно, что она так его любила – пошла даже на убийство. И неудивительно, что она думает только о нем», – часами повторял про себя Антуан, восстанавливая в своем измученном воображении каждую черту лица, которые мало-помалу открывал ему Льюис.

Антуан теперь знал жизнь и одежду, привычки и мебель, семью и вкусы мужа Кэтлин нисколько не хуже, чем самая прилежная, самая добросовестная в мире полиция. И все это постоянно давало ему почувствовать, насколько сам он некрасив, беден, груб и необразован.

Без устали, без всякого снисхождения к себе он создавал, украшал и обогащал все новыми деталями чарующий портрет. А потом он видел Антуана Рубье, такого, каким он должен был казаться Кэтлин: невежественного, грубого, наделенного тяжелым, аляповатым лицом, безнадежно скучного.

И он размышлял:

«То, что она со мной, можно объяснить только каким-нибудь пороком».

Или еще:

«Она меня взяла только для того, чтобы выбраться из западни. Она даже Льюиса заставила идти по ложному следу».

Антуан чувствовал себя, как в аду, и в этот же ад он втянул и Кэтлин. Он не вел себя с ней так, как раньше. Он ее больше не оскорблял, ни в чем не упрекал, не пытался заставить ее в чем-то признаваться ему. Теперь информации у него было, больше чем достаточно.

Он обладал теперь, чтобы мучить Кэтлин, чтобы оголять ей нервы, неистощимым запасом орудий пытки: своими знаниями об Уильяме Динвере.

Источник их был по-прежнему неизвестен Кэтлин, она ничего не понимала. И когда она обнаруживала у Антуана в каком-нибудь мимолетном напоминании или намеке, в какой-нибудь недомолвке или слове сочувствия, – а он действовал теперь только с помощью подобных уловок: когда ей вспоминалась вдруг какая-то поза, какое-то пристрастие или даже какой-то поступок ее мужа, – Кэтлин испытывала ужас, выходивший за рамки того, что можно встретить в мире людей. Теперь ее преследовал не Антуан, а через него мужчина, упавший с прибрежной скалы.

И этот мужчина, чей образ она прогнала, вытеснила из своего сознания, восстанавливал благодаря Антуану свои черты, свой характер, обретал своеобразное сверхъестественное существование.

Всякий раз, когда Антуан пытался перенести на нее свои собственные терзания – а это обычно длилось часами, – Кэтлин была уверена, что она ощущает вокруг себя присутствие некой формы, не доступной восприятию других смертных. Она чувствовала дыхание этой формы, угадывала голос, который оповещал Антуана.

От такого врага, действовавшего таким образом, нельзя было ничем защититься: ни словами, ни Действием.

В то же время молодую женщину преследовали и другие опасения, совсем иного рода.

Инспектор Льюис перестал появляться около дома Кэтлин. Но зато стали наведываться португальские полицейские в форме и агенты безопасности в штатском: они совершали обход квартала, осведомлялись у соседей и у торговцев о привычках Кэтлин, о ее манерах и даже о ее здоровье. Они не пытались скрывать свое расследование. Они выглядели развязными и понапрасну неловкими.

Они велели Марии прийти в полицейский участок, чтобы проверить ее право сдавать в аренду квартиру, где жила Кэтлин. Они изучали доверенность, как какую-нибудь фальшивую ассигнацию. Мария вернулась исполненная смиренного ужаса.

А Кэтлин дрожала еще сильнее.

Сталкиваясь с таким количеством опасностей, она чувствовала, как тают последние запасы ее сил и как сдает ее рассудок. Ее поддерживала только надежда на отъезд. Грузопассажирское судно казалось ей спасительной гаванью, ковчегом мира, необитаемым островом.

В тот день, когда прибыло судно – и как раз в тот момент, когда пришел полицейский и очень любезно попросил у Кэтлин ее паспорт. Речь шла о банальной проверке. Он скоро его принесет.

Антуан узнал об этом визите, вернувшись из порта, и у него на челюсти заметно заиграли желваки.

– Ты не получишь назад свой паспорт, пока корабль не поднимет якорь, – глухо сказал он.

– Но тогда… но… печати, визы… – прошептала Кэтлин.

– Да, именно, – сказал Антуан, – именно.

Ему хотелось сохранить спокойствие, ему нужно было сохранить спокойствие. И ему это удалось, но в душе у него родилась жесткая, тяжелая, беспощадная злость на Льюиса.

Льюис ударил ниже пояса. Он снова превратился в гнусного полицейского. Его игра перестала быть честной.

– Теперь я, значит, уже не могу уехать… так, да? – спросила Кэтлин.

У нее был такой голос, такое лицо, что Антуану все вдруг показалось суетным и преступным, все, за исключением мысли о том, как вернуть ей жизнь. Он понял, что больше никогда не будет встречаться с Льюисом и что отныне он оставит Кэтлин в покое.

– Не забывай, – воскликнул Антуан, и все хорошее, что в нем было, отразилось на его лице, – не забывай, что я сказал тебе однажды: ты мой друг, мой настоящий друг и мы уедем вместе.

Он притянул Кэтлин к себе и, забыв все свои сомнения, все свои задние мысли, покрыл поцелуями ее щеки, лоб, глаза, губы, и отправился к Порфириу Рохасу в Компанию Карибских грузовых судов.

В этот вечер комната на углу не была пустой. Она была заполнена моряками, торговцами, посыльными и разными другими людьми с более или менее неопределенными профессиями.

Порфириу Рохас, в одной рубашке, ходил от конторы к кассе и от кассы к конторе. Он был в поту. Ему было явно стыдно от того, что он работает, и это читалось в его взгляде, у него на губах и даже в наклоне его сигары.

Увидев Антуана, он немного приободрился.

– Срочное дело, – сказал Порфириу тем, кто его торопил. – Прошу прощения, я на одну минуту.

Затем Антуану:

– Пойдем в зал совещаний.

Они зашли в маленькое кафе, которое снабжало Порфириу абсентом. Там летали рои мух, все стены и мебель были в пятнах и в воздухе витал запах чего-то прокисшего.

Порфириу блаженно потянулся всем телом.

– Чертов пароход, – сказал он.

Антуан хотел сказать, зачем он пришел, но Порфириу остановил его:

– Я должен сначала выпить.

Он медленно выпил рюмку абсента.

– Что-нибудь случилось, Тонио? – спросил он после этого.

– У женщины больше нет документов, – сказал Антуан. – Отобрали. Выходка одного подонка.

– Выходка рогоносца, – сказал Порфириу. – Я так и предполагал.

Одна из мух села на черную, блестящую губу Порфириу. Он ее прогнал, махнув сигарой.

– А тебе хотелось бы, чтобы она уехала? – спросил Порфириу.

– Надо.

– Любовь?

– Да.

– Будет очень плохо для меня, если дело примет дурной оборот, – проворчал Порфириу. – Будет очень плохо для моего сердца. Я ведь буду не в Венесуэле, понимаешь, Тонио.

– Я тоже буду не в Венесуэле, если для нее дело примет дурной оборот, и все неприятности – даю тебе слово – я возьму на себя, – сказал Антуан.

Веки Порфириу поднялись полностью (этого с ним не случалось почти никогда), и глаза Порфириу, вдруг чистые и проницательные, внимательно посмотрели в глаза Антуана.

– Буэно, – сказал Порфириу. – Я договорюсь с капитаном. Это хороший грек. Он пропустит женщину вместе с грузом накануне отплытия.

– Ты настоящий друг, – сказал Антуан. – Назови твою цену. Она богата.

Порфириу снова опустил веки. Он долго считал, потом вздохнул. Потом сказал:

– Нет, Тонио, денег не надо.

– Но, – воскликнул Антуан, – я не хочу, чтобы ради меня…

– Это не ради тебя, это назло рогоносцу.

Он потянул вверх рубашку и оголил свой живот. Около пупка был виден глубокий шрам.

– Вот что сделал мне один рогоносец, – сказал Порфириу. – Так что понимаешь…

– Легко отделался.

Ничто в квартире Кэтлин не говорило о том, что она собирается навсегда покинуть ее этим же вечером.

Все чемоданы были пусты, вся одежда оставалась в шкафах и туалетная сумка стояла на своем обычном месте. Старая служанка мыла на кухне посуду. Мария разговаривала с ней и одновременно ела варенье.

У нее уже было под платьем немного белья и вещей, которые она должна была отдать Кэтлин на улице. Это немногое терялось в ее массе.

Кэтлин и Антуан сидели в той комнате, которую они обычно предпочитали, из-за того, что она была самая прохладная, и еще потому, что она сообщалась, благодаря винтовой лестнице, с террасой на крыше.

Антуан зажег сигарету от сигареты и сунул новую зажженным концом в рот.

Он выругался.

– Антуан, – сказала Кэтлин, нежно смеясь, – ты прямо умираешь от страха.

– Я же ведь остаюсь.

– На один день, всего только на один день.

Она даже не задумывалась о риске, связанном с ее тайной посадкой. Ничего плохого с ней уже не могло произойти.

Она чувствовала, что Антуан теперь находится всецело с ней, для нее, в ней.

– Льюис – это грязный полицейский, но он очень сильный, – проворчал Антуан.

– Ты знаешь инспектора Льюиса? – тихо спросила Кэтлин.

– Слишком хорошо, – сказал Антуан.

На мгновение дыхание старого страха снова коснулось Кэтлин. Но тотчас она испытала чувство огромного облегчения. Она поняла теперь, кто так хорошо информировал Антуана. Это был не призрак. Это было его дело.

Антуан украдкой посмотрел на Кэтлин. На губах у нее играла подбадривающая улыбка.

Она сказала вполголоса:

– Вдвоем, Антуан, мы победим инспектора.

Время шло.

Антуан и Кэтлин сидели лицом к лицу, почти не разговаривая. Старые облицовочные плитки окрасились в холодно-розовый цвет сумерек.

– Перед отъездом я выйду на террасу, – сказала Кэтлин, – посмотреть последний раз на Лиссабон. Это город, где я была счастлива.

Антуан выкурил еще одну сигарету. Пепел падал ему на колени. Он этого не замечал. В дверь постучали. Антуан резко вздрогнул.

– Пойдем, милый, – сказала ласково Кэтлин, – ты же видишь… это всего лишь Жозе.

Антуан тихо ругнул самого себя. Потом он увидел, что у Янки необычный вид, и опять забеспокоился.

– Ну что? – резко спросил Антуан.

– Я видел того мужчину, которого вы боитесь, – сказал Жозе Кэтлин.

– Я больше не боюсь, Жозе, – сказала она.

– Около дома? – поспешно спросил Антуан.

Это вполне отвечало бы их планам, потому что выходить Кэтлин должна была через двор и еще через несколько связанных друг с другом дворов, чтобы оказаться в конце концов на достаточно удаленной улице. Но Антуан не мог всего этого сказать. Мальчик ничего не знал об отъезде Кэтлин.

– Нет, – сказал Жозе. – Это было около фуникулера, когда я брал свои газеты.

– И что? – спросил Антуан.

– Он заплатил мне двойную цену за мою пачку газет, а потом дал мне для тебя письмо, – сказал Жозе.

Антуан попятился было назад, но прежде чем он закончил это движение, Жозе уже извлек из-под рубашки конверт и отдал его. После чего у него уже больше не осталось сил; ему показалось, что он сидит в баре с обшитыми деревом стенами, с винными бочками и с алчным нетерпением ждет, чтобы Льюис продолжил свой рассказ.

Антуан осторожно вскрыл конверт и прочел:

Антуан прошептал:

– Подарок?

Его пальцы порылись в глубине конверта и наткнулись на маленький кусочек фотопленки и маленькую фотографию.

– Отведи-ка Янки на кухню и дай ему, что он захочет, – сказал Антуан Кэтлин.

Выходя из комнаты, Кэтлин несколько раз обернулась.

Лицо Антуана ничего не выражало.

– Какое-нибудь новое затруднение? Что-нибудь серьезное? Я не смогу уехать, да? – спросила Кэтлин.

Она вернулась очень быстро и ей немного не хватало дыхания.

Антуан был на ногах. Он держал правую руку на уровне своего лица, слегка согнув пальцы. Он смотрел на ладонь этой руки.

– Антуан, скажи мне, скажи мне, – умоляла Кэтлин. – Я не смогу уехать?

– Почему же, напротив, и ты едешь, и я тоже еду, – возразил Антуан.

Затем он сказал:

– И даже, чтобы все устроить наилучшим образом, с нами будет третий.

Антуан не изменил своей позы. Его глаза были устремлены все туда же.

– Так будет гораздо интереснее, – сказал он. И насмешка – низкая, жестокая, неприличная – исказила его черты, одну за другой.

Кэтлин молча обогнула кресло и остановилась рядом с Антуаном, немного позади него. Она увидела, на что он смотрел. А он даже не заметил этого.

– Льюис был прав, – сказал Антуан. – Твой муж был не просто красив… он был великолепен.

Теперь Антуан улыбался.

– Будем путешествовать семьей, – продолжил он. – Красавица Кэтлин, красавец Динвер и его Дублер – я.

Кэтлин смотрела на лицо своего мужа. Снимок был маленький, но поражали сходство, рельефность изображения, живость черт.

Кэтлин вспомнила морг.

Льюис водил ее туда, чтобы опознать выброшенный морем труп.

У нее в голове замелькали обрывки мыслей: «Никто не имеет права убивать… Не будет счастья у того, кто убил… Нет прощения».

Воспоминание о том, что предстало ее глазам в морге, рассеялось. Кэтлин снова увидела то изображение, которое держал в ладони Антуан. Тогда она взяла себя в руки.

Она вспомнила то, что знала она одна; оборотную сторону этого столь прекрасного лица, изнанку этого высокого лба, истинные наклонности этих вот тонких губ, потайной взгляд этих глаз, которые все находили восхитительными.

«То была не моя вина, – сказала она себе с какой-то отчаянной надеждой. – Я если и проклята, то заслуживаю снисхождения. Но вот только надо заплатить… Заплатить сполна».

Кэтлин сделала очень мягкое и в то же время как-то по особому властное движение и взяла изображение мужа.

– Антуан, – сказала она.

Он повернулся к Кэтлин, как если бы она его ударила.

– Все хорошо, – сказала она. – Это было нужно. Я должна была заплатить за путешествие. Нельзя было уйти и не заплатить. Все хорошо, я тебя уверяю.

Она внимательно посмотрела на фото, чтобы снова увидеть изнанку изображенного там мужчины, обрести необходимую смелость.

Она сказала:

– Не нужно на меня сердиться за то, что я не все тебе рассказала. Это из-за тебя. Я не хотела портить его образ в твоих глазах. Я боялась твоего отвращения. Ты мог сказать мне, что угодно. Я предпочла, чтобы ты верил, будто я внушала и разделяла большую любовь. Один раз я была готова рассказать. Но тогда ты сам не захотел.

– Припоминаю, – сказал Антуан.

Он чувствовал себя очень спокойно. Он больше ничего не боялся.

– Ну и вот… – сказала Кэтлин.

Она говорила холодно, внятно, словно это был финансовый отчет. Она платила.

– Я была влюблена (Антуан ничего не почувствовал). Как все девочки в этом возрасте были бы в него влюблены. Ни больше, ни меньше. Но сразу же, поверь, пришло отвращение. И ненависть… Да еще какая ненависть!..

Кэтлин посмотрела на фотографию мужа.

«Она говорит правду», – подумал Антуан.

И спросил, хотя ничто в нем не подтверждало внутреннего интереса к этому вопросу:

– Подонок?

– Сумасшедший извращенец, – сказала Кэтлин. – Худший из сумасшедших. В одной области. Но все время. И я была единственной, кто знал это. Кто страдал. Кто дрожал. Я так боялась, что вдруг и я тоже заражусь этим. Этим отвратительным безумием… Если ты хочешь, я тебе скажу…

– Нет, – сказал Антуан. – Сейчас меня это не интересует. Я все понимаю. И скалу… он, наверное, опять…

– Да. Ну и вот…

– Да.

Он зажег сигарету. Не для того, чтобы успокоить нервы. Он не нервничал. Просто ему захотелось покурить.

– Спасибо, – сказал он. – Я искренне тебе говорю. Это не легко рассказать. Благодарю тебя. Но все-таки жаль.

Он хотел погладить волосы Кэтлин, но потом подумал, что не стоит.

– Жаль, что тебе пришлось довольно долго и что…

Кэтлин захотела ответить. Антуан остановил ее нетерпеливым и одновременно усталым жестом.

– Я понимаю, – сказал он. – Это естественно: девочка… обычаи… семья… скандал…

Антуан покачал головой. У Кэтлин было такое впечатление, что он перестал видеть ее, что он вообще больше ничего не видит. И у него тоже было такое впечатление. Разве что белое пятно, очень белое пятно и зеленые точки.

Они стояли оба на обочине жизни, на берегу реки или какой-нибудь бездонной сточной канавы. Они не могли точно сказать. Они были очень уставшие.

– Все-таки жаль, – прошептал Антуан. – Я привык к другой картине. К картине большой любви и к тому, что ты убила из-за любви… Я не говорю, что мне это нравилось. Но это можно было хоть как-то принять. И мы как бы говорили на одном языке.

– А теперь? – спросила Кэтлин.

И она испугалась за свой голос.

– Все нужно начинать сначала, – сказал Антуан.

И он тоже испугался за свой голос.

– Даже не начинать сначала, – сказал он. – у этого больше нет начала. У этого больше нет конца. Это другой мир. Я захочу все знать. И я никогда не узнаю, что бы ты ни сказала, и даже если ты расскажешь все. Потому что это другой мир. И потом на тебе печать. Печать худшего… Со мной ты получаешь свое противоядие. Я раньше думал, что я для тебя что-то такое, на что соглашаются за неимением лучшего. И страдал от этого. Но это было не так трудно. Я предпочитаю быть дублером, чем медбратом. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Кэтлин направилась к двери. Антуан взял ее за плечо, остановил, спросил:

– Куда ты направилась?

– К Льюису… Все ему рассказать.

Антуан отпустил плечо Кэтлин, подумал и в конце концов сказал:

– Нет, тогда получится, что он выиграл. Теперь я вижу его систему. Он играл от борта. Играл мной против тебя. Он использовал меня, как орудие. Так что нет. Не надо.

– Ты прав, – сказала Кэтлин.

– Твоя полиция, твое правосудие, цена, которую ты должна заплатить, – это я, – сказал Антуан.

Его лицо стало похоже на маску безжалостного отчаяния. Кэтлин долго вглядывалась в эту маску.

– Антуан, – сказала она тихо, – я пойду на террасу, взгляну в последний раз на Лиссабон.

– Иди, а то солнце садится.

– Ты помнишь слова Марии? Когда у тебя было счастье, больше уже не смеешь ничего просить у неба.

– Мария – это святая, – сказал Антуан рассеяно.

Кэтлин пошла по винтовой лестнице, которая вела на крышу.

– Тебе не кажется, Тонио, что уже пора? – спросила Мария.

– Что пора? – спросил Антуан.

Мария замахала своими короткими, изуродованными жиром руками.

– Святая Мария! Как накурено! – воскликнула она. – Ехать пора… Как накурено!

Она снова замахала руками.

Это движение вернуло Антуана к жизни. Его мысль быстро заработала.

Грузопассажирское судно… тайное свидание…

Чего же там Кэтлин ждет?

Она была наверху. Она прощалась с Лиссабоном.

Антуан снова вернулся к жизни и обрел нормальное восприятие.

Кэтлин и ее муж. Но уже не тот… Подонок, сумасшедший… Она столько страдала… Одинокая, затравленная. А он…

Антуан подумал, что у него сейчас выскочит из груди сердце.

– Мария, – сказал Антуан, – ты знаешь, Кэтлин так настрадалась.

– Это очень заметно, – сказала Мария.

– Я боюсь.

– Я тоже.

Она пощупала одежду Кэтлин у себя на груди.

– Я пойду за ней, – сказал Антуан.

– Правильно.

Когда Антуан вышел на крышу, он не увидел Кэтлин.

Он дошел до балюстрады, но на улицу не стал смотреть.

Между тем снизу слышался какой-то неясный шум.

Скала… цена… вся цена…

Антуану казалось, что эти слова звучат у него в голове. На самом же деле он их очень отчетливо произнес.

Когда Кэтлин бросилась в пустоту, она тоже, наверное, произнесла их.

Потом – но через сколько времени? – Антуан увидел на террасе униформы португальских полицейских – и тучную женщину в черном – Марию – и мальчика с голубыми глазами – Янки.

По настоящему он узнал только инспектора Льюиса.

Он сказал ему:

– Это я… я ее толкнул… Я убил ее… Это я…

Никто сначала не понял. Даже Льюис. Потом Льюис понял.

Он не поверил Антуану, но надел на него наручники, как если бы он и в самом деле физически убил Кэтлин.