Лиственница

От одиночества не спрячусь.

Что делать – вовсе не придумаю.

Живу, как Богом мне назначено:

Беспечно, но благоразумно.

Затягиваюсь сигареткой.

В душе надеюсь на удачу.

И сам с собой, как птица в клетке,

О чём-то радостно судачу.

То ли будет в декабре.

Шаг задумчив и чудесен.

В снежной крошке воздух весел,

Лёд таится в серебре.

Пелось утром. Шум в лесу.

След свежей, чем вспышки белки.

Снег слепит. Глаза, как щёлки,

Мнится – не перенесу.

Перенёс. Напротив снег

С ветки сорвался смолистой.

Глухотой отмечен выстрел,

Грузный выстрел снегом в снег.

Но к волнению ресниц

В мелкой суете воздушной

Все остались равнодушны,

Мальчик, вдруг замёрзнув, сник.

Что за мальчик? Снежный вздор,

Сосен рыжие проделки,

Сплошь колючие иголки,

Бестолковый разговор.

О, хитреющий двойник,

Пересохшей палки-ёлки

И обманной белой белки

Неумелый ученик.

Память моя умерла.

Больно царапает рот

Острый осколок стекла.

Кровь по губе течёт.

Не загустела пока,

Капельку крови слизну

Кончиком языка

И проглочу слюну.

Боже, но как же так?

Рыбка в мутной воде,

Мой путеводный знак,

Исчезла, и быть беде.

Кто-то сюда идёт

По дырочкам потолка.

Что-то произойдёт,

Знаю наверняка.

А может, неясный страх —

Всего лишь мелкий испуг.

И рыбка бьётся в руках —

Жалобный влажный звук.

А что, если переплыв

Этот бездонный день,

Я выживу, полюбив

Мою смешную болезнь.

Тише, быстрей на дно,

В тонкую мякоть сна.

Кто-то чужой давно

Подслушивает у окна.

Тяжёлое расплывчатое солнце.

Чужое слово – камешек во рту,

Воздушную тревожит немоту.

А день – густой, невероятно сонный.

И если я случайно не усну,

Ленивый пережёвывая полдень,

То мне, наверное, удастся вспомнить

С тобой не проведённую весну.

Тёмная важная ласка:

В глубинке осени тихой

Происходит тёплое утро,

Сладкая убылка на устах.

Ах, улыбка! Ну, сонный, глубый,

И людей войлочная прослойка…

Тсс… ты помнишь, как сегодня ночью —

Один? И молоточки фортепьяно.

То не случайная ошибка —

Ведь что ни скажешь – ошибёшься.

Так почему ж всю ночь боишься:

А вдруг отыщется лазейка?

Небеет, светло-серый днится,

И вся зелёная страна

В мои вливается глаза —

Kрылом махающая птица.

Ласковый голод

Злую страну съест.

Красное солнце

Горький проглотит дым.

Только и радости

В вечернем озере дум

Едва услыхать

Чей-то беспечный свист.

Ранка замерзающего неба розовей,

чем самая студёная синь.

На лице у перепуганного мальчишки

губ распускающихся вспыхивает багряный куст.

Чем длиннее строка, тем дышать мне легче,

тем мой голос звучит ровней,

Тем сильнее я тебя помню. И так крепко люблю.

Я пробую спасти оставшееся,

не тронутое жизнью время.

И всё ищу себе пристанище,

как будто Бог мне не дал имени.

Как роза – небо остывающее;

пути к спасению неведомы;

Мои любимые – всякие люди, друзья, товарищи…

Я даже не смею спросить себя, где же вы?

Словно из холодной глубины

Выбираюсь из прозрачной тени,

Обступившей дом или растенье,

Влажным полукругом тишины.

Я сушусь у солнечной стены.

В голубом неясном отдаленье

Звуков золотистые сплетенья,

Как побеги гибкие, нежны.

Переулков ласковые сны,

Светлая безлюдность освещенья

Придают случайному движенью

Прелесть и степенность старины.

Тёмные дворы опоены

Застоялым воздухом забвенья.

И в своём глухом оцепененье

Прошлому торжественно верны.

«Здесь дома на слом обречены», —

В близоруком щурюсь сожаленье,

Но в спокойной ясности прозренья

Брызги слов – лишь капельки слюны.

В ожиданье смерти и весны

Я коплю целебные мгновенья,

Долгие бесцельные круженья

В переулках милой старины.

Очень люблю ребячливое чванство

Стариков, собирающихся у мечети.

Я довольно часто их встречаю,

Если гуляю по утрам.

Может статься, я пройду сегодня

Чуть далее по дороге, чем обычно,

И тогда обязательно случится

Что-нибудь, что изменит мои планы.

Например, пригласят узбеки

На ослике поехать на базар.

Или вдруг тебя я увижу…

Но подумай, кому это нужно?

Так что лучше уж поеду на базар

И куплю себе кисточку винограда.

Не вмешивайся в жизнь цветка —

Разбита синяя тарелка.

Пол в мелких глиняных осколках,

И пыльный привкус на губах.

И тут же началась тоска:

Я понял, как хочу домой,

Где жёлтый зной накапливается с утра,

Пока солнце ещё не вылезло из-за гор.

Хочу туда, где властвует Коран,

А улицы, как я, косноязычны,

Где люди смуглые доверчиво-двуличны,

И минарет нам в утешенье дан.

Туда, где слово тёмное мне горько вяжет рот

И с лихорадкою мешается жара;

Туда, где жизнь – лишь спокойная игра,

А небо в Индию, в Китай, меня зовёт.

Рифмую каждое первое слово со вторым.

Правой ладонью закрываю левый глаз

– И не могу удержаться от смеха:

До чего же моя мама делается похожей на китаянку.

Стоило ей каких-то полгода пожить в Самарканде,

Чтобы, приезжая в Москву, говорить: «Ну и дикость!»

Впрочем, всем известно: Средняя Азия – это ворота Китая.

«В крестьянской Грузии дожди»,

– сказала бы Юнна Мориц,

а я вместо этого иду себе в серные бани,

смотрю как в переулке таксист раздавил курицу

и как свистят разъярённые курды,

как топят туристов в Куре деловитые горожане; .

я пробираюсь на рынок,

пропахший перцем тмином лакрицей и хмели-сунели;

пробую на вкус хурму орехи чурчхелу и спелые каштаны;

болтаю с продавцами на их тарабарском наречье;

и пока созревает вино моё в глубоких кувшинах

изображаю водопад в саду,

справа по выходу из тоннеля…

но никогда мне не стать красавицей Маргаритой.

Мораль чужого языка

Темна и необыкновенна,

Не потому ль столь благосклонна

Ко мне внезапная тоска?

И хоть я знаю как мне быть

С толпой навязчивых видений,

Лишь детством уязвлённый гений

Осмелится так поступить.

Забросив всё, он вдруг начнёт

Изучать небо над Самаркандом,

А ночью по звёздам без труда отыщет

Путь, ведущий к развалинам Гур-Эмира…

Ведь и поныне на всей земле нет города краше,

Богаче и величественнее столицы Тимура.

Судите сами: тысячи туристов

Толпятся на ладонях гостеприимного Регистана.

Выброшу краски из плоской жестянки

такой акварельной.

За змеем воздушным помчусь

и повисну на проводах.

Ах, мне не хватает дыма и глины Ташкента,

необъятного неба его и пустой пиалушки в руках.

Нас музыка от гибели спасёт.

Так мнится, но, увы, надежда тщетна.

Рассеянное небо безответно,

И тишина над облаком плывёт.

За лесом тает день. Стремится лист

К земле. О, терпкое безмолвье.

Чу! сумерки стоят у изголовья,

И, засыпая, слышу тонкий свист.

Но не пойму – кто там скребётся в дверь:

Гость италийский, мышь или блудница?

Иль это сон златой по мне струится,

А грудь сдавил мохнатой лапой зверь?

Слабеет время, и чужая речь

Беспомощному горлу неподвластна.

Немыслимейший изо всех соблазнов,

Но в немоте я обречён стареть.

В каморке тесной, вдалеке от тех

Просторов нежных, горячо любимых,

Гор азиатских, неба и пустыни,

А в памяти последний меркнет свет.

И всё-таки узнать бы я хотел:

Где Родина? Где довелось родиться,

Где дух мой ныне жалобно томится,

Иль там, где тело обретает свой предел…

В феврале начинается весна.

Воздух делается чистым и прозрачным.

И высокий приветливый день

до краёв наполняется солнцем.

Всё это сообщает прогулкам

неизъяснимое и ласковое очарованье.

И казалось бы, всё прекрасно. Однако,

то ли размах предстоящей работы,

то ли предчувствие перемен

и собственная непричастность —

что-то мешает мне по-настоящему наслаждаться…

Нет, правда! Раньше я любил весну как-то лучше.

Всегда связывал её с весной в Италии,

с воспоминаниями детства,

Чего-то ждал, смутно надеялся, радовался жизни…

…

Неужели я всё дальше отхожу от Бога,

и время необратимо?

Хочу говорить только простые слова,

Хочу жить один

и ни с кем не знаться.

А потом ещё куда-нибудь уехать,

Так, чтоб было лето,

и я мог спокойно гулять по дороге.

Неподалёку располагается лес.

Близится вечер; и совсем не жарко.

Но пока я иду,

на потемневшем небе проступает месяц,

и я нехотя поворачиваю обратно.

Охотник день-деньской. Длинноты – чудеса.

Но всё же палочка моя волшебная:

Щербинка. Солнышко. Прослушанная тишь.

Слово скажешь, и хочется спать.

Шорох уличный, вспыхнув, затих.

К поперечной прохладе приник

Мальчик. Мальчик моей наилюбимой мечты.

И я помню просторную степь

В летнем окошке моего тела.

Так уж случилось, что я очень разросся,

И вот удивлённо вслушиваюсь:

Там, в бескрайних просторах,

шелестит ковыль

темнеет воздух,

шелковистые гривы ветер колышет —

идут кобылицы.

Я иногда люблю короткую строку;

Всегда обожаю длинную, неправдоподобно длинную, и ещё длинней.

А нормальная средняя строка – мне попросту никогда не удавалась.

…