Лондонские тайны

Глава первая НА ВОЛОС ОТ СМЕРТИ

Утренний свет пробивался в ставни небольшого домика. В это время маркиз Рио-Санто вставал с постели. Позади его кабинета была маленькая комната, которую хозяин меблировал не так роскошно, как другие комнаты своего великолепного дома, но зато с комфортом. В простенке висел портрет какой-то женщины. Против портрета находилась кровать, с которой доносилось лихорадочное дыхание больного. Первые лучи восходящего солнца проникали через занавески, и при них тускнел свет стоявшей на столе лампы.

Около постели, в кресле, сидел Рио-Санто. Когда лампа вспыхивала, в глубине постели можно было различить бледное и исхудалое лицо больного, который не спал. Глубоко ввалившиеся глаза его то блестели, то становились безжизненными. Бледный и видимо утомленный Рио-Санто беспокойно поглядывал на больного. На часах было семь утра.

— Еще одна бессонная ночь после праздного дня, — пробормотал Рио-Санто. — Да, этот человек прав… Он убьет меня!

Больной судорожно зашевелился и Рио-Санто помочил ему лицо прохладной водой и уксусом.

— Обе… обе! — простонал больной.

— Обе! — печально проговорил и Рио-Санто, жадно впиваясь глазами в лицо больного. — Шесть дней я только и слышу эти слова, и не могу понять их смысла! Целые пятнадцать лет я не тратил напрасно ни одного часу, а теперь бездействую седьмой день, теперь, когда каждый день моей жизни стоит года! Бедный Энджус! Он страдает и я обязан заботиться о нем, потому что он брат той, которую я и по прошествии стольких лет не могу забыть! И за двадцать четыре часа свободы я отдал бы с радостью весь остаток жизни! Есть же счастливцы на свете, которые могут идти к цели, гордо подняв голову, не скрываясь! Сколько преград пришлось мне преодолеть на своем пути! Как много жизни истратил я на удовлетворение своих низких страстей. Да, мне необходимо идти вперед, и вот человек, который останавливает меня, когда я так близок к цели… Человек, который мне почти так же близок, как брат, при виде которого меня мучают угрызения совести, который знает все мои тайны!

— Видел, видел! — глухо вскрикнул Мак-Ферлэн. — Кровавая рана… и таинственный голос шепнул мне: «Он должен погибнуть от твоей руки!»

— Погибнуть от твоей руки? — глухо повторил Рио-Санто. — Какая ужасная казнь, но я не смел бы жаловаться.

Потом все смолкло. Дневной свет все более и более заменял свет лампы.

— Дункан! — вдруг закричал Мак-Ферлэн. — Дункан! Скорей моего вороного коня, мне нужно за реку, в Лондон. Я должен убить Ферджуса О'Брина. Он убил моего брата, Мак-Наба.

— Я оседлаю тебе коня, — кротко ответил Рио-Санто, — но не забывай того, что и Ферджус О`Брин тебе брат.

— Правда, — произнес вздрогнувший больной, — твоя правда, и у меня не будет ни брата, ни… Великий Боже! Обе, обе!.. — И голова больного тяжело повалилась на подушки. Минуту спустя больной с насмешкой заговорил опять: — Рио-Санто! Знаю я его… ложь! Какой это Рио-Санто? Это Ферджус, разбойник, убийца. Я когда-то любил его и потому щажу, но не всегда же я буду так малодушен. Я послушаюсь таинственного голоса… Моего коня, Дункан! — Рио-Санто грустно слушал бред и не решался отойти от постели Мак-Ферлэна: никто не должен был знать его тайн.

Мак-Ферлэн привстал на постели. Его сморщенное лицо и блуждающие глаза вызывали страх. Рио-Санто засучил рукава и запахнул свой бархатный халат, как бы приготовляясь к горячей борьбе.

Мак-Ферлэн тихо запел. Его глаза вдруг налились кровью, и он судорожно вцепился костлявыми пальцами в одеяло; на губах у него выступила пена и он весь задрожал…

Рио-Санто все это было знакомо. Уже шесть дней ему по нескольку раз в день приходилось оставаться с Мак-Ферлэном, чтоб помешать ему выскочить из окна за воображаемым похитителем. Рио-Санто, измученный продолжительной бессонницей, равно как и борьбой с человеком, сила которого удесятерялась горячкой, чувствовал, что и ему скоро изменят последние силы.

Вдруг Мак-Ферлэн захрипел и яростно сбросил одеяло.

— Вот, вот они! — вскричал он. — Обе… В лодке… Я догоню их!

И он бросился к окну. Рио-Санто удалось остановить его. Со страшным воплем Мак-Ферлэн впился ногтями в его шею. Началась отчаянная борьба. Наконец Рио-Санто повалил Мак-Ферлэна на постель. Но в ту самую минуту, когда он надеялся перевести дух, Мак-Ферлэн с диким криком схватил его за горло и все сильнее и сильнее сдавливал его. Обессилевший Рио-Санто прошептал:

— Мария!

Мак-Ферлэн вздрогнул и опустил руки.

— Мария! — глухо повторил он. — Кто здесь говорит о Марии.

Рио-Санто лежал бездыханный. Мак-Ферлэн, увидев его, отстранился и гневно вскричал:

— Ферджус О'Брин!.. Я убил его… Опять этот призрак… — И с выражением ужаса на лице он отвернулся. В глаза ему бросился портрет, висевший между окон.

— Мария! — тихо шептал он. — Моя добрая Мария… Она не видит и не обнимет своего старика брата. Да, я уже стар, а она еще как хороша и молода, назло всем страданиям.

Больным овладела сильная дрожь, и он, с видом шалившего ребенка, стал подвигаться к постели, умоляя:

— Прости же меня, милая Мария, прости, не сердись, я лягу… Я хотел найти воды… Зачем не оседлали коня? Мне так хотелось увидеть детей и убить Ферджуса О'Брина, убийцу моего брата.

Тут он опять увидел Рио-Санто и бросился на постель, закрывая лицо руками.

— Великий Боже, — глухо бормотал он. — Опять это ужасное видение!

Глубокая тишина воцарилась комнате.

Глава вторая СЕРЕНЬКИЙ ДОМИК

Немного времени спустя в тихо растворившихся дверях появилось бледное лицо доктора Муре.

Не успел он переступить порог, как на противоположном конце комнаты щелкнул замок и вбежал Анджело Бембо. Доктор Муре едва успел закрыть потайную дверь. Вслед за Бембо вбежал Ловели и с громким лаем бросился к потайной двери. Полаяв около нее, пес закружился вокруг лежащего Рио-Санто, обнюхивая его с жалобным визгом. Бембо бросился к маркизу.

— Синьор! — боязливо шептал он. — Ради Бога! Что с вами? Ответьте мне. Вы приказали не входить в эту комнату, но я день и ночь не отходил от двери… И зачем я отошел на одну минуту?

Им овладело отчаяние. Он был молод и отличался способностью чувствовать сильно и глубоко. Он любил Рио-Санто и искренно был ему предан, потому что сумел отгадать кое-что из тайных замыслов Рио-Санто, представлявшемуся ему идеалом всего прекрасного, благородного и великого.

Правда Бембо знал о сношениях Рио-Санто с той грязной и отвратительной толпой, которая составляла большую «лондонскую семью» и которую Бембо презирал и ненавидел всей душой, но это нисколько не подрывало его глубокого уважения к маркизу. Толпа представлялась Бембо ничем иным, как орудием, правда грязным и неприятным, но в то же время и необходимым для осуществления замыслов Рио-Санто.

Теперь необходимо объяснить появление Энджуса Мак-Ферлэна в доме маркиза Рио-Санто. Когда Боб Лантерн спихнул Мак-Ферлэна в воду, тот, хотя и не опомнился вполне, но благодаря нескольким, как бы машинальным движениям, всплыл на поверхность. Скоро он совсем пришел в себя и осмотрелся.

Лодка Боба Лантерна к тому времени причалила к берегу. Здесь была приготовлена карета, запряженная парой лошадей. С помощью кучера Боб Лантерн перенес в нее молодых девушек, сел с ними сам — и карета тронулась.

Когда Мак-Ферлэн приплыл к берегу, то задрожал от ужаса, припомнив ясно все, что случилось. Его горе увеличивалось пониманием того, что он опоздал и не мог ничего сделать. На Темзе не было ни одной лодки. Он сразу же решил отправиться к маркизу Рио-Санто, с которым был очень близок. Мак-Ферлэн отлично знал расположение комнат в доме Рио-Санто и сумел пробраться до самого кабинета, где измученный повалился без чувств к ногам маркиза, успев назвать имена своих дочерей.

С этого-то вечера Рио-Санто запирался у себя, никуда не выходил сам и никого не принимал.

С этого же вечера и кавалер Анджело Бембо не отходил от дверей той комнаты, в которой лежал больной. Он уже не раз слышал оттуда дикие крики. Однажды они были настолько страшны и их сопровождал такой шум, что Бембо не вытерпел и решился нарушить приказание Рио-Санто не входить в комнату. Здесь он увидел непонятную борьбу маркиза с каким-то ужасным существом, представлявшим собой что-то вроде живого трупа, который длинными и костлявыми руками с бешеной силой схватил маркиза.

Бембо едва удержался, чтобы ни броситься на помощь маркизу, но так как он хладнокровно и спокойно встречал нападения этого человека, то Бембо успокоился. Потом, не желая против воли маркиза проникать в его тайны, Бембо так тихо вышел, что тот вовсе и не заметил его присутствия. Затем Бембо не раз бывал свидетелем борьбы маркиза с Мак-Ферлэном и терялся в догадках, что это за человек. Но выходить из коридора он не решался.

В конце коридора находилось окно, выходившее на соседний двор, обнесенный высоким забором. Среди двора стоял небольшой серенький домик, пользовавшийся в квартале дурной славой. Люди, проходившие мимо домика поздно вечером, рассказывали о шумных ночных оргиях и поражавших их жалобных женских криках, которые они из него слышали, Серенький домик уже несколько лет оставался без жильцов. Состарившийся хозяин его, вероятно, потерял прежнюю охоту к развратной жизни.

Мимоходом скажем, что домик как будто нарочно предназначался для разгульных удовольствий: только из некоторых окон дома маркиза Рио-Санто нескромному глазу можно было заглянуть во внутренность домика.

Однажды утром солнце, более обыкновенного ясное и светлое, рассеяло вечно окутывающий Лондон густой непроницаемый туман. Бембо сидел на окне в коридоре и рассеянно посматривал кругом. Вдруг на лице его выразилось глубокое изумление: в одной из комнат домика он заметил спящую молодую девушку.

Она была прелестна. Бембо был молод. С сожалением отвернулся он от окна и решил не глядеть в ту сторону.

Молодая девушка спала беспокойным сном. На бледном и утомленном ее лице легко замечались усталость и грусть. Это была Анна.

А серенький домик принадлежал графу Вейт-Манору.

Глава третья СЛУГА И ГОСПОДИН

Два дня тому назад несчастная девушка проснулась в этом домике, в комнате, из окна которой был виден только задний фасад дома маркиза Рио-Санто и несколько ветвей полузавядших деревьев. Два дня как она не видела Клары, своей доброй тети и Стефана!

Большие великолепные зеркала и роскошная мебель составляли убранство комнаты. Над кроватью висели прекрасные шелковые занавесы, отливавшие в несколько цветов. Драгоценные материи и ткани были разложены на софе, а на туалете лежали разные драгоценные безделушки.

Но бедную Анну нисколько не занимала окружавшая ее роскошь. Ею владел один безотчетный страх — и когда входили прислуживавшие ей женщины, и когда она оставалась одна. При воспоминании о Кларе и Стефане она много и долго плакала. Она горячо молилась Богу за этих драгоценных для нее существ. Одна молитва только и подкрепляла ее.

После этого утра и кавалер Бембо частенько посматривал в окошко из коридора. Он еще не мот защищать свое сердце от внезапных и нечаянных впечатлений. Ни разу в жизни никого глубоко не любивший, он всеми силами горячей души привязался к маркизу. Но теперь его сердцем овладело что-то трепетное, томительное и неясное… Он полюбил.

Однажды в сумерки кавалер усмотрел нечто странное в окне серенького домика. Анна спала. Через отворившуюся дверь в комнату вошли двое людей. У одного в руках была свеча. Другой, закутанный в теплый плед, шел следом. На лице первого выразилось удивление, когда он рассмотрел Анну. Анджело впился глазами в обоих и жадно следил за всеми их движениями.

В комнате же, куда вошли Патерсон и граф Вейт-Манор, произошло следующее. Управляющий заговорил первый:

— Милорд, это, право, сокровище! И вы здесь так безопасны.

Граф с печальным видом покачал головой в ответ и, показывая на окно, сказал:

— Мне бы хотелось, чтобы в эти окна были вделаны не проволочные сетки, а крепкая железная решетка.

Патерсона изумили эти слова и он спросил:

— Ради чего, ваше сиятельство?

— Чтобы вместо глупенькой девочки запереть в эту комнату сына моего отца! И клянусь, я бы не выпустил его отсюда живым!

В голосе графа слышалась непреклонная энергия.

— Опять этот проклятый Бриан! — промелькнуло в голове управляющего.

— Рассветает!.. — вяло произнес граф. — Иди со мной, Патерсон! На крыльце, быть может, уже поджидает меня мой смертельный враг. Идем!

Граф сильно побледнел и скорыми шагами направился к двери.

— Но ради Господа, хоть посмотрите на нее, милорд! — воскликнул управляющий, причем в его голосе слышалось отчаяние. — Ручки! Волосы! Есть ли на свете еще такая прелестная талия? А цвет лица! Цветок, настоящая роза!

Люди, в обязанности которых входит доставление наложниц в гарем всемогущих сластолюбцев, всегда по необходимости пылкие поэты.

Граф машинально повернулся к Анне и, вооружившись лорнетом, с тупым равнодушием евнуха стал рассматривать прелестную девушку.

— Не дурна, — лениво проговорил он, — но в другой раз, после, Патерсон, в другой раз.

И оба вышли из комнаты.

Бембо едва дышал: он понял все. Ему сделалось легко, когда эти люди ушли. Закутанный человек с лорнетом на глазах был ему теперь ненавистен. Воображение и ум Бембо заработали, придумывая средства освободить молодую девушку, ставшею, как ему казалось, жертвой самых гнусных замыслов.

Глава четвертая СТРАЖ ГРАФА ВЕЙТ-МАНОРА

Прошли два дня. Бембо сидел у окна в коридоре. Анна спала. Дверь в ее комнату отворилась и вошли люди, которых Бембо уже видел.

Патерсон молча подошел к кровати и снял с Анны одеяло. Протянув руки, он, по-видимому, готовился поднять Анну. Лоб Бембо оросился холодным потом. Но граф Вейт-Манор повелительным знаком остановил Патерсона, который с почтительным поклоном вышел. Граф, наклонившись, поднял с пола какую-то бумажку, которая упала на пол, когда Патерсон снимал с Анны одеяло.

Неодолимая сила тянула Бембо в этот дом, где, как он был убежден, готово было совершиться ужасное преступление. Лишь боязнь оставить одного маркиза Рио-Санто сдерживала Бембо. Он бросился к двери и заглянул в замочную скважину. Рио-Санто сидел в кресле, а больной спокойно лежал.

В комнате Анны между тем происходило следующее. Без внимания бросив на стол попавшуюся ему бумажку, граф рассеянно смотрел на Анну.

— О! Если бы она полюбила меня… — сказал он тихо.

Немного спустя в его голосе послышались горечь и раздражение:

— Полюбить меня! Я богат и знатен, был молод. Слышал я, как говорили, что я и хорош собою, но кто любил меня? Единственная женщина на свете, которую я любил, обожал, которой дал имя, отдал сердце, все, обманывала меня! Я не мог назвать ее дочь моею дочерью, и, прогнав от себя мать, прогнал и ребенка.

Бледное, усталое лицо графа исказилось неприятной улыбкой.

Он продолжал:

— Шестнадцать лет тому назад я отдал ребенка этому бессердечно-безжалостному человеку, который каменной стеной стал между матерью и дочерью. Она страдает, плачет, горюет, тем лучше!

При этом его глаза упали на Анну.

— И она была молода и счастлива, когда я увидел ее в первый раз. Я похитил ее. Я, лорд Вейт-Манор, предлагал руку дочери ничтожного ирландца. И она не полюбила меня, а предпочла мне какого-то презренного нищего. И почему я не встретил этого несчастного и не раздавил его как червя!

Граф судорожно заломил руки назад. Лицо его побагровело от прилившей крови. Сильное волнение овладело им, и он, сделав несколько шагов по комнате, остановился у стола.

— К чему вспоминать о прошедшем! — проговорил он, наливая себе вина. — Эта девушка прекрасна и, по крайней мере, теперь мой почтеннейший братец не отравит предстоящего мне удовольствия!

Он с шумом поставил на стол пустой стакан. Анна проснулась, вскочила и вскрикнула от ужаса. Но граф уже не представлял никакой опасности. Глаза его опять упали на бумажку, бывшую ранее в его руках. Он машинально развернул ее и прочел. Побледневшее лицо его судорожно искривилось и, заскрежетав зубами, он поднял кверху сжатые кулаки.

— Опять! — яростно прохрипел он. — Опять он!

На бумажке было написано: «Прелестно, милорд! Я наблюдаю за вашими любовными похождениями. Бриан Ленчестер».

Нам известно, что Бриану Ленчестеру было вовсе не до того, чтобы наблюдать за братом. И записка эта была уже давно подброшена в комнату, предназначенную (Бриан знал это) для любовных удовольствий графа. Но граф ничего этого не знал и ему сейчас же представилось, что Бриан где-нибудь близко, что все слуги и Патерсон изменили ему, и он окружен врагами. В изнеможении граф Вейт-Манор опустился на стул. Анна испуганно смотрела на графа, не смея пошевелиться.

Вдруг граф громко позвал к себе Патерсона. Тот вошел в комнату.

— Поди сюда! — закричал граф, хватая со стола графин с вином.

Патерсон догадался и бросился к двери. Граф пустил в него графином, который разлетелся вдребезги о дверь.

Анна закрыла глаза.

— Поди же сюда! — крикнул опять граф.

— Ну, да, как бы не так! Подожду, когда свалишься! — пробормотал Патерсон.

Через минуту граф катался по полу в конвульсиях.

Анджело Бембо не видел этого. Он бросился в свою комнату и схватил пистолеты. Сбежав вниз, он заглянул в замочную скважину. Рио-Санто с беспокойством стоял подле постели больного, ожидая, очевидно, кризиса.

Но образ Анны заполнил сознание Бембо.

— Успею! — мелькнуло у него в голове, и он бросился вниз по лестнице. Едва Анджело выскочил на двор, как увидел, что его помощь совсем не нужна: в карету, стоявшую у подъезда серенького домика, укладывали графа Вейт-Манора.

Глава пятая КОВАРНЫЙ ЗАМЫСЕЛ

Отсутствие Анджело продолжалось всего несколько минут. Вбежав в коридор, он прежде всего увидел Ловели, которая с жалобным воем царапалась в дверь кабинета, Анджело, не размышляя, бросился туда. Собрав все силы, он поднял маркиза и перенес его в кабинет.

— Скорее за доктором! — кричал он.

— Муре здесь.

Бембо сильно нахмурился: он заметил беспорядок на столе и в бумагах маркиза, некоторые ящики не были даже задвинуты.

Муре спокойно осмотрел бесчувственного маркиза: пощупал пульс, шею, живот.

— Подите вон! — приказал он слугам.

Слуги молча вышли.

— Синьор, — обратился Муре к Анджело, — я люблю быть с моими пациентами наедине.

— Но, доктор.

— Время очень дорого, синьор.

— Скажите же по крайней мере есть ли надежда?

— Я молчу, синьор.

Вспыхнувший Бембо едва удержался от резкого ответа, однако, направился к двери.

— Синьор! — остановил его доктор, — мне очень мешает собака, возьмите ее, пожалуйста, отсюда.

Ловели не сводила глаз с доктора. Как бы отгадав намерения Бембо, собака бросилась было под стол, но юноша успел поймать ее за ошейник и утащил за собой.

Доктор повернул ключ в замке, как только Бембо затворил дверь. С торжествующей улыбкой доктор возвратился к Рио-Санто.

— Потух, наконец, этот гордый, всесильный взгляд, столько раз заставлявший трепетать меня самого, говорил он. Да, без тебя, Рио-Санто, я был бы первым, я бы управлял той всемогущей общиной, которая составляет «большую семью». И вот твоя жизнь в моих руках! Слышишь ли, Рио-Санто, в моих руках, и я отказываюсь помогать тебе! Я произношу твой смертный приговор. Еще четверть часа и Эдуард, глава и отец «большой семьи», будет безжизненным трупом. «Вашу честь» поглотит земля! Но его тайна? От кого я узнаю ее? Я должен узнать его великую цель.

В дверь постучали.

— Ради самого Господа, — умолял Бембо, — сжальтесь, синьор, над моим беспокойством. Я жду.

— Ждите! — холодно ответил доктор и, не торопясь, направился к противоположной двери.

Теперь самое время будет рассказать о «большой лондонской семье». Это хорошо известное лондонской полиции общество имеет три класса; высший, средний и низший. Члены первого — «лорды», второго — «джентльмены», третьего — «просто люди». Во главе всего общества стоит «отец», которого «люди» называют «его честь» или каким-нибудь собственным именем, которое меняется, смотря по обстоятельствам. Около 1811 года «его честь» назывался Джеком, пока не открылось, что это лондонский палач Джек Кеч.

Скоро начался ряд Эдуардов. В нынешнем, 1844-ом году «отец» большой семьи именовался «мандарином».

Число членов «большой семьи» чрезвычайно увеличилось около 183*.. года при одном из Эдуардов. Бесчисленные кражи и похищения, в том числе кража коронных бриллиантов, навели страх на весь Лондон.

Случайным образом «лорды» узнали, что их «отец» — не вор. Сделайся это известно джентльменам и «людям», то, без сомнения, они потребовали бы смены начальника. Но «лорды» смолчали, тем более, что и сами не постигали замыслов своего «отца».

Для всех «лордов» Рио-Санто оставался загадкой. К чему он стремился? Чего домогался? Тайну Рио-Санто особенно пытались постичь Тиррель и доктор Муре. Первому приходилось исполнять некоторые непонятные поручения маркиза. Так, например, Рио-Санто поручил ему ежемесячно выплачивать по сотне фунтов стерлингов Бриану Ленчестеру, который не принадлежал к «большой семье» и не имел никаких особых сношений с маркизом.

У Муре, как доктора, было больше шансов проникнуть в тайны, но, несмотря на все старания, это ему никак не удавалось. Любопытство просто пожирало доктора в те шесть дней, когда Рио-Санто нигде не показывался. Узнав от прислуги, что маркиз не входил даже в свой кабинет, Муре тайком пробрался туда и перерыл все бумаги, которые только ему попались на глаза. Но увы! Он ничего не мог разобрать и понять, так как многие из них были исписаны какими-то странными и непонятными знаками. Доктор не мог скрыть изумления, когда ему попались бумаги на турецком и китайском языках. Неужели маркиз сносился с Китаем и Турцией? Неужели и там были у него агенты? Уважение доктора к Рио-Санто сильно увеличилось, но тайна «отца большой семьи» осталась по-прежнему непроницаемой.

Известное нам обстоятельство прервало поиски доктора. Одолеваемый желанием их продолжить, доктор, пользуясь состоянием, в котором находился Рио-Санто, вошел в комнату больного. Им овладело крайнее удивление, когда его глазам представился висевший на стене женский портрет.

— Что бы это значило? — шептал он. — Да, точно, это она. В этой комнате портрет графини Вейт-Манор! Ничего не понимаю… Неужели Рио-Санто? Но невозможно, нет еще и году, как он здесь! Но это еще что такое? Человек!

Доктору бросилась в глаза исхудавшая нога Энджуса, с которой сползло одеяло. Доктор подошел к постели. Энджус Мак-Ферлэн лежал лицом к стене. Муре пощупал у него пульс.

— Горячка! — прошептал он. — И почему меня не позвали раньше? Однако лицо мне знакомо. Не знаю, где и когда, но я видел этого человека. Он умрет непременно, если ему не подать, помощи. Впрочем, мне-то что за дело. Мак-Ферлэн повернулся лицом к нему.

— Как жарко! — простонал он. — Какая горячая вода! Луна красная… Все горит!

Невольно Муре опять взял руку больного.

— Что за натура! — пробормотал он, щупая пульс. — Оставить его без помощи, а то выздоровеет.

— Исчезли, обе исчезли! — закричал больной.

— Еще два-три кризиса, и он выздоровеет! — шептал Муре. — Удивительно, право!

— Моего вороного коня, Дункан! Седлай его, Дункан! — громко и звучно закричал Мак-Ферлэн. — Я поеду в Лондон и убью его.

— Кого? — невольно спросил Муре.

— Коня, скорей! — повелительно кричал Мак-Ферлэн.

При этом он вскочил с постели. Муре нисколько не испугался ни дикого вида, ни яростного движения больного: Муре был доктор.

Таинственный голос опять приказывает мне убить Ферджуса О'Брина… Ho как трудно сделать… Бедная моя сестра, бедная Мария… Но все равно. Я убью его! Он убил Мак-Наба, моего брата!

— Мак-Наб! — с удивлением повторил доктор. — Это имя мне знакомо!

— Кто имел дерзость сказать мне, что его теперь зовут Рио-Санто? — продолжал больной. — Ты, Дункан?

Вздрогнувший при имени Маркиза Муре еще внимательнее наблюдал за больным.

— Рио-Санто! — захохотал больной. — Седлай моего коня, Дункан! Я еду, наконец, в Лондон и исполню приказание голоса.

— Итак, Рио-Санто — убийца, — тихо сказал Муре, желая направить ход мыслей больного на старую тему.

При этих словах больной вздрогнул и, подозрительно посмотрев на доктора, сказал:

— Это ложь! Что вам нужно?

На минуту к Мак-Ферлэну возвратилось сознание. Но такие минуты были редки. Проворчав что-то и погрозив доктору кулаком, больной бросился в постель и накрылся одеялом.

Глава шестая УДИВИТЕЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК

— Уф! — заговорил опять больной. — Как холодна вода. Она зеленая, отчего это? Как холодно!

Больным овладела лихорадочная дрожь, потом он запел шотландскую балладу, но мало-помалу стих, и голос его передавал только неясный ропот.

Муре стоял несколько минут молча.

— Маркиз! — вскричал он, ударив себя по лбу. — Я и забыл о нем. Жив ли он еще?

Муре обернулся и в то же мгновение его кто-то крепко схватил за руку. Доктором овладел невыразимый ужас, колени у него подогнулись. Перед ним стоял Рио-Санто. Посмотрев ему в лицо, Муре заметил несомненные признаки частного мозгового расстройства. Доктор осознал всю опасность своего положения и решился убить врага, пока тот был еще в его власти.

Рио-Санто совершенно овладел собой, одни только мускулы языка были поражены временным параличом. Но маркиз отличался удивительным присутствием духа и мужеством, которые не покидали его даже и при физических страданиях. Засучив рукав своего халата, Рио-Санто выразительным жестом указал доктору на налившуюся кровью вену. Под властью спокойного взгляда Муре невольно вынул из кармана ланцет и поднес его к руке Рио-Санто. Тот остановил его пристальным взглядом.

Муре понял и, не сказав ни слова, кольнул себя ланцетом в руку. Рио-Санто одобрительно кивнул головой. Через минуту из его руки полилась кровь.

— Довольно! — через несколько секунд сказал Рио-Санто.

Муре задрожал при звуках этого голоса. Рио-Санто был жив! Опять его могущественному голосу будет повиноваться все! И Муре сам невольно возвратил ему способность повелевать и наказывать! Однако Муре смог скрыть, страх и ограничился лишь тем, что невольно опустил глаза к полу.

Лицо Рио-Санто мало-помалу оживлялось и принимало обычный вид. Из его руки продолжала еще течь кровь, так как Муре, обуреваемый боязнью, забыл остановить ее.

— Довольно же, наконец! — повторил Рио-Санто, нахмурившись и прижав руку к сердцу. — Вы опять хотите убить меня?

Муре остановил кровь и сложил руки на груди, ожидая приговора.

— Подвиньте мне кресло, — приказал маркиз.

В кресле Рио-Санто сидел несколько минут неподвижно, потом заговорил:

— Благодарю вас, доктор, что вы нарушили тайну этого убежища. Теперь я по крайней мере знаю, что мой больной вне опасности. Ведь вы, доктор, кажется, сказали, что он выздоровеет?

— Да, милорд.

— Еще, доктор, я благодарю вас за то, что вы раскрыли мне свою душу.

— Вы слышали?

— Да, доктор, все. Вы завидуете мне, желаете проникнуть в мои тайны.

— О, милорд!

Тон доктора Муре был умоляющий.

— Не просите, доктор, — тихо продолжал Рио-Санто. — Я вовсе не сержусь на вас. Только мне кажется, что ваша зависть не совсем благоразумна, потому что моя тайна не из тех, которые угадываются. Моя тайна похожа на бумаги, испещренные непонятными знаками. Они и были в ваших руках, но вы оказались не в состоянии понять и разобрать их.

В последних словах Рио-Санто слышалось такое глубокое презрение, от которого ненависть просто заклокотала в груди доктора.

— Доктор, — продолжал Рио-Санто прежним тихим тоном, от чего его презрение становилось выразительнее, — благодарю вас и за то, что вы не убили меня.

Муре невольно сделал шаг назад. Последние слова поразили доктора как бы ударом кнута. Его погибель была ему ясна.

— Для меня смерть была бы ужасна, — продолжал Рио-Санто, особенно теперь. Но повторяю, я не сержусь на вас. Подложите мне подушку под ноги, доктор. Простите, что злоупотребляю вашей услужливостью. Пожалуйста, потрудитесь сказать Анджело, что вы спасли мне жизнь и он простит вам вашу грубость. Который теперь час?

— Десять, милорд.

— Время дорого, а я еще слаб; необходимо отдохнуть по крайней мере полдня, — продолжал маркиз как бы про себя. Потрудитесь, доктор, сказать моим людям, чтобы приготовили карету к четырем часам. Сами же, доктор, воротитесь ко мне. Мне еще нужно поговорить с вами.

Муре пошел исполнять желание маркиза. Но едва переступив порог двери, он с ненавистью произнес:

— Посчитаемся еще, маркиз!

Бембо, едва завидев доктора на пороге, бросился к нему.

— Ради Бога, что с маркизом?

— Маркиз вне опасности, синьор.

— Вне опасности? — с радостью воскликнул Бембо.

— Извините, меня, доктор, что я плохо думал о вас, вы искусный доктор и благородный человек. Ради Бога извините меня и будьте уверены в моей вечной вам преданности.

Доктор раскланялся и холодно пожал руку Бембо.

— Я мог бы сделать и больше, — двусмысленно заметил он, — но обстоятельства были таковы.

— Можно мне видеть маркиза? — спросил Бембо.

— Нет еще. Но маркиз просил меня передать вам, чтобы к четырем часам была приготовлена карета, вы отправитесь вместе с ним.

— Маркиз выезжает! — вспыхнул от радости Бембо.

— О, доктор! Я удивляюсь и поклоняюсь вашему искусству: вы совершили чудо!

— Право напрасно, — ответил Муре, качая головой.

— Всем на свете управляет случай, и только глупцы не умеют им пользоваться.

Глава седьмая ЛИЦЕМЕРНЫЙ ДРУГ

После разговора с Бембо Муре возвратился к маркизу. Рио-Санто уже засыпал, но проснулся от его шагов.

— Вот уже седьмой деньг как я ничего не делаю, — заговорил он. — Нет ли чего нового на свете, доктор?

— Ваше продолжительное уединение вызвало всеобщее удивление и ропот некоторых членов нашей семьи. Я прошу вас думать обо мне, что вам угодно, милорд, но верьте моему глубокому убеждению: безрассудны те, кто думает о возможности борьбы с вами.

— Вы рассудительный человек, доктор, — ответил Рио-Санто.

— Кто Богу не грешен, милорд? О себе скажу, что я безрассуден вдвойне: во-первых, хотел убить вас…

— И, во-вторых, не убили, — добавил Рио-Санто.

— Да, во-вторых, что не убил вас, милорд, — спокойно ответил доктор.

— Что же делать, доктор, — небрежно продолжал Рио-Санто, — придется подождать другого случая. Но мне некогда заниматься и думать о вас и… я по-прежнему буду полагаться на вас.

— Это доверие, милорд… начал было Муре, которому пришла вдруг охота изобразить из себя кающегося грешника.

— Нет, это не доверие, — прервал его Рио-Санто. — При малейшем подозрении я уничтожу вас — берегитесь, доктор.

— Милорд! — вскричал Муре, не покидая своей роли. — Одно доброе слово в настоящую минуту и я — до гроба ваш вернейший и преданнейший раб.

Рио-Санто презрительно улыбнулся.

Поняв, что он не сможет обмануть маркиза, доктор Муре сбросил маску. Спокойная улыбка заиграла у него на губах и без всякого притворства он холодно сказал:

— Хорошо, милорд, я буду остерегаться, я ваше покорное орудие и вместе с тем ваш враг.

— Довольно! — повелительно прервал Рио-Санто. — Не будем терять время, потолкуем о деле… Впрочем еще одно слово. Быть может, случай когда-нибудь предаст меня беззащитного в ваши руки. Тогда имейте в виду следующее: если бы вы сегодня убили меня, то уже вечером валялись на соломе в Ньюгейтской тюрьме. Вы отлично знаете, что я никогда не лгу. И помните: между вами и эшафотом только одно — моя воля.

— Милорд! — ответил Муре, стараясь казаться спокойным. Между мною и эшафотом лежит целая пропасть, заставить перешагнуть которую бессильно все ваше могущество.

— У лорда Шерифа, — сказал маркиз, — находится запечатанный пакет, в котором содержится ваш приговор. Не удивляйтесь, доктор: все «ночные лорды» находятся в моей власти.

— Что ж в пакете?

— Неопровержимые доказательства самых серьезных ваших преступлений.

— Почему же лорд Шериф до сих пор не распечатал пакет?

— Этого я не желаю говорить. Притом, я хотел бы только предостеречь вас.

— Но…

— Довольно. Потолкуем о деле. Что мисс Тревор?

Доктор Муре долго не мог собраться с мыслями, чтобы ответить на последний вопрос. Все что говорил маркиз, казалось крайне невероятным, но доктор невольно верил его словам. Он чувствовал себя обезоруженным убийцей, змеей без жала.

— Я вас спрашиваю, доктор, что мисс Тревор? — повторил вопрос маркиз.

Не могу вам сказать ничего утешительного, милорд. Вчера мною было начато лечение, которое, без сомнения должно было спасти ее, но вчера же с ней случился ужасный переворот. И прежде чем мне можно будет переменить лечение, необходимо сделать опыты над другою. Мисс Мери сейчас в опасности как нельзя более.

— Мне необходимо видеть ее, — проговорил маркиз.

— Нет, милорд. Для нее всего необходимей покой. Вчерашний день крайне подорвал ее слабый организм.

— Что же именно случилось?

— Очень многое, милорд. И, право, я сожалею, что не мне пришлось приложить корпию к ранам Персеваля.

— А! Итак, Персеваль…

— Здоровехонек, милорд. Если бы не ваше великодушие, милорд, то он давно бы отправился к праотцам. Ей Богу, милорд, великодушие прекрасная вещь, но…

— Пожалуйста, поскорее к делу.

— Виноват, милорд, я и забыл, что вам необходим отдых. Вот положение дела: болезнь мисс Тревор переменила свое направление. Первые опыты над другою теперь совершенно напрасны.

— Над другою? Что это значит? — повторил Рио-Санто.

— Я говорю о прелестной девушке, милорд?

В голосе Муре послышался дикий энтузиазм и восхищение.

— Какая сила! — восклицал он. — Сколько прелести, грации и нежности в ее формах, в которых соединилось все прекрасное на свете. Может ли быть что выше удовольствия вонзить скальпель в нежное эластичное тело, разорвать все до последних суставов, изучить все таинственные нити, связывавшие это прекрасное существо. Простите меня милорд, я увлекся и забыл, что вы не доктор. Я говорю о той молодой девушке, над которой я произвожу опыты и которую же мы намерены умертвить ради спасения мисс Мери.

Муре с особенным ударением произнес слово «мы», радуясь возможности сделать маркиза участником своей жестокости.

— Она молода и прекрасна? — грустно спросил Рио-Санто.

— Да, милорд.

— Вы дали обещание щадить ее.

— Да, милорд. Но я не предвидел дурного оборота болезни мисс Тревор. Притом я заплатил за эту девушку сто фунтов, так должна же она пригодиться на что-нибудь серьезное. Наконец, говоря откровенно, я-таки порядком уже и попортил ее.

Рио-Санто с отвращением отвернулся.

— Я принужден был, — продолжал Муре, — заставлять ее голодать и держать в темноте.

Маркиза бросило в холодный пот.

— Довольно, довольно? — порывисто проговорил он.

— Вы просто бесчеловечны, доктор. Заклинаю вас, пощадите несчастную жертву.

— Вы очень взволнованы милорд, — хладнокровно ответил Муре, пощупав пульс маркиза. — Успокойтесь. Вам необходим покой. Завтра или уже сегодня вечером я расскажу вам все подробно, а теперь мне необходимо оставить вас одного.

И Муре, поклонившись, поспешно вышел.

Глава восьмая ШРАМ НА ЛБУ

Франк Персеваль и Стефан Мак-Наб с нетерпением ожидали старика Джека, которого они отправили к лорду Тревору.

Возвратившись, тот остановился у дверей, не смея подойти к своему господину.

— Ответ? — нетерпеливо вскричал Франк.

С выражением печали на лице Джек молчал.

Ты не передал письма? — с чувством спросил Стефан.

— Передал, — тихо ответил Джек.

— Где же ответ? — Персеваль бессильно опустился на подушки.

— Да, отвечай же, наконец, — гневно воскликнул Стефан, — какой ответ?

— Ответ? — вскричал Джек, воспламеняясь негодованием. Тревор имел смелость разорвать письмо Персеваля, не читая его.

Франк застонал.

Стефан не отходил от постели больного друга. У него даже не было времени повидаться с матерью. Собственное горе увеличило отчаяние, в которое его приводила болезнь Франка. Вместо прежней апатии Стефаном овладела борьба разнородных страстей: он любил, ревновал и страдал.

Было около полуночи. Франк спал очень беспокойно, тревожно и часто стонал во сне. Старик Джек ворочался в углу. Позади постели на столе горела лампа, свет которой озарял герб Персевалей и портрет давно умершей сестры Франка мисс Гарриет.

Тревожные мысли Стефана о больном друге скоро приняли другое направление. В голове его возник образ Клары. Вследствие странного стечения обстоятельств или вследствие горячей ревности воображение его рисовало Клару в Темпльской церкви с пламенно-страстным взором, обращенным на незнакомца-мечтателя.

Желание вспомнить, где и когда он его видел, вдруг овладело Стефаном. Он поразился внезапно пришедшей мыслью. Незнакомец выглядел молодым, а с того дня прошло целых пятнадцать лет.

— Невозможно! Не может быть! — прошептал он. Правда, сходство поразительное, но недостает…

— Шрам! — закричал вдруг Персеваль. — У него на лбу шрам, я видел…

— Шрам! — повторил Стефан. — О да, я помню.

— На покрасневшем лбу белая полоска.

— Вверх от левой брови, — невольно перебил Стефан.

— Да, да, от левой брови вверх, — повторил Франк.

— Франк! — вскрикнул Стефан. Вы знаете его? Ради Бога, о ком вы говорите?

Но Франк в изнеможении уже опустился на подушки.

— Как это странно! — проговорил Мак-Наб.

Им овладело лихорадочное возбуждение. Обычно спокойный и рассудительный, молодой доктор совсем растерялся от непонятных слов Франка. Быть может это полнейшая случайность горячечного бреда? Но Франк слишком ясно и точно описал этот шрам! Где и когда Франк мог его видеть? Стефан терялся в догадках. Он хотел было расспросить друга, но тот заснул, и Стефану было жалко лишать его минутного успокоения. Однако он более и более убеждался в истине своего предположения и повторял:

— Это он! Это он.

Всю ночь Мак-Наб не сомкнул глаз. На рассвете у крыльца кто-то сильно постучал. Было около семи часов. Старик Джек сказал Стефану, что его спрашивает какая-то женщина от его матери. Дав ему некоторые наставления относительно Франка, Стефан сошел вниз.

— Что случилось, Бесси? — спросил он.

— Что случилось? — жалобно повторила Бесси. — Ax, мистер Мак-Наб! И не говорите… беда. Пожалуйте скорее домой. Ваша матушка ужасно горюет!

— Бесси, ради Бога, что случилось? — беспокойно спрашивал Стефан. — Отвечай же, Бесси!

— И не говорите, мистер! Бедняжки! Во всем Сити не было таких красавиц. Ах ты, Боже мой!

Стефан, поняв, что он ничего не добьется, выбежал на улицу и, вскочив на первого попавшегося извозчика, отправился на Корнгильскую улицу.

Глава девятая НЕОБХОДИМО ДЕЙСТВОВАТЬ

Бедная мистрисс Мак-Наб почти сходила с ума. Всю ночь она не смыкала глаз, дожидаясь племянниц. С горьким плачем она рассказала все Стефану. Молодой человек молча выслушал ее. Потом громко зарыдал, закрыв лицо руками. Мать, обливаясь слезами, сказала прерывающимся голосом:

— После Бога ты единственная у меня надежда, Стефан!

При этих словах к Стефану возвратилась его спокойная энергия. Действительная жизнь овладела всеми силами его ума и воли. Он почувствовал себя способным, чтобы приняться за выполнение тяжелой задачи.

— Надейтесь на Бога и положитесь на меня, матушка, — успокаивал он мать.

Но ни Стефан, ни его мать не знали, что, опасаясь гнева своих господ, служанка Бесси утаила, что она впустила в дом незнакомца, и на их расспросы ответила только, что барышни ушли, не сказав ей ни слова.

Прежде всего Стефан направился к полицейскому комиссару. Всю дорогу он раздумывал о том, куда могли деваться молодые девушки. Мысль его почему-то остановилась на незнакомце-мечтателе. Но зачем ему похищать обеих сестер? Притом Клара любила его, а не он ее. Более ужасная догадка временами овладевала его умом: быть может, молодые девушки попали в руки буркера.

У комиссара Стефан рассказал все дело и просил тотчас же начать поиски.

— Да, да, дело важное, — заговорил комиссар. Мистер Кросс, потрудитесь записать требование мистера Мак-Наба. Это очень, очень важное дело. Правда, у нас их такое множество. Потрудитесь зайти через две недели.

— Две недели! — изумленно воскликнул Стефан. — Но господа…

— Извините меня, мне некогда… Ваш покорный слуга.

— Нельзя ли…

— Ничего нельзя, мистер.

— Я согласен вознаградить.

— А!.. Вознаградить. Потрудитесь об этом переговорить с мистером Кроссом. Я крайне занят, у меня просто кружится голова. Ваш покорный слуга.

Мистер Кросс — это длинное и худое писарское существо, с угловатым, некрасивым лицом, окаймленным густыми, встрепанными баками. Вежливо поклонившись Стефану, он пригласил его в соседнюю комнату.

— Извольте видеть, — начал он, — все эти поиски стоят крайне дорого. Прошу присесть. Вы изволили сказать о похищении двух молодых девушек. Позвольте спросить, они хороши собой?

— Это зачем же вам?

Не сердитесь, я слышал, вы очень подробно описали их, но, право, этого мало. Я могу отлично, например, описать вам красного Ферджуса, понимаете, Жевиотдельского разбойника, и что же выйдет? Что он как две капли воды похож на…

— Но ради же Господа! Не будем терять времени. Они обе красавицы.

— Гм! Так это станет дорогонько, мистер, очень дорогонько…

— Я и не думаю торговаться, мистер.

— Очень, очень благородно с вашей стороны. Будь они дурны собой дня через четыре они были бы выброшены на улицу. Но красавицы… хе, хе! Совсем другое дело!

Стефаном овладевала досада и отвращение.

— Ах, мистер, вам обойдется это очень, очень дорого.

— Но могу ли я, по крайней мере, быть уверен…

— В нашей готовности послужить вам? О, будьте уверены!

— Поиски будут по всему Лондону, не так ли?

— О, Лондон так громаден! — Мистер Кросс вздохнул.

— Но вы найдете их! Я плачу пятьдесят, сто фунтов, сколько хотите!

— Я вижу, что вы понимаете и представляете все предстоящие трудности, — ответил писарь, приятно и довольно улыбаясь. — Будьте уверены, что мы употребим все силы. Но не угодно ли вам будет пожаловать на первые издержки.

Стефан молча выложил на стол несколько пятифунтовых ассигнаций.

— Уверяю вас, вы останетесь нами довольны, — говорил мистер Кросс, провожая Стефана.

Надежды наполнили сердце Стефана, когда он вышел из полицейской конторы. На воздухе он скоро успокоился. «Можно ли полагаться на уверения и обнадеживания жадных и алчных людей? — подумал он. — Нет, нет и нет».

Однако необходимо и действовать. Бедные девушки, где бы они ни были, конечно, ожидали защитника и избавителя. Но что делать? Что предпринять? Куда направиться?

Глава десятая ДО ЧЕГО ДОВОДИТ НИЩЕТА

Едва Стефан сделал несколько шагов, как ему бросилась в глаза дощечка на двери: «Контора мистера Бишона». Стефан невольно побледнел от пришедшей ему в голову мысли. Как доктору, Стефану не раз приходилось слышать имя мистера Бишона, торговавшего человеческим мясом. Полиция видела в ужасном торге необходимое зло и потому смотрела сквозь пальцы.

Стефан хотел бежать, но непреодолимая, таинственная сила тянула его к громадному дому. Однако он долго не решался позвонить.

С другой стороны улицы за всеми движениями Стефана жадно следил нищий лет сорока, в лохмотьях черного фрака. Все лондонские нищие отличаются от джентльменов только изношенностью костюма. На лице нищего выражалось отчаяние крайней бедности. В Лондоне для того, чтобы иметь возможность умереть с голоду, необходимо быть честным человеком, так как всякий порок может составить доходную статью.

После некоторых колебаний нищий подошел к Стефану и тихо попросил:

— Милорд. Одно слово.

— Что тебе? — Стефан быстро обернулся.

— О, милорд, не гневайтесь, — продолжал нищий, выговаривая слова с ирландским акцентом. — Хочу вам сказать, что я могу взять вполовину дешевле, чем мистер Бишон.

Стефан попятился назад.

— Разве ты продаешь трупы?

— Да, милорд, — печально ответил нищий.

У Стефана защемило сердце, и он с боязнью спросил:

— Нет ли у тебя трупа молодой девушки?

Нищий очень грустно посмотрел на него и ответил:

— Понимаю. Нет, милорд, я не убийца.

— Так ты крадешь трупы из могил, — с сожалением спросил Стефан.

— Избави меня Бог, я католик.

— Но что же ты мне предлагаешь?

— Труп, который через час будет вашим.

— Но где же ты возьмешь его?

— О, не заботьтесь об этом. Я имею человека на примете.

— Живого?

— Полумертвого, — печально ответил нищий.

— И ты хочешь убить его?

— Что делать.

— Но по какому же праву, несчастный?

— По праву собственности. Я предлагаю вам самого себя, милорд.

Стефан с искренним состраданием посмотрел на него, забыв на минуту о собственном несчастьи.

— Как твое имя? — спросил он, вынимая кошелек.

— О, милорд, вы согласны купить меня! — с радостью воскликнул нищий. — О, как вы добры! Доннор Ардег, вот мое имя. Нас, ирландцев, влечет в Лондон, воздух которого так убийствен для нас. У меня была жена, были дети. Старший попал в матросы, второй отправился в Ботани-бей за украденную в аптеке склянку, в которой заключалось лекарство для его больной матери. Жена умерла, остальных детей я пристроил на фабрику. Они убежали оттуда и заразились гнилым лондонским воздухом. Теперь позорят мое имя! — Бедняк едва сдерживал слезы, но продолжал:

— Теперь у меня осталась маленькая девочка. Умирает с голоду. Я хочу продать себя. Ведь добрые люди сжалятся над ней, когда я умру. О, милорд! Я давно хочу сделать это, но Бишон находит, что я слишком стар и худ, но это он лжет. За два фунта стерлингов мой сосед, мелочной торговец, берет мою дочь к себе. Прибавьте к этой сумме еще десять шиллингов, милорд. Пять шиллингов на крест на могилу моей жены, а еще пять шиллингов… Впрочем, я готов отказаться от этих пяти шиллингов, если вам угодно, милорд, но я так давно голодаю, что с большим удовольствием закусил бы хорошенько перед смертью.

Стефан слушал молча эту исповедь страшной нищеты. Доннору представилось, что его требования кажутся слишком большими, а потому он со вздохом продолжал:

— Извольте, милорд, я откажусь от этих пяти шиллингов, я могу умереть и голодный. Но, ради Бога, не торгуйтесь. Если вы лишите меня еще пяти шиллингов, то дочь моя не будет иметь возможности найти могилу своей матери и поклониться ее праху!

На глазах Стефана заблестели слезы.

— Поди, купи себе хлеба, — сказал он, вкладывая ему в руку золотой. — Купи платье твоей дочери и потом приходи ко мне.

— Этого мало, милорд. Еще фунт стерлингов и пять шиллингов, — умолял Доннор.

— Будешь мне полезен, получишь и еще более, — отрывисто проговорил Стефан. — Приходи сегодня же на Корнгильскую площадь, в дом Мак-Наба.

Доннор ушел, даже не поблагодарив Стефана. Бедняк не мог и представить себе, чтобы кто-нибудь согласился дать ему денег даром.

Глава одиннадцатая ТОРГОВЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ МЯСОМ

Стефан позвонил к мистеру Бишону. Дверь отворил парадный лакей. Он ввел Стефана в богато, но безвкусно убранную гостиную, украшенную плохонькими гравюрами. По столам и стульям в беспорядке были разбросаны фехтовальные перчатки, рапиры, хлысты, трубки и несколько номеров The Crois'a, — листка, посвященного охоте, скачкам, кулачным боям и всевозможным excentricity.

— Как прикажете доложить? — спросил лакей Стефана.

Стефан сказал свое имя. Минуту спустя лакей возвратился и пригласил Стефана следовать за собой.

Буркер Бишон в атласном халате и с малиновой шапочкой на голове развалился на бархатном диване. Обои стен и вся мебель комнаты были из ярко-красного бархата, от чего лицо хозяина принимало апоплексический вид. Возле хозяина лежала большая рыжая шотландская собака.

Бишон держал в зубах длинную турецкую трубку, из которой он пускал клубы дыма, принимавшего в воздухе красноватый оттенок.

— Ну-с! — начал Бишон при входе Стефана, не вставая с места. — Мистер Мак-Наб! Я вас не знаю. Что вам от меня нужно?

— А я вас знаю, — спокойно ответил Стефан, — и пришел взглянуть на трупы.

— На трупы! — с хохотом вскрикнул Бишон. — В таком случае потрудитесь взглянуть на себя. Вы так бледны, что даже красный бархат моих стен не нарумянивает вас. Еще раз: что вам нужно?

— А я еще раз повторяю, что пришел к вам взглянуть на трупы.

— Ах, черт возьми! — вскричал Бишон, схватывая за грудь молодого доктора. Не полицейский ли крючок!

Собака заворчала и, оскалив зубы, приготовилась броситься на Стефана. Тот к счастью, не потерял хладнокровия.

— Я не полицейский, — спокойно ответил он. — А вы так грубо обращаетесь со своими покупателями, что совсем отобьете охоту обращаться к вам. Впрочем в Лондоне и помимо вас можно достать труп.

— Полицейский давно бы струсил, — проворчал Бишон, отпуская Стефана. — А вы не трусливы, мистер. Это мне нравится. Но какой же черт велит вам толковать о каких-то трупах мне, честному торговцу элем, портером, джином и прочими напитками. Еще раз: что вам от меня нужно?

Вместо ответа Стефан подал ему свою карточку.

Бишон взглянул на нее:

— А! Это другое дело. Вы доктор, в таком случае мы можем поговорить и серьезно. Но не прикажете ли стакан грогу, элю, портвейну?

— Благодарю вас.

— Не хотите? — с недовольным лицом спросил Бишон, усаживаясь опять на диван. — Рюмку джину? И этого не хотите? Как вам угодно, а я, извините меня, выпью рюмочку.

И Бишон налил себе большую рюмку джину, который в этой комнате также принял красный цвет. Казалось, он пьет кровь.

— Что же вам угодно? — спросил он.

— Я уже сказал вам, что я хочу купить…

Стефан произнес эти слова с видимым усилием.

Он чувствовал, что наступает решительная минута, когда он в товаре буркера найдет, быть может, трупы несчастных молодых девушек.

— Понимаю, понимаю! — продолжал буркер. — Но я бы хотел знать, в каком роде вам угодно?

— Объяснять будет долго — я выберу.

— Дело! Однако вам как будто не совсем-то по себе! Ха, ха! Мне вспоминаются те темные, ужасные ночи, когда со страхом и трепетом мне приходилось приниматься за лопату на погосте. Бррр… страшно! Ну теперь-то, слава Богу, я хозяин, и знаю, что ночи назначены для того, чтобы есть, пить и спать.

Говоря это, Бишон привязал своего пса к кольцу, укрепленному в стене.

— Необходимая предосторожность, — объяснил он.

— Этот пес настоящий людоед, мистер Мак-Наб. Проглотить руку или ногу ему нипочем, а так труп ни к черту не годится!

— Поторопитесь, пожалуйста, — просил Стефан, которого одолевало отвращение.

— Сейчас, сейчас, мистер!

С этими словами Бишон придавил хрустальную ручку в стене возле дивана. Небольшая часть стены беззвучно отодвинулась, причем образовалось мрачное, темное отверстие, откуда пахнуло сыростью и гнилью.

Бишон, придерживаясь за перила, стал спускаться по узенькой крутой лестнице. Стефан следовал за ним.

— Не бойтесь, — успокаивал Бишон, — опасности нет, лестница прочная и крепкая. Вы выбрали славный денек. Я только что получил новенького товара.

— Разве у вас только выкопанные трупы? — остановился Стефан.

— Хе, хе! — усмехнулся Бишон отвратительной улыбкой. — Быть может есть и другие. Посмотрите сами. Мимоходом сказать, на меня очень клевещут, мистер. Ни одна кошка и собака не околеет без того, чтобы не говорили, что убил ее я. Вздор и ложь! Так, пожалуй, и полиция откроет глаза на нас. Она толкует, что смотрит на нашу торговлю, как на вещь, в которой польза науки соединяется с пользой человечества. Какая ложь! Польза для кармана полицейских, и все! Но вот мы и пришли, наконец. Пожалуйте, мистер.

Через отворенную дверь Стефан вступил в большую залу со сводами, которая освещалась лампами. По стенам стояли большие мраморные столы. Белый цвет стен, освещенных лампами, отражался от бледных неподвижных трупов. Среди залы с курильницы поднимался густой дым.

Все трупы были вымыты, их члены выпрямлены, волосы расчесаны. Молодая девушка, которая, по мнению всех ее родных, покоилась мирным сном, лежала тут на мраморном столе. Святотатственная рука сорвала с нее девственное покрывало. Далее лежал старик, во всей наготе выставляя ужасающее действие всепожирающего времени на тело человека…

Всех столов было десять, и все были заняты.

Бишон побледнел как смерть, едва затворил за собою дверь, и слова замерли у него на губах. Похолодевшею рукою он коснулся руки Стефана.

— Как здесь все бледно! — говорил он. — А там все красно. Я нарочно окружил себя красным, иначе мне все кажутся мертвецами. Выбирайте, пожалуйста, поскорее! Дьявольское ремесло!

Стефан осмотрел все трупы и лицо его сияло искренней радостью. Он сложил руки на груди, и из глубины души воскликнул:

— О, Великий Боже! Благодарю Тебя!

— Мне представляется, что все эти негодяи шевелятся, — ворчал буркер. — Право досадно, что я не взял с собой джину. Смейтесь, смейтесь, дурачье, скальте зубы! Я не боюсь вас, вы мои, и я продаю вас. Да, продаю, назло полиции и всем шпионам. Видите ли вы эту пружину, мистер Мак-Наб? Стоит мне нажать ее, и все эти столы исчезнут, и вместо них появятся… как бы вы думали, что? Ни в чем не повинные бочки с элем и портером… Что же вы, мистер?

— Я кончил, мистер.

Стефан умирал от желания поскорее выбраться отсюда.

— Кончили… Так идемте же, идемте скорей! Быть может вы думаете, что я боюсь, — рассуждал Бишон, поднимаясь по лестнице. — Нет, нисколько! Я только сожалел, что не взял с собою джину, а то что бы мне!

— Ну-с, что же? — спросил он, задвигая за собой дверь в кабинет.

Стефан ответил, что ни один из трупов не годится для тех опытов, которые он намерен делать.

— Жаль, право жаль, — говорил Бишон. — Впрочем, прошу вас не забывать меня. Появится нужда, пожалуйте. При случае мы принимаем и заказы.

Стефан раскланялся и вышел, с удовольствием вдыхая в себя чистый уличный воздух.

Глава двенадцатая НЕСЧАСТНЫЙ ОТЕЦ

Когда Стефан возвратился домой, Бесси сейчас же сказала ему о дожидавшемся незнакомце, который говорил о барышнях. Стефан поспешил в залу, где увидел Доннора. На лице Стефана выразилось разочарование, когда он узнал нищего, и с недовольным видом спросил:

— Что тебе надо?

— Я купил дочке платья. Мой сосед, которому я сказал о вашей милости и обещал прислать остальные деньги, принял ее к себе… Я закусил… теперь, мистер, извольте располагать мною, — грустно сказал несчастный.

— Хорошо, хорошо, — рассеянно ответил Стефан, — я посмотрю, быть может, ты и пригодишься мне.

— Не откладывайте, милорд, прошу вас, настойчиво и решительно настаивал нищий. Теперь моя дочь обеспечена, голод не мучает меня, я не томлюсь. Неудивительно, что мне хочется еще пожить. Ведь, помните, мне только сорок лет. Лучше скорее кончить. Потрудитесь назначить мне род смерти.

Стефан изумленно смотрел на него.

— Вручите мне остальные двадцать пять шиллингов и покажите, как пройти в лабораторию. К вечеру все окончится.

— Напрасно ты так толкуешь, — невольно улыбнулся Стефан, — мне не нужна твоя смерть. Мне сказали, что ты говорил о барышнях?

Доннор изумился в свою очередь.

— Вам не нужна моя смерть! — воскликнул он. — Итак мои надежды не обманули меня! Когда я узнал, что вы живете в одном доме с моими благодетельницами-барышнями, которые так часто помогали мне…

— Так ты знаешь их? — с живостью прервал Стефан.

— Знаю ли я их! Мне сказали, что их похитили. О, мой Бог! Узнали ли вы что-нибудь?

Стефан печально покачал головой.

— Так я найду их! — с жаром воскликнул Доннор. — Если бы даже они попали в когти этого тысячеголового демона, который зовется «большой семьей» — я вырву их. О, для вас, за этих ангелов, я пожертвую всем, решусь на все.

— Благодарю тебя, Доннор, благодарю. Но что же ты можешь сделать?

— Что могу сделать? Не знаю, мистер, но, клянусь, употреблю все усилия.

В голосе бедняка слышалось выражение самой искренней привязанности.

— Вы, мистер Мак-Наб, — продолжал он, — прикрыли горькую наготу моей несчастной, но невинной дочери; вы дали мне обещание украсить крестом могилу моей жены. Благодаря вам и сам я имел возможность испытать наслаждение, которого давно не испытывал. За все это я отдавал в ваше распоряжение свое бедное тело. Но вы отказались от него. Все равно, мистер! Жизнь моя всецело принадлежит вам. Одни вы в целом Лондоне да прекрасные, добрые барышни имели сожаление и сострадание к бедному ирландцу!

Стефан пожал руку бедняку и они простились.

В Вич-Стрит, налево от церкви святого Клеменса находится так называемый «шекспировский» трактир — сборище всех лондонских воров и мошенников. Несмотря на это, трактир отличался сравнительной чистотой и приличной обстановкой.

Для лондонской полиции было бы большим ударом, если бы вследствие каких-то обстоятельств этот трактир вдруг закрылся; ибо он был неистощимым рудником, где она черпала пищу для чрева судей и без большого труда приобретала славу ревностной, бдительной и неутомимой.

В лондонских трактирах нет большой общей залы, а устроены какие-то маленькие клетушки, вроде лошадиных стойл. В одной из таких клетушек малютка Снелль, одетый джентльменом, играл в вист с Томом Тернбуллем и двумя детьми «большой семьи». Голова Тернбулля была перевязана, и, кроме этого, не осталось никаких других следов кровавого побоища, происшедшего в таверне «Трубки и Кружки». Толстяк Мич еще не высвободился из рук хирурга.

В другой клетушке, стоя перед зеркалом, прибиралась и прихорашивалась при помощи белил и румян Лу. Бледность и изнуренность молодой девушки при дневном свете были ужасные. Как только она поднимала вверх руки, в груди ее раздавалось жалобное хрипение, а потом кашель. Перед ней стоял джин и она напевала какую-то песенку.

Снелль, очень важничавший в своем джентльменском костюме, не переставал играть в вист. И, несмотря на отчаянное плутовство партнеров, постоянно выигрывал.

— Три туза! — говорил он, мешая карты. — Запишите-ка семь, Том. Эх, как подумаешь, что вы, Тернбулль, чуть-чуть не убили моего зятя, а мы с вами все-таки живем по-приятельски! Да и то сказать, что мне за дело до Мича, черт его побери совсем.

— Бедный Мич! — вздохнула Лу. — Вот уже целых два дня, как он не бил меня!

— Пей, Лу! И не мешай нам играть… Том, припиши-ка еще два… Знаете ли, господа, что мне рассказывала Медж? Престранную вещь! Будто бы «ночные лорды» купили Саундерса, знаете, того самого, которого прозвали Слоном. И будто бы затем, чтобы он подкопался под алмазный кабинет. Право, отлично! Только работы очень много! — вскричал Снелль.

— Будет тебе молоть разный вздор! Смотри-ка лучше в карты, — сказал, насупившись, Тернбулль.

— Как будто невозможно играть и разговаривать, — важно возразил Снелль. — Посмотри-ка на джентльменов в клубе: разве они играют хоть один роббер без разговоров! Однако говорят, что Саундерс может работать за десятерых?

— Да, таких, как ты, улитка, — проворчал Том.

— Ну да, как я или вы. Разница, мне кажется, небольшая. Только…

— Смотри же в карты, чертенок! Требуют пик.

— Убью, Том… Хожу с треф… Капитан Педди наблюдает за Слоном…

— Но что будет толку во всем этом? Положим, украдут алмазы, нам-то что будет пользы? — вступился толстяк Чарли.

— Джину! — вскрикнула Лу с кашлем, отирая кровь на губах. — Жжет, горит в груди, джину!

В эту минуту растворилась дверь и в комнату вошел Доннор Ардег.

— Ба… — удивился Снелль. — Отец! Кланяйся же, Лу, видишь отец! Тернбулль, долой шляпу!

Все игроки подняли головы и изумленно смотрели на нищего.

— Это твой отец, Снелль? — спрашивал Том, приподнимая шляпу. — Мое почтение.

Чарли также кивнул головой.

— Да, это мой отец, — говорил Снелль, — мой честный отец, который не откажется распить с нами по стаканчику джина.

Доннор подошел к игрокам и в изнеможении опустился на стул. С немым изумлением смотрел он на Снелля, который почтительно, но и не смешавшись, говорил с отцом, подавая ему стакан джина.

— Не хочу, — грустно сказал ирландец. — Какое на тебе славное платье, Снелль!

— О да, дедди (тятя), я весьма доволен моим портным, шьет превосходно! — с поразительным хладнокровием ответил Снелль. — Однако дедди, очень нехорошо, что вы вовсе не бережете себя, право нехорошо, — прибавил он с самым хладнокровным и фамильярным видом.

— Будет, Снелль, — печально ответил Доннор, — я за делом… Но где Лу?

— Лу? Здесь. Куда же она подевалась? Я говорил ей, что вы идете… А, понял! Оставьте ее, дедди, она верно пьяна. Ей это здорово помогает, знаете, для больной-то груди. Однако куда же она запропастилась?

— Лу исчезла.

— Ну, это нехорошо! — с упреком в голосе продолжал Снелль. — Не ждал я от нее. Должно сохранять почтение к родителям!

— Оставь, Снелль! Мне нужно переговорить с тобою о деле, — прервал Доннор.

— Нет-нет, сестре нужно сделать выговор. Так не годится.

Глухой, с трудом сдерживаемый кашель прервал его.

— Ну вот, так и есть, — сказал Снелль. — Валяется где-нибудь в углу.

— Но какой ужасный кашель, — проговорил Доннор, невольно поднимаясь с места.

— Да, скверный кашель, — подтвердил Снелль. Один только джин и помогает ей немного.

Говоря это, Снелль вытащил из-за перегородки чахоточную Лу, которая сопротивлялась из всех сил, ибо в ней еще сохранился стыд перед отцом, которого она любила.

— Ну же, не дурачься, Лу, поклонись отцу!

Несчастная закрыла лицо руками, по которому текли крупные слезы. Сердце бедного Доннора разрывалось на части. «Она похожа на мою бедную жену», — подумалось Доннору и, привстав, он поцеловал в лоб несчастную Лу.

— Да помилует тебя, дочь моя, Господь Бог, — тихо сказал он.

— О я, право, люблю вас, дедди, — всхлипывала Лу.

— Когда я вспомню о вас, я всегда плачу. Но джин мне необходим, нужно же залить пламень в груди.

— Черт возьми, мне уже надоедает эта плаксивая сцена, — недовольно проговорил Чарли.

— Молчи, Чарли, — сказал Тернбулль. — Отец очень добрый человек, не нужно обижать его.

— Будет, дедди, вы заставили расплакаться и меня! — кричал Снелль, который в самом деле всхлипывал, сам не зная отчего. — Джентльмену стыдно плакать, нужно веселиться.

Сказав это, Снелль мяукнул так естественно, что глаза всех невольно обратились на него. Но сам он, встретив взор отца, невольно опустил глаза.

— Ну вот вы какой, дедди, с вами и пошутить нельзя.

— Мне нужно поговорить с тобой, Снелль, — сказал Доннор.

— Поговорить? Наедине? Что ж, слышите, господа, — обратился Снелль к своим собеседникам. — Отцу угодно поговорить со мною о семейных делах. Вы знаете, я у него старший сын, следовательно, и наследник.

— Не беспокойтесь, мистер Снелль, мы подождем вас, — важно сказал Том.

— Впрочем и я сейчас вернусь, — сказал Снелль, направляясь за отцом в дальний угол.

Тернбулль тасовал карты.

— Будь я отцом этих двух гадин, — говорил он серьезно, — и притом честным человеком, клянусь, я собственными бы руками задуши их!

— Ну, Лу-то вряд ли еще протянет месяц, а Снеллю близехонько до виселицы, — проворчал Чарли.

Глава тринадцатая ПОХИЩЕНИЕ

Прошло три дня, а Стефан все еще не имел никаких известий о молодых девушках.

Доннор напрасно рыскал по Лондону, разузнавал, расспрашивал — все напрасно. Снелль ничем не мог ему помочь, потому что никому в «семье» ничего не было известно. Ежедневно вечером Доннор являлся к Стефану с безуспешных поисков.

На третий день вечером Стефан отправился в Додлей-Гауз.

— Ну, что нового, мой друг? — спросил его Франк.

— Ничего, — печально ответил Стефан.

— Бедный! Как я хотел пособить тебе в поисках!

— Ты полагаешь, мне можно будет встать завтра?

— Может быть, — ответил Стефан, пощупав у него пульс. — Ты теперь почти совсем здоров, так что я могу обратиться к тебе с важными вопросами.

И Стефан рассказал ему об овладевших им мрачных мыслях в ту бессонную ночь, которую он провел около его постели, о своей любви к Кларе, о своей ревности к незнакомцу-мечтателю, и о сходстве того с убийцей отца.

— Для полного сходства недоставало только одного, — прибавил он. — Но ты, Франк, своим бредом решил все мои сомнения.

— Я? Но как же? — спросил Франк.

— Я припоминал черту, особенно отличавшую убийцу, и ты тоже вспомнил о ней. Ты сказал «шрам».

— Шрам?! — вскричал Франк и сильно побледнел.

— Затем ты точно описал этот шрам.

— Но, скажи мне, — прервал Франк, — произносил я имя маркиза Рио-Санто?

— Нет, — ответил изумившийся в свою очередь Стефан. — Но, следовательно, ты знаешь о чем я говорю?

— Да, мой друг, знаю! — с грустью ответил Франк.

— Несчастная сестра!

Взгляд, которым он посмотрел на портрет сестры, и его слова были так грустны, что Стефан замолчал, сожалея, что пробудил в душе друга горькие воспоминания.

И он не ошибся. Его слова разбередили еще более ужасную рану, чем та, которую Франку нанесла шпага маркиза.

— Ты единственный мой друг, — вдруг начал Франк, протягивая руку Стефану, — и тебе я открою мою тайну. Пододвинься сюда. Ты не знаешь ведь, от чего умерла моя сестра, Гарриет? Тебе одному, Мак-Наб, открою. Слушай.

— Это было, — начал Франк свой рассказ, — два года тому назад. Гарриет нежно полюбила Генриха Доттона, лорда Шербурна, и стала его счастливой невестой. В начале июля мы отправились в Шотландию к матушке. Мы переправились за границу. Вечер, помнится, был очаровательный, ровно в десять часов мы въехали в Аннан.

Но Гарриет просила ехать далее. Я не спорил, потому что надеялся переночевать у твоего дяди, Мак-Ферлэна, в Локмебене. Переменили лошадей. Ты знаешь, что за прелестное местоположение между Аннаном и Локмебеном. Нас очаровывали прелестные виды, которые приобретали еще более прелести от яркого лунного освещения.

Вдруг наш экипаж ударился о дерево, брошенное поперек дороги, и опрокинулся. К счастью, мы не ушиблись. Однако это дерево казалось очень подозрительным, и я хотел поскорее уехать отсюда, но ямщик решительно отказался, уверяя, что экипаж сломан.

Было поздно, и Гарриет начинала дрожать от ночного холода. На мой вопрос ямщик сказал, что в окрестностях нет никакого другого жилья, кроме дома Рендель Грема…

— Рендель Грема? — вскрикнул Стефан.

— Ты знаешь этот дом, Стефан?

— Знаю ли я? Там был убит мой отец…

— Дом Рендель Грема, ты знаешь, — продолжал Франк, — отделен от дороги густой дубовой рощей и лежит между поросшими кустарниками и пригорками, за одним из которых лежат развалины старого Крьюсского аббатства. Было уже далеко за полночь, когда мы пришли к дому. Гарриет тоскливо жалась ко мне. Мною самим овладели какие-то печальные предчувствия и беспокойство.

Ямщик постучал в дверь.

— Кто там? — отозвался чей-то голос.

— Я, мистер Смит, — ответил ямщик, — с лордом и молодой леди, у которых на дороге сломался экипаж.

— Но ты-то кто?

— Ямщик Сони, по прозвищу Лаяльщик, мистер Смит.

Дверь отворилась. Мистер Смит, закрытый зеленым наглазником, принял нас холодно.

— Вы не католики? — спросил он нас, прежде, чем пригласил войти.

— Нет, сэр.

— Слава Богу! Прошу вас. Это ваша законная супруга? — спросил он, показывая на Гарриет.

— Моя сестра, сэр.

— А!.. — проворчал мистер Смит и кликнул служанку: — Мадлен, приготовь две особые комнаты.

— Позвольте мне не расставаться с сестрой, потому что она очень слаба, — попросил я.

— Фи, молодой человек! — строго и недовольно произнес мистер Смит. Но если вам не угодно подчиняться правилам моего дома, то не хотите ли переночевать на открытом воздухе.

После легкого ужина нас отвели в две соседние одна с другой комнаты, которые разделялись тоненькой перегородкой. Я слышал, как Гарриет разделась и легла, пожелав мне доброй ночи. Меня одолевала усталость и, не раздеваясь, я бросился на постель и тут же заснул тем легким и беспокойным сном, когда чувства сохраняют способность воспринимать все впечатления.

Я забыл затворить окно в своей комнате и едва закрыл глаза, как мне послышался разговор.

— Она очень хороша, — говорил голос Смита.

— Это правда, — ответил другой голос, — но все же это не герцогиня***, для которой именно и было брошено дерево поперек дороги! Ловили волка, а попался кролик!

Она очень хороша, а «его честь» в замке, настаивал Смит.

— Знаю. «Его честь» не откажется и от этой… Но в коляске герцогини мы должны были найти пять тысяч фунтов, а здесь не нашли ни гроша.

— Что ж делать? Впрочем это к лучшему. Видите, однако, дерева мало, потому что и эта дрянная колясченка осталась цела. Герцогиня не ушла еще от нас!

Я слышал все сквозь сон. Но мне казалось, что это во сне. Однако мне сделалось страшно, и я встал и подошел к окну. Никого не заметив и успокоившись, я в изнеможении опять повалился на постель. Спал я спокойно. Вдруг в комнате Гарриет послышался шум, и я проснулся. Когда я вполне овладел сознанием, все стихло. Я сильно забеспокоился. Подойдя к заколоченной двери, я стал прислушиваться. Все было тихо.

— Гарриет! — тихо позвал я. — Тишина!

— Гарриет! Гарриет! — позвал я несколько раз и громко. — Ответа не было.

Глава четырнадцатая ПОДЗЕМЕЛЬЕ

Мною овладел невыразимый ужас. Я кричал, звал, стучал кулаками в дверь — никто не откликался.

— Они убили ее! — с отчаянием подумал я и, собравшись с силами, сорвал замок и вбежал в комнату сестры.

Луна освещала пустую постель Гарриет — ее похитили. Ошеломленный этим открытием, я несколько минут стоял неподвижно. Вдруг мне бросилась в глаза маленькая дверь, за кроватью.

Стефан вскочил и крепко сжал руки Франка, вскрикнув:

— Я знаю эту дверь, Франк, знаю! Но продолжай, скоро ты узнаешь и мою тайну.

— Я бросился к двери, — продолжал Франк, — за ней находилась узкая и крутая гранитная лестница, с высокими ступенями…

— Вот как! — вскричал Стефан. — Странно! Мне же за этой дверью представилась высокая каменная стена.

— Нет, там была лестница, — возразил Франк. Впрочем, я не от тебя первого слышу об этой стене, но слушай далее. От самого порога начиналась лестница, которая показалась мне очень длинной, пока я не ступил на пол сырого подземелья. Меня окружал непроницаемый мрак, только где-то вдали мелькал огонек, освещавший нескольких человек, несших что-то белое. Я был убежден, что это похитители Гарриет, и без колебаний бросился за ними вдогонку. Я бежал долго, вытянув вперед руки, чтобы не удариться в стену. Скоро я догнал этих людей настолько, что имел возможность сосчитать их и убедиться в том, что они действительно несли женщину. Я все бежал. Эти люди вырисовывались яснее и яснее. Вдруг они остановились. Я видел, как от них отделился один человек и стал отпирать какую-то дверь. Минуту спустя и огонь, и люди — все исчезло.

— Нет слов, Стефан, чтобы выразить ужас и отчаяние, которые овладели мной. Куда идти? Что делать? Несмотря на то, что я бежал как угорелый, я все-таки заметил, что по бокам того прохода, по которому я бежал, было множество других. Я понял, что был в настоящем лабиринте. Погибель казалась мне неминуемой, и я в отчаянии упал на колени. Я расплакался как ребенок. Но моим страданиям еще не суждено было кончиться. В ту минуту, когда я с отчаянием думал о смерти, в отдалении послышались тихие шаги и тихое пение. Я вскочил и прижался к стене, чтобы пропустить мимо себя шедшего человека, в котором признал ямщика Сони. Я последовал за ним. Вдруг скрипнула дверь, и пения не стало слышно. Я опять остался один, но все-таки, хотя и очень осторожно, подвигался вперед. Вдруг руки уперлись в дверь, которая отворилась от моего толчка. Громкое пение, шум и говор послышались мне.

Глава пятнадцатая ТАЙНА ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Блеск тысячи свечей ослепил мои глаза, и я невольно вскрикнул. Я очутился в громадной зале, в глуби которой гремел целый оркестр музыкантов.

Среди залы был накрыт громадный, длинный стол, уставленный бутылками и кушаньями. Вокруг стола в разных позах сидело человек сорок, одетых в длинные капуцины, и все с большими, густыми бородами, закрывавшими лица. Подле каждого из них сидело по одной, едва прикрытой, женщине, в соблазнительной позе, с открытыми грудями, распущенными волосами, с бриллиантами и цветами на головах. Вся компания пребывала в каком-то нечеловеческом веселье. Мужчины разговаривали, смеялись, пели; женщины весело улыбались и посмеивались, опустив голову на грудь или колена своих кавалеров. Все это пило, громко чокаясь стаканами… Оркестр гремел…

Пораженный, я и не заметил, как на меня вдруг бросились несколько человек, схватили, в одну минуту связали и бросили в угол на кучу подушек, так что я невольно присутствовал при оргии.

Но вот мои глаза отыскали и остановились на том, кто показался мне начальником буйной толпы. Он сидел на самом краю стола, на почетном кресле, которое было выше и больше остальных. Мне в жизни не приходилось видеть более красивого — что я говорю! — более прекрасного лица. Глаза, то томные и задумчивые, то гневно-грозные, обладали непонятным могуществом. Когда он улыбался, все присутствовавшие невольно становились радостнее, веселее. К нему относились с особенной почтительностью и уважением и называли не иначе как «его честь».

У него на коленях лежала молодая девушка, совсем не похожая на остальных. В ее длинных, распущенных русых волосах не было ни бриллиантов, ни цветов, и простой белый пеньюар пленительными складками облегал ее роскошный стан, Она пила вино из одного стакана с «его честью». Вся кровь застыла в моих жилах, когда я увидел молодую красавицу. Я узнавал в этой страстно ласкавшей бандита молодой вакханке…

— О, друг! — прервал Стефан. — Я понимаю, ты узнал твою сестру. Но кто посмеет, кто может обвинить ее?

— Никто! — тихо и с удивительным спокойствием ответил Франк. — Никто, кроме меня одного!

Стефан с ужасом посмотрел на Франка. Но тот спокойно продолжал:

— На меня не обращали никакого внимания. Оргия разгоралась, становилась все шумнее, все отчаяннее.

«Его честью», видимо, одолевали животные страсти. Ежеминутно он подносил к губам молодой девушки хрустальный бокал. В его глазах выражалось пламенное желание… Но ее лица я все еще не видал.

Вдруг она с бокалом в руке встала и громко произнесла:

— Генрих! Мой возлюбленный Генрих! За твое здоровье!

— О, какая ужасная минута, Стефан! Я узнал сестру и понял все. Ее слова были откровением для меня. В припадке безумия она принимала бандита за своего любимого жениха, доброго, славного, благородного Генриха. Я громко вскрикнул, но шумное чоканье бокалов и рюмок заглушило мой крик, только один из бандитов услышал его и хлопнул меня салфеткой по лицу. Зверская ярость овладела мною. Нечеловеческим усилием я разорвал связывавшую веревку и скатился с подушек, на которые меня бросили.

— Пожалуй, что ему нужно будет зажать рот, — заговорили подле меня.

— Нет, о ради Бога, нет! — умолял я. — Ради Бога, оставьте меня. Быть может, если сестра увидит или услышит меня, она придет в себя!

— Этого-то мы и не хотим!

С этими словами меня опять связали и завязали рот салфеткой. Мне невозможно было ни кричать, ни пошевельнуться. Из разговоров всех присутствовавших я понял, что это была община разбойников. Ее постоянным местопребыванием был Лондон, но она разветвлялась далеко и за границу. Развалины Крьюсского аббатства служили ей местом безопасных оргий и убежищем в случае опасности. «Его честь» долго жил за границей, но теперь приехал в Лондон, чтобы осуществить широкие и дерзкие планы. Эта оргия была последней, и завтра вся шайка, получив необходимые инструкции, должна была рассеяться бесследно.

Все, что я рассказываю, Стефан, может тебе казаться невероятным, невозможным, но, тем не менее, это горькая истина, непреложность которой засвидетельствована могилой несчастной.

Несколько времени «его честь» небрежно слушал речи присутствовавших, потом встал и величественно поклонился всему обществу.

— Милорды и джентльмены! — с улыбкой заговорил он. — Всему свое время. Целую неделю мы только и делали, что спорили, рассуждали, решали. Будем же теперь веселиться!

— Да здравствует Ферджус! Виват, Ферджус! — закричали все с таким шумом, что, казалось, задрожали столетние стены монастыря.

В ту же минуту, по знаку, данному «его честью», оркестр загремел вальс. Несколько пар тут же поднялись с мест и закружились по зале. Скоро все, исключая «его чести» с моей сестрой, быстро кружились по зале. Глаза мои едва могли следить за танцующими. Лица женщин бледнели, глаза мужчин блестели и воспламенялись огнем страсти.

«Его честь» обнимал молодую девушку, но вот он наклонился к ней и поцеловал, потом приподнял ее и сошел с нею с возвышения, где стояло его кресло. Несчастная сестра улыбалась. Ее улыбка раздирала мне сердце. «Его честь» присоединился с сестрой к толпе вальсировавших, ряды которых стали редеть, так что Гарриет скоро осталась с ним одна… О, Стефан! Как я его ненавижу!

Одобрительный ропот послышался между смотревшими на них. В самом деле пара была очаровательно-прелестна. Гарриет, видимо, ослабевала; она опустила голову на плечо своего кавалера, который тотчас же остановился и опустил ее на диван. Что-то резко скрипнуло, и все свечи быстро погасли.

Наступил глубокий мрак. Оркестр умолк. Я рванулся так отчаянно, что веревки глубоко врезались в мое тело. Господь сжалился надо мной, и я лишился чувств.

— Бедный мой друг! — проговорил Стефан.

Франк замолчал. Потом он поднял голову, дико осмотрелся кругом и глухим голосом продолжал:

— Стефан, мой друг, не забудь, что это была дочь Персевалей… Клянись, что эта тайна умрет с тобой!

— О, Франк! Неужели ты можешь сомневаться!

— Нет, нет! — возразил Персеваль. — Пожалей меня, я и сам не знаю, что говорю. Слушай далее.

— Не знаю, сколько времени я был без чувств. Я опомнился, когда в залу вошли несколько человек с факелами в руках, и осветили отвратительную картину разврата. Моя несчастная сестра без сознания лежала на диване. Перед ней в глубокой задумчивости стоял «его честь». — Он вздрогнул, услышав шум, который произвели вошедшие люди.

Поцеловав несчастную девушку в лоб и прикрыв ее шелковым покрывалом, он выпрямился и грозным голосом крикнул:

— Пора вставать, джентльмены! Вставайте!

Все немедленно поднялись. Женщины исчезли, как будто их и не было. Музыканты тоже скрылись.

— Милорды и джентльмены! — заговорил «его честь». — Минута нашей разлуки наступила. Вами и вашей деятельностью я доволен. Теперь около года я должен пробыть на материке Европы. Через год я возвращусь к вам, друзья мои. До тех пор поступайте каждый сообразно полученным инструкциям.

Все поклонились.

— Экипажи готовы?

— Ожидают за развалинами, «ваша честь».

— Итак, до приятного свидания, милорды!

Все направились к дверям. Но один человек бросился к начальнику и, указывая на меня, спросил:

— Что делать с ним?

— Это брат молодой девушки! — с заметной грустью проговорил «его честь».

— Прикажете? — Жест, которым сопровождались эти слова, был очень выразителен.

— К чему бесполезное убийство?

— Не совсем бесполезное, милорд. Я надеюсь, что со мною согласятся…

— Мне не нужно ничье согласие, — гордо и звонко отчеканил «его честь», обводя всех глазами.

— Но он может погубить нас!

— Правда! Правда! — послышались голоса в толпе.

— Милорды и джентльмены! — заговорил «его честь», стараясь говорить спокойно. — Вы отлично знаете, что наше убежище слишком хорошо скрыто, чтобы ему могла угрожать хоть какая-нибудь опасность. Потом, я люблю эту бедную девушку, а он ей брат!

— Однако, милорд, — раздался в толпе грубый голос, — вам угодно жертвовать нашей безопасностью ради своих любовных удовольствий!

— О, Стефан! — если бы ты видел, как вдруг изменился «его честь». Его спокойно-прекрасное лицо перекосилось, губы задрожали, в глазах загорелся огонь, лоб раскраснелся и на нем резко обозначился белый шрам…

— Вверх от левой брови? — прервал Стефан.

— Да, — ответил Франк. — Ты помнишь то, что я говорил в бреду?

Глава шестнадцатая УБИЙЦА ОТЦА СТЕФАНА

— Я помню то, что я видел, Франк, — говорил Мак-Наб. — Я помню убийцу моего отца. Это он! Послушай теперь меня, Франк. Сам доскажешь после. Ты знаешь, что один человек причинил нам обоим столько горести и страдания! Но эта черта, которую сам Господь запечатлел у него на лбу, будет нашей путеводной звездой на пути к отмщению!

— Слушай, Франк! Я еще был ребенком. Отец мой спал в той же комнате, о которой ты говорил, а моя кроватка стояла в углу. Через дверь, из которой ты спустился в подземелье, вдруг вошли двое в масках. Один из них стал завязывать мне рот платком. Я проснулся. У другого в руках были два кинжала, и он пошел прямо к постели отца и громко позвал его. Отец проснулся и вскрикнул.

— Не кричи, Мак-Наб, — сказал человек с кинжалами, — это я.

— О'Брин! — произнес мой отец. — Впрочем, я знал, что рисковал жизнью!

— Встань, Мак-Наб! Ты хорошо знаешь, что я не убийца. Вставай, вот два кинжала!

Отец медленно встал. О'Брин подал ему кинжал. Началась борьба — безмолвная, непродолжительная. Отец упал. О'Брин наклонился пред ним и маска упала у него с лица. О, Франк! Он быстро надел ее, но я видел его лицо и оно так глубоко врезалось в моей памяти, что я не забуду его никогда. На лбу, покрасневшем от напряжения, ясно обозначился белый шрам.

— Ребенок видел вас, милорд! — сказал его товарищ, замахиваясь на меня ножом.

Но О'Брин удержал его руку и, наклонившись, надо мной, очень жалостливо произнес:

— Бедный ребенок! Видит Бог, что я готов был на многое, чтобы иметь возможность пощадить твоего отца, но он стоял на моем пути.

Оба выскочили в окно. Я закричал, и ко мне сбежал весь дом. Я кричал и указывал на дверь в стене. Ее отворили, но за ней возвышалась поросшая мхом вековая стена.

— Итак, Стефан, — вскричал Франк, — ни малейшего сомнения, что это один и тот же человек, имя которого я знаю.

— Скажи его! — прервал Стефан.

— Подожди, дай мне кончить мой рассказ.

Глава семнадцатая СМЕРТЬ ГАРРИЕТ

Гнев «его чести» произвел магическое действие. Все вдруг стихли и почтительно отступили от него.

— Я хочу, — твердо и решительно сказал он, — чтобы этот юноша не испытал никакого вреда.

Никто не возразил ни слова.

— Милорды и джентльмены! — продолжал он, успокаиваясь. — Вы можете удалиться.

Все молча и почтительно стали расходиться.

— Доктор, — обратился «его честь» к человеку, требовавшему моей смерти, — дайте несколько капель опия девушке. Она очень мила и достойна любви. Мне очень жаль ее.

Доктор молча исполнил его желание.

— Теперь сделайте то же и с ее братом, — задумчиво продолжал «его честь».

— Вы согласитесь выпить несколько капель опия? — обратился ко мне доктор.

Я жадно схватился за стакан, который он держал в руках, и залпом выпил.

— Клянусь всем святым, — вскричал я, обращаясь к «его чести», — что я благодарю вас за спасение моей жизни единственно потому, что надеюсь и жажду отомстить вам! О, будьте уверены, я всегда узнаю вас, где бы и когда бы я ни встретил вас!

— Слышите, милорд! — сказал доктор.

— Слышу.

«Его честь» подошел ко мне и, внимательно смотря на меня, сказал:

— И я узнаю вас и, если это будет возможно, поберегу вас.

— Да, Стефан, он сдержал свое слово. Моя жизнь была в его руках и он не убил меня!

— Когда? В понедельник? — вскричал Стефан.

— Да, и вот рана, которую он нанес мне! — ответил Франк, указывая на грудь.

— Рио-Санто! — вскричал Мак-Наб. — Итак, я не ошибался! Я не знаю этого человека, но не сомневаюсь — это он. Подивись, Персеваль, сходству нашей судьбы. Тот же самый человек, который стал между тобою и мисс Тревор — он же отнимает у меня сердце Клары!

— Возможно ли это! — вскричал Франк.

Стефан быстро направился к двери.

— Куда ты? — остановил его Франк.

— Пойду и вызову на дуэль маркиза Рио-Санто. Клянусь, она будет смертельна! Прощай!

— Остановись! — с упреком сказал Франк.

— Но пойми, что до сих пор у меня нет никаких известий о Кларе.

Франк сбросил одеяло и, прежде чем Стефан мог остановить его, был на ногах.

— Смотри, Стефан! — кричал он. — Смотри! Я здоров, бодр и силен.

— О, моя Гарриет! — продолжал он, смотря на портрет сестры. — Ты на небе… там прощают. Но на земле… здесь мстят! О, мой Стефан! Ты знаешь, как она была прекрасна, и сколько я плакал!

— Доктор развязал веревки, которыми я был связан, — продолжил Франк свой рассказ, — и вышел вместе с «его честью». Я на коленях дополз до сестры и приподнял с лица покрывало. Несчастная нежно улыбалась во сне, произнося имя Генриха Доттона. Бедная сестра! Но и на меня стал действовать опий…

Мы подъезжали уже к замку матери, когда я очнулся. Гарриет еще спала. Мы перенесли ее в замок, и я сказал матери, что Гарриет заболела в дороге.

— Милый Франк! — сказала мне Гарриет, едва придя в себя. — Я все помню, все. Я должна умереть.

И она сдержала свое слово, несчастная! Осенью, я вместе с плачущей матерью преклонил колена перед трупом несчастной сестры!

На другой день, по прибытии в замок, я написал к главному судье, твоему дяде. Я подробно рассказал ему все, умолчав только о позоре несчастной сестры. Твой дядя ответил мне очень уклончиво, называя мой рассказ невероятным и невозможным. Я, однако, настаивал. Предпринято было, по моим настояниям, следствие, и приступили к обыску, который с самого начала закончился неудачей, так как лестницы, о которой я говорил, не нашли совсем. За дверью была стена, древность которой оспаривать было бы чистым безумием, а все окрестные жители поклялись, что никогда ничего и не слыхали о подземельи.

— Франк! — вскричал Мак-Наб. — Нам необходимо действовать. Покажи мне твой пульс… Вот так, отлично!

И Стефан вдруг позвонил. На пороге вырос Джек.

— Помоги одеться твоему барину.

— Что ты хочешь делать? — изумленно спросил Франк.

— Я еще сам не знаю. Но прежде всего нам необходимо поехать к леди Офелии, — ответил Стефан.

Глава восемнадцатая МИСС МЕРИ

В Тревор-Гаузе собрались гости.

Лорд Джемс играл в вист. Молодежь, в числе которой недоставало только маркиза Рио-Санто и кавалера Анджело Бембо, окружала леди Кемпбел. Мисс Мери разговаривала, отдалившись от остального общества, со своей подругой, Дианой Стюарт.

Эти две молодые девушки поражали резким контрастом. Ослепительная свежесть и здоровье Дианы затемняли благородную, аристократическую красоту Мери. Бледное лицо последней выражало столько же страдания, сколько его выражалось и в погасших глазах! От Дианы же так и блестело жизнью, здоровьем, счастьем, как будто ее лицо и было создано для того лишь, чтобы прелестно и весело улыбаться.

— Мери! — с участием и нежностью говорила Диана.

Отчего ты не хочешь довериться мне? Разве ты забыла нашу клятву делиться всем, горем и радостью, друг с другом. Разве ты разлюбила меня?

— Нет, Диана, я люблю тебя больше, чем прежде. И у меня, право, нет никаких секретов.

— Но почему же ты так побледнела? Отчего не улыбаешься?

— А прежде-то я разве улыбалась?

— Да, улыбалась и была счастлива.

— Счастлива! — повторила Мери, опуская голову. — Не помню.

Последние слова Мери произнесла с таким явным отчаянием, что слезы невольно навернулись на глазах Дианы.

— Мери, не будь же ты так печальна! — вздохнула она. — Вспомни наши мечты о будущем, вспомни, как мы были счастливы.

— Это были одни мечты!

— Которые могут осуществиться. Франк возвратился.

— Не напоминай мне, пожалуйста, о Франке.

— Но отчего же, Мери? Разве ты его не любишь?

— Нет. — И Мери с принужденной улыбкой отвернулась в сторону. — Неужели ты не знаешь? — продолжала она. — Я люблю маркиза Рио-Санто.

— И ты! — вскричала Диана. — О, берегись, берегись, моя милая, моя бедная Мери! Я сама едва не полюбила его.

Диана раскраснелась и замолчала.

— Но я ведь люблю по-своему, — весело и со смехом продолжала она. — А ты действительно любишь его, Мери? Я, право, счастлива от уверенности, что ты шутишь.

— Я не шучу, Диана. Я просто лгу. — В голосе Мери слышалась какая-то горечь.

— Ты лжешь! — изумленно спросила Диана.

— Я страдаю, — жалобно, едва сдерживая слезы, произнесла Мери.

— Я это хорошо вижу, Мери.

Диана обняла подругу:

— Будь же по крайней мере откровеннее со мною. Ты еще любишь Франка?

— Я — невеста маркиза Рио-Санто.

— Так это правда? Бедный Франк!

— Ты слышишь? — вскричала вдруг Мери, схватив руку подруги и со страхом прислушиваясь к шуму подъезжавшего экипажа. — Это, быть может, он!

— Он! Кто?

Он! О, если бы ты знала, как я боюсь его! Тетушка уверяет, что я люблю его. Может быть! Диана, послушай меня, не люби никогда… слышишь, не люби! Любовь выучит тебя плакать, сотрет с твоего лица белизну и румянец, танцами ты будешь утомляться, пение будет надоедать тебе, а ночью… О, Диана, не люби никогда!

Мери печально замолкла. Мисс Стюарт грустно смотрела на нее. Молчание продолжалось несколько минут.

Диана заговорила первая:

— Но скажи мне: прежде, когда ты любила Франка, ты не страдала так?

Лицо невесты маркиза Рио-Санто осветилось счастьем при этих словах.

— Прежде! — проговорила она. — Я никогда не могла дождаться его прихода! И как невыносимо тянулось время, когда его не было, и как быстро летело оно, когда он был со мной! Я вслушивалась в его слова, всматривалась в его глаза. Но это не любовь, Диана, тетушка объяснила мне все это. Я испытывала тогда чувство, полное блаженства, счастья, а любовь, говорит тетушка, страдание, мучение, пытка. Итак, ты сама видишь, Диана, что я люблю маркиза Рио-Санто.

Последние слова Мери произнесла с мрачностью отчаяния, но и с убеждением.

— Но ты не поняла твою тетю, милая Мери, — вскричала Диана. — Я вижу, что ты любишь Франка и больше, чем когда-либо!

— Диана, — печально ответила Мери, — мы слишком молоды и неопытны, мы не можем понять этого, тетя лучше нас знает. Диана! — сказала она вдруг. Ты не знаешь, как хороша и прекрасна та женщина, которая похитила у меня сердце Франка!

— Что? — воскликнула с удивлением Диана. — Теперь я понимаю: Франка оклеветали!

— Я видела сама.

— Ты видела? Ты ошибаешься, Мери! Я кузина Франка Персеваля и должна за него заступиться! Теперь я все понимаю и открою тебе правду, ты убедишься наконец.

— К чему? — прервала ее Мери с тихой грустью. — Все равно я скоро умру.

— Графиня Дерби! — вдруг доложил слуга.

Леди Офелия вошла в залу. Пока в Лондоне не появился маркиз Рио-Санто, леди Офелия и леди Кемпбел находились в самых дружеских отношениях. Но встречи Офелии с маркизом разорвали их дружбу. Офелия поняла скоро, что не Мери, а ее тетка настоящая соперница, и перестала замечать леди Кемпбел. Впрочем, их взаимное нерасположение стало проявляться более всего в том, что они перестали видеться друг с другом, исключая тех случаев, когда им приходилось встречаться по требованиям светского этикета.

Отсюда становится понятным, что ее неожиданный приезд произвел некоторое впечатление на гостей лорда Джемса. Все мужчины невольно поднялись со своих мест, тогда как сестра лорда Джемса с улыбающимся и ласковым лицом направилась к нежданной гостье навстречу.

Лицо леди Офелии было бледно, и вся она выглядела несколько странно.

— Где же мисс Тревор? — спросила она, раскланявшись со всеми, и как бы беспокойно осматриваясь кругом. — Здорова ли она?

Мери стояла перед нею.

— Ах, Боже мой! Какая я рассеянная! Но как вы переменились, милая Мери! — продолжала она.

Мери поцеловала Офелию и покраснела.

Леди Офелия хорошо видела, что любезность к ней леди Кемпбел далеко не искренняя, и скоро стала откланиваться. Распростившись с лордом и его сестрой, графиня быстро подошла к Мери, поцеловала ее и быстро вышла. Мери тихо вскрикнула… Диана быстро схватила у нее с колен записку, которую положила ей леди Офелия.

Тетушка подозрительно поглядывала на племянницу, но Диана успела спрятать записку. Записка была от Франка.

Несколько минут спустя обе девушки вышли в другую комнату и Мери прочитала записку. Франк умолял ее приехать завтра к его кузине, Диане Стюарт.

Две слезинки покатились из глаз молодой девушки. Она передала записку подруге, говоря:

— Ты завтра увидишь Персеваля, милая Диана. Скажи ему, что я… счастлива.

— Как? Ты хочешь отказать Франку… Но вспомни, как он страдает! — вскричала Диана.

— Но разве я меньше страдаю? — возразила Мери.

— Не забудь же, Диана, сказать ему, что я счастлива. Пусть только тогда, когда я буду в земле, узнает он, как много я страдала!

— Бедная Мери! Пожалей ты свое несчастное сердце и завтра приходи ко мне, хоть простишься с Франком.

— О, ты не видала ее, ты не знаешь, как она хороша! Нет, нет, я не пойду!

В голосе Мери слышалась страстная ревность.

Глава девятнадцатая БОЛЕЗНЬ МЕРИ

На другой день, еще прежде назначенного часа, Франк был у Дианы. Она передала ему печальное известие, но при последнем слове дверь вдруг отворилась и вошла Мери.

— Здравствуй, милая Диана, — спокойно заговорила она, подавая одну руку Франку, а другую Диане. Здравствуйте, любезный Франк. Я вовсе не желала, чтобы вы могли думать, что у меня дурное и злое сердце.

Она была в легком белом платье. Бледное, страдальческое, но прекрасное лицо ее окаймляли длинные русые локоны, которые отливали золотом и роскошно вились по плечам и шее. Она была прекрасна, но красота ее, казалось, уже не принадлежала жизни.

Мери с улыбкой смотрела на Франка, лицо которого выражало глубокую грусть.

— Диана, что ты так печальна? — продолжала Мери.

— И вы молчите, Франк? Отчего же вы не говорите, что любите меня?

Диана не выдержала и, чтобы скрыть навернувшиеся слезы, подошла к роялю и взяла несколько аккордов. От неожиданных звуков Мери вздрогнула и вдруг холодно спросила Франка:

— Что вам угодно от меня, милорд?

— Мери, милая Мери! — умоляющим голосом заговорил Франк. — Я люблю вас и никого больше, никого и никогда не любил! Выслушайте меня… мое оправдание…

— Милорд! — возразила Мери, стараясь казаться холодной. — Вы удивляете меня! Вы хотите оправдываться? Но разве я обвиняла вас, милорд? Зачем вспоминать о том, что прошло, что мы забыли оба?

— Нет, Мери, я не забыл! Это прошлое, о котором вы забыли, будет для меня самым драгоценным воспоминанием. Боже! Вы в самом деле перестали любить меня? Неужели это правда, неужели это возможно?

— Это правда, милорд.

— И вы можете говорить так спокойно?

— Могу и должна… Я невеста маркиза Рио-Санто, милорд!

Франк несколько минут молчал, но потом твердо заговорил:

— Я забуду о себе, мисс Мери, я не буду ни просить, ни жаловаться. Я также, если вам угодно, постараюсь забыть прошлое. Но скажите мне, кто может отнять у меня право любить вас, боготворить вас, заботиться и болеть душой за ваше счастье и стараться отклонить нависшую над вами опасность.

— Я вас не понимаю, милорд.

— Не ждите от меня жалоб или упреков. Вы страдаете, бедная Мери, я знаю и понимаю это.

— О, Франк! Ослепленная на минуту, я едва не воротилась к вам… Но между нами стала женщина и, клянусь, как она хороша!.. И вот теперь я невеста маркиза Рио-Санто.

— О, Мери, какая ужасная ошибка! Никогда мое сердце не принадлежало никому, кроме вас, и я могу оправдать себя.

— Оправдайте! — едва слышно проговорила Мери.

— О, Мери! — страстно проговорил Франк. — Я любил, люблю и вечно буду любить только вас!

— Однако эта женщина?

— Я не знаю ее, Мери, и не понимаю, что это за коварный заговор, жертвою которого я сделался и кто ее приставил к моей постели.

— Но кто же? Бога ради, убедите меня…

— Кто? Вероятно это нужно было тому, кто хотел отравить меня, раненого, умирающего. Тому, вероятно, кому желательна моя смерть или мое несчастье.

— О, мой Боже! Они хотели убить вас, мой благородный Франк! И я подозревала вас!

Вдруг голос ее прервался, и лицо опять приняло мрачно-отчаянное выражение.

— Но теперь я невеста маркиза Рио-Санто, — сказала она вдруг, — и не должна верить вам.

— Мери, поклянитесь мне, что вы сохраните тайну, которую я скажу вам, и выслушайте меня. Мне доверила ее леди Офелия, чтобы спасти вас.

— Клянусь.

Франк обхватил рукой талию молодой девушки и продолжал:

— Вы знаете, что графиня должна была выйти замуж за маркиза Рио-Санто?

— Я знаю, что она любит его.

— Помните вы молодого Вебера, иностранца, который приехал в Лондон вместе с Рио-Санто?

— Помню. Это тот, который отправился в Индию.

— Нет, Мери, Вебер просто убит.

— Убит! — с ужасом повторила Мери.

— Он был молод, богат, знатен. Он страстно полюбил графиню Дерби. Узнав, что она выходит замуж за маркиза Рио-Санто, он написал ей, умоляя не делать этой ошибки. Он просил позволения видеть ее, чтобы рассказать о каких-то опасностях и тайнах. «Если я не получу вашего ответа, миледи, — писал он, — то завтра в одиннадцать часов утра я буду у вас». Графиня не придала значения письму, но вечером, хватившись письма, в котором был указан адрес Вебера, она нигде не могла его найти, и провела в беспокойстве бессонную ночь.

Мери побледнела. Сердце ее сильно билось.

— В десять часов утра у ней был уже маркиз, который принес с собой две шпаги и умолял позволить ему, вместо нее, принять Вебера. Графиня не могла не уступить и согласилась. Неизвестно, о чем они говорили, но скоро в комнате, где они были, зазвучали шпаги. Графиня бросилась в комнату. Перед трупом Вебера скрестив руки на груди стоял маркиз.

— Вы убили его! — вскричала графиня.

— Да, он хотел стать между нами.

— Слышите, Мери? — с беспокойством вскричал Франк, заметив, что глаза ее были неподвижны, и она вся как бы онемела.

— Мери, что с вами?

Ответа не было.

— Диана! — вскричал Франк. — Мери плохо, помогите!

Диана бросилась к нему.

— Мери, Мери! — звала она. — Боже! Что с ней?

За дверью послышался какой-то шум. Диана бросилась к двери и столкнулась с леди Кемпбел.

— Мери и Франк! — со злобой и негодованием сказала леди Кемпбел. — Давно ли, мисс Стюарт, дом вашей матери стал местом для подобных свиданий?

— Миледи, теперь не время… — начала было покрасневшая Диана.

— Мисс Диана, — сухо прервала ее тетка, — ваше поведение неприлично и низко.

Диана была не в состоянии сдерживаться более.

— Миледи! — вскричала она. — Недавно еще Франк спрашивал меня, что это за бессердечный палач, который доводит Мери до такого состояния, теперь я могу ответить ему.

— А! Это она! — с ненавистью проговорил Франк.

Леди Кемпбел гордо посмотрела на него и обращаясь к Мери, заговорила:

— Пойдем, Мери, пойдем, мое дитя, тебе неприлично быть в этом доме.

И взяв ее за руку, она тут только поняла, в каком состоянии была Мери. Она громко вскрикнула и упала в кресло, франк подошел к ней и сказал с упреком:

— Миледи! Когда я оставил ее, она дышала жизнью, здоровьем, счастьем. Да, она была счастлива! А теперь она умирает!..

Глава двадцатая МУРЕ СТАВИТ ДИАГНОЗ

Леди Кемпбел потребовала, чтобы позвали доктора Муре. Тот явился скоро и сразу понял, в чем дело. На лице его не выразилось ни изумления, ни беспокойства. Он придвинул себе кресло и несколько минут рассматривал Мери. Потом приблизил свою щеку к губам Мери. Легкое, холодное, едва заметное дыхание коснулось его щеки.

— Так и есть! — почти с удовольствием заговорил он. — Миледи, горчицы, таз и воды!

Когда приказание его было исполнено, он пустил кровь из руки Мери. Несколько капель крови упало в таз.

— Так и есть! — продолжал со все возраставшим жаром Муре. — Странное, таинственное, редкое состояние, представляющее все признаки смерти… Спирту, миледи, опия!

Муре налил несколько капель опия на губы Мери и приложил к ее ногам горячую горчицу. Напрасно, Мери даже не пошевелилась. Муре с крайним любопытством рассматривал ее.

— Есть ли надежда, доктор? — умоляющим голосом спросила леди Кемпбел.

— Прикажите приготовить постель, — ответил он не оборачиваясь, — жесткую, наклонную. Я думал, миледи, что это истерика, но нет, это каталепсия! — вскрикнул он будто восторженным голосом. — Странное, редкое, таинственное явление, имеющее все признаки смерти. Первый случай моей двадцатилетней практики! О счастье!..

— Сумасшедший! — вскрикнула Диана.

Муре вздрогнул.

— Миледи, — с упреком проговорил он, — люди науки не всегда знакомы со светскими законами. И это им простительно. Ничего удивительного, что иной раз они высказывают мысли, за которые невежды клеймят их именем сумасшедших. Но они умеют презирать обиды, точно также, как и прощать невежеству.

Диана покраснела и извинилась. Мери перенесли на постель. Муре осторожно закрыл ей глаза, но едва он отнял руку, как глаза раскрылись сами собой.

— Миледи, — спрашивал он, — скажите пожалуйста, что предшествовало и, по всей вероятности, произвело этот обморок?

— Так это обморок?

— Смерть — ни что иное как бесконечно длящийся обморок, миледи. И позвольте мне повторить вам, что мне необходимо знать…

— Я ничего не знаю, доктор. Нужно спросить мисс Стюарт.

— Она разговаривала с Франком Персевалем, ответила мисс Стюарт.

— А!.. — протянул Муре.

— С самого начала она была в каком-то странном состоянии.

— Не было ли особой причины ей прийти сюда?

— Она получила от Франка записку, — едва слышно ответила Диана.

— Какой срам! — вскричала леди Кемпбел.

— А! — с иронией воскликнул доктор. — Сэр Франк Персеваль раненько выздоровел.

Через несколько минут он уже откланивался.

— Но неужели же вы уйдете, не обнадежив нас? — воскликнула леди Кемпбел.

— Мисс Тревор жива, — холодно ответил Муре. — Я сейчас пришлю помощника, а вечером заеду сам. До свидания.

Приехав домой, Муре сейчас же позвал к себе Раулея.

— Ну что же наша птичка? — спросил Муре.

— Сидит в клетке.

— Диета?

— Через день пол-унции хлеба.

— В темноте?

— В полнейшей. Однако очень крепка! Давно бы нужно протянуть ноги, а она все еще живет. Впрочем порядком-таки добрал я ее — кожа да кости… Ну, а спать-то более десяти минут не следует никак.

Раулей посмотрел на часы и продолжал:

— Ах, черт меня возьми, заболтался я с вами, а она услаждается сном тринадцатую минуту. Разбужу ее!

Минуту спустя послышался какой-то рев, за которым следовал крик испуга.

Глава двадцать первая ЗВЕРСТВА РАУЛЕЯ

С тех пор, как Клара попала в руки доктора Муре, прошло пять дней. Она очнулась в совершеннейшем мраке, комнате, куда поместил ее Муре. Мало-помалу она вспомнила случившееся с ней.

— Батюшка! — вскрикнула она. — Я видела его. Анна? Где ты?

И она стала шарить кругом, но напрасно.

— Боже, они убили ее! Но где же я? Мрак, тишина… Жива ли я сама… Неужели они убили и меня… Так это смерть! Вечная, глубокая ночь, мертвая тишина… я в могиле! Боже! Долго ли мне так страдать?

Клару охватил смертельный холод. Но преодолев свой ужас, она вдруг вскочила и, протянув вперед руки, сделала два шага. Руки ее уперлись во что-то мягкое, уступчивое. Она бросилась в другую сторону, но и там встретила то же самое.

Стены этой комнаты были обиты клеенкой с войлоком, так что ни малейший шум снаружи не мог достигнуть ее слуха, а ее крики быть услышаны за стенами.

Желание свободы, света, воздуха, движения овладело Кларой. Она закричала — ни малейшего отзвука. Охваченная бешенством, она ударила головой в стену — мягкая подушка подалась от удара. С воплем упала она на пол и стала молиться.

Время, однако, шло, но ничего не менялось. Вскоре к ее страданиям присоединились еще муки голода. Вряд ли что может сравниться с этой ужасной пыткой, которой подвергали несчастную, беспомощную жертву «во имя науки и общей пользы человечества».

А на третьи сутки с ней начались нервные припадки, ею овладевал бред. Ей мерещилась то засыпающая Анна, то бледное лицо отца, то прелестное лицо мечтателя Эдуарда… Несчастная успела полюбить его всеми силами души!

Она стала терять сознание, слабость постепенно разливалась по всем ее членам, пока она не забылась совсем.

Тогда дверь тихо отворилась и на пороге появилась желтая, зверская фигура Раулея, со свечкой в руке и с ящиком под мышкой.

— Ну, стоило ли платить столько денег, — ворчал он. Правда, девчонка славная, но все же дорого. Впрочем, не мое дело. Однако здесь скучно, маловато развлечений. Но женщины, где хотите, сумеют найти себе их. Прибегнут к обморокам — вот и развлечение!

С этими словами он поднес к носу Клары склянку со спиртом. Клара с легким стоном судорожно пошевелилась. Раулей быстро закрыл ей глаза.

— Не хотите ли покушать, мое дитя? — спросил он.

Клара не ответила.

— Молчание — знак согласия. Впрочем, верно и проголодалась. Не хотите ли хлебца, мое дитя?

Раулей снял платок с глаз Клары и опять поднес склянку к ее носу, но быстро задул свечу, как только она стала открывать глаза.

— Свет! Я видела свет! — воскликнула несчастная.

Ей ответил стук затворившейся двери.

Глава двадцать вторая НОВЫЕ ПЫТКИ

Раулей шел в свою комнату и раздумывал:

— Пожалуй она не найдет хлеба на столе, а доктор приказал беречь ее.

Войдя к себе в комнату, он приподнял в углу небольшой люк и кротко проговорил:

— Мое дитя! У ног твоих немного хлеба, поищи и найдешь. Господь да хранит тебя!

На Клару это произвело действие, которого совсем не ожидал Раулей. Набожная и склонная к мистицизму Клара приняла Раулея за голос свыше. Горько раскаиваясь в своем отчаянии, она бросилась на колени и стала молиться. Поев хлеба, она почувствовала себя подкрепленной и спокойно заснула. Когда она проснулась, то обнаружила себя на постели со спущенными занавесками, сквозь которые она видела свет и какого-то мужчину, сидевшего за книгой.

— О, Боже! Как я страдаю! — простонала она.

— Та, та, та… Страдать изволите! — усмехнулся Раулей, закрывая книгу. — Ну что ж? У нас свой доктор, да еще какой!

— Хлеба! Ради Бога, дайте хлеба.

— Та, та, та… Хлебца! Нельзя-с, хлеб очень дорог.

С лампой в руке Раулей подошел к постели. Клара закрыла глаза.

— А крепка! — усмехнулся Раулей.

Губы Клары посинели и она потеряла сознание.

— Ай, кризис! Позвать доктора.

Доктор Муре всю ночь не отходил от Клары.

— Что же теперь делать с ней? — спросил его Раулей.

— Необходимы новые припадки. Я очень доволен, этой ночью я получил драгоценные сведения.

— Перенеси ее опять в комнатку, Раулей, — продолжал он. — Ее будет клонить сон. Но по временам ты ее буди.

Для Клары началась новая пытка. Ей необходим был, после нервных припадков, крепкий, глубокий сон; но Раулей аккуратно, каждые десять минут, будил ее. Через три дня она была уже в состоянии, необходимом для опытов Муре. Ее крепкий организм совсем расстроился, но нервная восприимчивость, раздражаемая постоянным пробуждением ото сна, была близка к чисто эпилептическому состоянию.

Между тем болезнь Мери внезапно переменилась, что несказанно озадачило Муре. Не имея возможности ввергнуть Клару в каталептическое состояние, он оставил ее в полном распоряжении Раулея.

С Мери же Муре не знал, что делать.

— Ну что Клара? — спросил Муре.

— Нужно ковать железо, пока горячо, но оно уже начинает холодеть.

— Есть признаки?

— Да. А завтра будет новый — она умрет.

— Но жива еще?

— Как будто. Она в обмороке.

Муре схватил его за руку и тихо сказал:

— Поди, приготовь большой вольтов столб.

Раулей изумленно посмотрел на него.

Глава двадцать третья МАРКИЗ ВЫНУЖДЕН ДЕЙСТВОВАТЬ

В четыре часа Бембо разбудил маркиза Рио-Санто, спавшего в комнате Энджуса.

— Это ты, Бембо? — проговорил маркиз. — Ах, как я устал.

— Отдохните еще, маркиз. Дело поспеет и завтра. Оно велико.

Бембо говорил с искренним участием.

— Великое дело? — ласково переспросил Рио-Санто.

— Однако у тебя проницательный глаз, Бембо, как у ревнивой женщины. Никогда не расспрашиваешь, а угадываешь. Тебя и не видно, когда ты не нужен, а в опасности ты появляешься в одну минуту.

— Клянусь, — воскликнул Бембо, — что в том чувстве, которое заставляло наблюдать за вами, не было и тени простого любопытства.

— Разве я сомневаюсь? Я все слышал и все знаю. У тебя очень благородное сердце, Анджело.

Рио-Санто с чувством пожал ему руку.

— А ты счастливец, Анджело, — продолжал он. — Господь любит тебя. И у тебя нет кровавых воспоминаний…

Анджело с почтением слушал.

— О! — продолжал маркиз. — Не страшна мне смерть, но я не хочу умереть, не достигнув цели.

Он отвечал этими словами как бы на собственные мысли.

— Если бы кто другой, Анджело, знал только половину того, что знаешь ты, я убил бы его. Мои тайны — из тех, которые должны покоиться под могильным камнем. Но ты мой единственный друг.

— Благодарю, милорд, благодарю! — воскликнул Анджело с горячей признательностью. — Но ради Бога, дайте и мне долю в ваших опасностях. Не откажите просьбе. Я хочу или умереть, или победить вместе с вами!

— Синьор Анджело Бембо! — торжественно ответил маркиз. — Я недаром называю вас моим другом, вы пойдете со мной рядом.

Анджело с жаром поцеловал руку маркиза.

— Анджело, сегодня ты поедешь со мной, ты мне нужен. Позови Эреба.

Рио-Санто с трудом приподнялся с кресла, когда Анджело вышел, и подошел к постели Энджуса. Тот крепко спал. Маркиз смотрел на него, пока в соседней комнате не послышался шум.

Это был Эреб, маленький негр маркиза.

— Пить! — тихо сказал маркиз.

Эреб снял с шеи маленький ключик и отпер им небольшой резной ящик. Из него он вынул маленькую рюмочку и до половины опорожненный графин.

Налив в рюмку воды, он капнул туда две капли из графина: вода зашипела и приняла золотистый оттенок.

— Хорошо! Дай одеться, — приказал маркиз, принимая от него рюмку.

Выпив его содержимое, он ушел в соседнюю комнату. Когда Рио-Санто вышел оттуда, его нельзя было узнать: глаза горели ярким огнем, бледные щеки покрылись румянцем, стан выпрямился, поступь была тверда. Анджело смотрел на него с суеверным изумлением.

Через четверть часа карета маркиза подъехала к дому графини Дерби.

— Анджело, я скоро вернусь, — сказал маркиз.

Графиня Дерби была одна в комнате. Ее печальные мысли рассеялись, когда ей доложили о маркизе. Сначала она с радостью бросилась к двери, но потом ее вдруг объял ужас, ибо она вспомнила о том, что она открыла Персевалю. Быть может, она совершенно погубила этого человека, которого так любила.

В отчаянии она упала в кресло. Рио-Санто вошел и взял ее дрожавшую руку. Смущение леди Офелии передалось и ему. С беспокойством он посмотрел на хозяйку дома. Та не вынесла его взгляда. Рио-Санто нахмурился. Заметив, что она плакала, он холодно поцеловал ее и пошел к двери.

— Милорд! — вскрикнула она умоляющим голосом.

— Не уходите!

Рио-Санто остановился и вдруг нежно посмотрел на нее:

— Вы раскаиваетесь. Я верю, миледи. Вы хотели дорогой ценой искупить вашу нескромность.

— Ценою моей крови, милорд! — умоляла леди Офелия.

— Верю, бедная моя Офелия. Вы добры и любите меня… Я знаю, что ваше раскаяние искренно, но того, что сделано — не воротишь.

— Вы знаете все?

— Я ничего не знал, миледи, совсем ничего. Вы сами сказали мне все. Прежде вы встречали меня так весело, были так счастливы. А сегодня я вижу слезы!.. Но это большое несчастие, миледи.

— Как! Разве опасность угрожает вашей жизни?

— Моя жизнь! — грустно сказал маркиз. — Что моя жизнь? Разве не довольно Вебера?

Глаза графини мигом высохли.

— О, милорд! — вскрикнула она. — Я не хочу, не желаю понимать ваших слов!

— Однако вы их хорошо понимаете, миледи. Вашей нескромностью вы погубили не меня, но другого.

— О, сжальтесь, милорд! Умоляю вас, сжальтесь над ним!

Леди Офелия опустилась на колени перед маркизом. Тот поднял ее и посадил рядом с собой.

— Бедная Офелия! — сказал он. — Сколько горя и страданий принесла вам моя любовь. Я же люблю вас еще больше! И я готов исполнить вашу просьбу. Ну-с, садитесь и пишите сэру Франку.

Офелия с готовностью исполнила его желание. Рио-Санто стал за ее креслом и продиктовал: «Завтра вечером, в девять часов, я жду вас в карете перед Сен-Джемским театром, на углу Декской улицы».

— Теперь подпишите. Завтра вы отправите туда ваш экипаж. Сами останетесь дома, а я буду ждать сэра Франка.

Офелия посмотрела на него с беспокойством.

— Клянусь вам, дорогая Офелия, продолжал маркиз, поняв значение ее взгляда, — клянусь, я пощажу его жизнь. Запечатайте письмо.

И маркиз, посмотрев на часы, взялся за шляпу.

— У меня крайне важное дело, — продолжал он, — мне необходимо уехать. Вы колеблетесь. Но знайте, что это единственное средство спасти жизнь сэру Франку Персевалю.

Простившись с леди Офелией, Рио-Санто воротился к Анджело.

— На Корнгильскую площадь, к магазину Фалькстона, — приказал маркиз кучеру.

— Анджело, ты говорил об опасностях, они наступили.

— Тем лучше, милорд! — глаза Бембо сверкали.

— Бембо! Не вверяй никогда своих тайн женщине. Мой план еще не вполне созрел, но, несмотря на это, женская нескромность принуждает меня действовать прежде времени.

— Я не расстанусь с вами, милорд!

— Я знаю это, Анджело, и благодарю.

Маркиз замолчал. Карета остановилась там, где он приказал. Лицо маркиза вдруг сделалось грустным.

— Итак, Анджело, — сказал он, — ты сделался моим адъютантом.

— Располагайте мною, милорд, я жду ваших приказаний.

— Распорядись, чтобы сегодня вечером все «ночные лорды» собрались в Вейт-Чепльском доме. Через два часа я приеду туда сам. К вечеру ты доставишь мне сведения о банковском проходе.

— Исполню, милорд.

— До свиданья!

Маркиз завернул за угол, ко входу в контору Эдуарда и K°. Карета осталась ждать около магазина Фалькстона, а Анджело уехал на извозчике.

Глава двадцать четвертая ПИСЬМО

В доме Эдуарда и K° нигде не видно было огня. Малютка Эреб, соскочивший с запяток, когда карета остановилась, отворял уже маркизу дверь в контору.

— Позвони один раз в гонг средней залы, — приказал ему маркиз и вошел в круглую залу без окон. Едва послышался удар в гонг, появилась Фанни.

Несомненно, мистрисс Бертрам была когда-то красавицей. И теперь еще, назло всем злоупотреблениям удовольствиями, ее лицо было выразительно. Во всех ее движениях просвечивалась упоительная нега. Но красота и грация как бы подавлялись апатией.

Она когда-то любила и сама была любима маркизом Рио-Санто. Ее нисколько не удивила и не поразила перемена, произошедшая в маркизе относительно нее. Она даже не огорчилась. Но с этих пор она заглушила в себе голос пламенной страсти, прервала знакомство со всеми и дышала лишь одной безгранично-беспредельной преданностью к маркизу.

В руках у нее находился красивый ящик.

— Есть письма? — нетерпеливо спросил маркиз.

— Много, милорд.

Фанни села рядом с ним и раскрыла ящик. Маркиз заглянул в него. Там находилось около двадцати писем. Одному из них — в грубом, сером конверте, с ирландской почтовой печатью — он чрезвычайно обрадовался. По мере того, как он его читал, лицо Рио-Санто оживлялось радостью.

— Десять тысяч! — вскрикнул он. — Десять тысяч храбрецов!

Им овладел неистовый энтузиазм. Он еще раз перечитал письмо, прежде чем взять другое.

— Боже мой! — вскричал он, едва распечатав следующее письмо. — Они здесь в Лондоне! А я еще не готов!.. Потерял целые шесть дней!

Маркиз просмотрел все письма. Он хотел уже встать, когда Фанни подняла с полу еще одно, оброненное им, письмо.

— Вот еще письмо, милорд.

Маркиз поцеловал руку, в которой она держала письмо.

— Мой добрый гений, — с благодарностью проговорил он, принимая письмо. — Вы бережете и храните мои тайны, даже и не пытаясь проникнуть в них. Благодарю вас.

Фанни хотела улыбнуться, но вместо улыбки на глазах у ней показались слезы. Фанни не могла забыть прошлого. Рио-Санто сосредоточенно прочитал письмо и вдруг нетерпеливо скомкал его.

— Пустые слова! — с досадой и неудовольствием проговорил он. — Умный человек, но адвокат. Пусть его ждет, я же буду действовать!

Глава двадцать пятая АНДЖЕЛО ПРОВЕРЯЕТ РАБОТУ

В Банковской улице, против самого банка, стоял маленький чистенький беленький домик. В нижнем этаже его находилась красиво и удобно обставленная лавочка, принадлежавшая, по-видимому, члену общества умеренности, потому что в лавочке продавалась исключительно шипучая содовая вода. Покупателей не было. Мрачно холодный и важный вид хозяина или, лучше сказать, хозяев — за конторкой постоянно менялись два человека — отталкивал покупателей. Только тогда, когда хозяев в лавочке не было, покупатели изредка осмеливались перекинуться веселым словцом с долговязым приказчиком-ирландцем.

За конторкой в эту минуту стоял один из хозяев, человек очень почтенной наружности. Вооружив глаза зелеными очками, он внимательно читал Библию.

Колокольчик громко зазвенел, когда Анджело вошел в лавку.

— Что вам угодно?

— Мистер Эдуард прислал меня к вам, майор.

— Тс! Я здесь не майор, а мистер Смит.

И хозяин быстро захлопнул книгу.

— Я пришел, мистер Смит узнать, как идет работа?

— Да тише же ради Бога, синьор! Работа, слава Богу, близится к концу.

— Милорду угодно знать определеннее.

— Я исполню волю милорда.

Мистер Смит громко позвонил. Послышались тяжелые шаги.

— Скорее же, приказчик, скорей! — прокричал мистер Смит.

— Тысячи чертей и дьяволов! Иду, иду! Какой это черт так захотел воды! — послышался грубый голос.

— Ну, не ругайся! — проворчал Смит.

— Ваша правда, мистер, или пусть я пригожусь чертям на ростбиф!

На пороге показалась длинная фигура добрейшего и почтеннейшего капитана Педди О`Крена в длинном переднике.

— Что вам угодно, хозяин?

— Этому джентльмену нужно переговорить с тобой.

— Очень рад, черт возьми? Что вам угодно, мистер?

Бембо повторил вопрос.

С важным видом Педди ответил:

— Следовательно, я могу объявить именем самого сатаны, что я, черт меня побери, вовсе не приказчик какой-то глупейшей лавчонки, чтоб ей не было ни дна, не покрышки, а капитан Педди О’Крен, чтоб мне сейчас же провалиться!

— Коротко и ясно, капитан, — сказал мистер Смит.

— Коротко и ясно, ах, черт возьми! Хорошо, я буду отвечать.

— Мне некогда, — сказал Бембо, и с нетерпением топнул ногой.

— Так бы и сказали, сэр! Дело идет понемногу, изволите видеть! Дублин построен, правду сказать, не в один день, а до банка черт знает как далеко. Саундерс, по правде, отъявленный дурак, но все-таки малый славный. Работает добросовестно, но и напивается также добросовестно, проклятая скотина!

— Но проход?

— Проход, то есть желоб или эта проклятая подземная труба! У нас под ногами, сэр!

— Я могу видеть?

— Отчего же нет?

— Вы как думаете, мистер Смит?

— По поручению «его чести», мистер, — ответил мистер Смит.

— Экая дьявольщина!

Педди почтительно приподнял шляпу.

— Итак, ваш покорнейший слуга, — продолжал он.

— Извольте видеть — дыра почти просверлена и, если эта проклятая выдумка, компас, не врет, то нам очень и очень недалеко до проклятых банковых сундуков. Пора! А то эта добрая скотина, Саундерс, уже почти околевает, бедняга. И то сказать: уж девятый месяц, как он безвыходно под землей и поглощает безмерное количество зелена вина! Черт бы нас всех побрал! То есть не вас, мистер Смит, не вас, почтеннейший джентльмен, да и не меня, по правде сказать. Вам угодно спуститься в эту проклятую дыру?..

— Да, чтобы дать верный отчет милорду.

И Бембо спустился за капитаном в подвал. Педди отодвинул в самом тесном углу бочку. Тут начинался проход, который вырыл Саундерс.

Глава двадцать шестая ТАЙНЫЙ ПОДКОП

В 183* году, в Эстлейском цирке выступал клоун по имени Саундерс-Масс, прозванный Слоном за необычную силу. Это был тяжелый и бестолковый великан, в котором физическая сила подавила все

умственные и нравственные силы. Вдруг Саундерс исчез неизвестно куда, что глубоко опечалило всех любителей цирка.

Между тем Саундерс очутился в приятном обществе капитана Педди и потреблял чрезмерное количество джина. Саундерс кутил три дня. На четвертый почтенный Педди вручил ему лом, другие инструменты и поставил на работу. Чтобы понять всю трудность задуманного предприятия, необходимо вспомнить, что требовалось вырыть целый коридор в рост капитана Педди и в ширину самого Саундерса. А последний проходил только там, где могли стать рядом два человека.

Сначала работа подвигалась медленно: великану запретили трудиться слишком усердно из осторожности. Когда Саундерс выбрался за черту дома, работа пошла несравненно быстрее, великан и сам уже привыкал к ней.

Саундерс не выходил из-под земли; он, впрочем, и не жаловался на это, так как его кувшин с джином никогда не опорожнялся.

Притом Педди сумел вполне подчинить его себе, так что великан слепо ему верил и покорялся.

Восемь часов в сутки Саундерс работал, а остальные шестнадцать ел, пил, курил и спал. Однако продолжительный покой, прерываемый тяжелой мускульной работой, вместе с сырым нездоровым воздухом, сильно подрывал его здоровье. Но он работал усердно, ввиду обещанной награды, обеспечивавшей его на всю жизнь.

Бембо не мог поверить, что видит работу одного человека. Широкий длинный коридор, на сорок футов ниже поверхности земли, освещенный лампами, представился его глазам.

— Ничего не слышно! — сказал он. — Верно он спит или отдыхает.

— Спит! Как бы не так! Если бы он спал, так храпел бы на весь коридор. Прислушайтесь хорошенько, сэр. Вон он, собачий сын, мой приятель. И черт знает, что ему за охота кряхтеть? А вот его постель и бутылка.

— Посмотрите, посмотрите, сэр, — продолжал Педди, прижимаясь к стене и пропуская Анджело. — Вот он, Саундерс-Слон, величайший и толстейший негодяй трех соединенных королевств!

Перед глазами Бембо возникла глыба, которая, кряхтя, поднимала и опускала руки. Даже не глянув на подошедших людей, Саундерс спокойно продолжал работу. Земля, которую он отрывал, падала в большой ящик, откуда он рассыпал ее по небольшим бочонкам. А ночью вырытую землю отвозили. Позади ящика стоял стол с картой, компасом и ватерпасом.

Бембо онемел от изумления при виде этой колоссальной массы в образе человека. Саундерс был наг по пояс. Свет от лампы падал на его дюжие плечи с напрягавшимися мускулами. Анджело с любопытством, смешанным с боязнью, осматривал громаду.

Педди просто наслаждался изумлением Анджело.

— Что, сэр? Как вам нравится мой малютка? — В голосе его слышалось наслаждение барышника, показывавшего редкую лошадь.

Удивительно, прошептал Бембо. Он роет совсем без шума.

— Точно в пудинге копается, не правда ли? Пусть меня на Темзе схватит морская болезнь, если вы найдете еще одного такого молодца?

— Он, кажется, очень устал.

— Сейчас кончит.

В эту минуту висевшие подле часы пробили одиннадцать. Слон тотчас же опустил лом и вздохнул с очевидным удовольствием. Когда он оглянулся, Бембо чуть не вскрикнул от изумления, увидев вялую, страждущую, бесстрастную физиономию великана, который почтительно поклонился. На его лице показалась добродушная улыбка и он стыдливо опустил глаза.

Педди подал ему громадный стакан джину, который Саундерс опорожнил разом.

— Славно, мистер Педди! Ей Богу славно!

— Еще бы не славно! — ласково ответил ему капитан.

— Насмотрелись, сэр?

Анджело сострадательно покачал головой. Педди принял это за согласие и обратился к Слону:

— Теперь иди спать, дружок. Спи хорошенько, чтоб тебя черти побрали! Спокойной ночи!

Саундерс поклонился и исчез.

Минуту спустя он уже храпел.

— Что же сделано? — спросил Анджело.

— Много, мистер. Мы, моряки, отлично считаем. Извольте видеть, мистер, мы в двенадцати футах от казны. — И Педди с удовольствием щелкнул по грязной, исписанной цифрами бумажке.

Глава двадцать седьмая ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ МИЛЛИОНОВ ФУНТОВ СТЕРЛИНГОВ

Через полчаса Анджело уже входил в залу, где леди Б*** вручала как-то капитану Педди шкатулку с деньгами. Кругом стола, среди комнаты, сидело человек двадцать. Почти все они занимали почетное положение в обществе. Правда некоторые из них вышли в свет под ложными именами и титулами. На самом почетном месте сидели Рио-Санто с доктором Муре, Лица были почти все знакомые читателям: слепой сэр Эдмонд Маккензи, мистер Смит, сэр Ватерфильд, доктор Мюллер, бриллиантщик Фалькстон…

Когда Бембо вошел в залу, Мерьлью что-то с жаром толковал. Это был очень молодой человек, свеженький и розовый. Он занимал должность помощника казначея в банке.

— Да, господа, — восклицал он, — кому же и знать, как не мне. В сундуках банка около двадцати пяти миллионов фунтов стерлингов.

Радостный ропот покрыл его голос.

— Поскольку же достанется каждому из нас? — послышался голос.

— Все зависит от верности деления, — улыбнулся кассир.

— Сэр Вильям, — прервал Рио-Санто, — потрудитесь сказать нам, сколько там банковых билетов?

— Мне кажется, что этого и знать-то не стоит, милорд, это пустые лоскутки, как только не станет обеспечения.

— Я спрашиваю вас, сэр, — холодно повторил маркиз, — на какую сумму там банковых билетов?

— Вдвое больше, чем наличные суммы.

В эту минуту к маркизу подошел Бембо.

— Милорды! — вскричал маркиз, выслушав Бембо.

— Мы близки к цели. Завтра мы проникнем в банк!

Ему ответили громким «ура».

— Но необходимы некоторые предосторожности и, надеюсь, милорды, вы позволите распорядиться.

— О, конечно, конечно!

— Сэр Вильям, потрудитесь дать нам точнейшие сведения, а в особенности укажите место и точную сумму банковских билетов, которыми вы пренебрегаете, — продолжал маркиз.

— Но если банк будет разорен.

— Потрудитесь, сэр, исполнить, что приказывают.

— Что же касается до полиции, — обратился он к лордам, — то будьте спокойны: наши люди поднимут шум в разных концах Лондона, так что вся вооруженная сила города будет занята этим. Не удивляйтесь, поэтому я и созвал всю «семью».

Муре бросил на него быстрый, проницательный взгляд: ему казалось, что маркиз что-то утаивает. Тиррель пристально посмотрел на доктора и едва заметно мигнул мутными глазами.

Ночные лорды разошлись.

— Анджело, ты свободен в эту ночь и завтра, а послезавтра — принадлежишь мне, сказал маркиз, прощаясь.

— Я всегда ваш, — ответил с поклоном Анджело.

Глава двадцать восьмая ПРИВИДЕНИЕ

Простившись с маркизом, Анджело бросился к окну в коридоре. Анна, бледная и печальная, находилась еще в сереньком домике.

— Эту ночь и завтра! — прошептал Анджело. — А послезавтра я должен забыть ее! Но если в это время? О, нет! Я спасу ее, мою первую и последнюю любовь!

Ночь была светлая и ясная, на улице стояла глубокая тишина, прерываемая только стуком запоздавшей кареты. Бембо очутился на дворе со свертком в руках. Бросив сверток на балкон соседнего домика, Бембо прислушался, не разбудил ли он кого? Потом по водосточной трубе взобрался туда и спустил веревочную лестницу. Выдавив стекло и отогнув решетку, Бембо пробрался в комнату. Проснувшаяся Анна вскрикнула было от испуга, но затем вдруг бросилась в объятия Бембо, радостно крича:

— Стефан! О, мой Стефан! Вы здесь!

Бембо задрожал: одно слово разрушало все его надежды, все его упование.

— Я столько Молилась, продолжала Анна, и Господь услышал мои молитвы! Я знала, что вы придете спасти меня!

Наконец она рассмотрела лицо Бембо и бросилась в противоположный угол комнаты. Бембо с сжавшимся сердцем остался на месте.

— Стефан! — тихо повторял он. — Но где же он? Отчего не придет спасти ее? О, Боже! Как бы я ее любил!

Анною между тем все больше и больше овладевал ужас при виде смотревшего на нее незнакомца. Она вдруг упала на колени и умоляющим голосом произнесла:

— О, умоляю вас, сжальтесь надо мной, сжальтесь!

Бембо вздрогнул при этих словах, его сердце охватили жалость и сострадание. «Да, я возвращу ее этому Стефану, — думал он. — Буду молить его об ее счастье. Может его любовь будет так же велика, как моя».

— Успокойтесь и не бойтесь, — нежно проговорил он. — Мои намерения добрые, я пришел, чтобы спасти вас. Я пришел от него! — принудил он себя прибавить еще.

— От Стефана! О, Боже! — вскричала Анна. В ней не было заметно и тени недоверия.

— Да, от Стефана! — едва слышно повторил Бембо.

Анна радостно бросилась к нему, улыбаясь сквозь слезы. Анджело отвернулся.

— Вы пришли за мною, — лепетала она. — О! Как я буду благодарна вам!

Трудно описать страдания Бембо, но он продолжал свою великодушную игру.

— Идемте, — сказал он, — Стефан ждет! — И взяв Анну к себе на руки, он помог ей вылезти через окно на крышу.

Бембо спускался с Анной по веревочной лестнице, когда в доме маркиза неожиданно стукнуло окно… Бембо не остановился. Вдруг Анна задрожала у него в руках.

— О, Боже! — вскрикнула она. — Посмотрите… Привидение…

Бембо не мог оглянуться назад, а Анна не отводила глаз от того привидения, которое, как ей казалось, спускалось по дереву. В ту самую минуту, когда Бембо ступил на мостовую, привидение соскочило со стены на противоположную сторону улицы.

Бембо стоял в нерешительности. Привидение вдруг запело шотландскую балладу, от которой Анна вздрогнула. Увидав отца, она вырвалась из рук Бембо. Энджус узнал ее и бросился к ней, но вдруг остановился, вскрикнув: «Умершие преследуют меня!» В отчаянии Анна продолжала звать его; он же, не обращая внимания на стоны дочери, вдруг оттолкнул ее так, что она без чувств упала на мостовую, и с криком: «Обе погибли, обе!» скрылся за углом.

Глава двадцать девятая СЮЗАННА И КЛАРА

Доктор Муре и Тиррель состояли в дружественных отношениях. Дома их находились рядом, и кроме общего хода имели потаенный коридор, о котором знали только они и их друзья. Этот-то коридор и был причиной неудачи Бриана Ленчестера, когда он вздумал привести сюда полицию. Доктора Муре целый день не было дома, а Раулей хлопотал около Клары, которую необходимо было покормить.

Соединявший оба дома коридор проходил рядом с кабинетом доктора Муре. Сюзанне не приходило и в голову, что она была уже в другом доме.

В кабинете Муре Тиррель тихо и таинственно поучал герцогиню:

— Отправляйся в Вейт-Чепльский дом, Мадлен, и передай кому следует, что мой дом окружен полицией. Я и сам пошел бы, но мне нужно уговорить Бриана, чтобы тот не вздумал болтать с неприятными гостями.

— Грустно расставаться с моим маленьким и красивым домиком, где я устроилась так уютно, — вздохнула старая француженка.

— Не беспокойся, может быть, завтра же мы будем иметь дом красивее и удобнее этого, сказал ей Тиррель. Но только прошу тебя идти скорее, так как времени остается мало.

Герцогиня покосилась на Сюзанну.

— Куда же мы денем ее? — спросила она.

— Под замок, понятное дело.

— Ну иди! Я займусь Брианом. — И Тиррель вышел.

Герцогиня подошла к Сюзанне.

— Ах, моя милая, как вы неосторожны! Но теперь уже не воротишь. Я постараюсь помочь вам и поправить дело.

Она пошла было к двери, но вдруг остановилась и заговорила опять:

— Я и забыла, что уйду надолго, и совсем было заставила вас голодать, но я сейчас распоряжусь, чтобы вам дали поужинать.

Сюзанна отказалась от ужина совсем.

— О, я вас понимаю, моя милая, — лепетала старуха.

— Горе сильнее голода, но все-таки цыпленок и рюмка вина дело вовсе не лишнее?

И герцогиня ушла. Немного спустя, она вернулась. За ней грум нес целый поднос, уставленный кушаньями. Пожелав Сюзанне с аппетитом поужинать, она ушла, заперев за собою дверь.

Оставшись одна, Сюзанна опять предалась мыслям. Неизъяснимый страх обуял ее. Она вспомнила угрозы Тирреля, которые должны были посыпаться на Бриана. Она бранила себя за неосторожность и каждую минуту силы все более и более покидали ее, наконец, она зарыдала.

— О Боже мой! Я погубила Бриана!

Как бы в ответ на ее восклицания она услышала стон из другой комнаты. Она тихо встала и прислушалась. Стон усиливался. Сюзанна оглядела всю комнату и увидела маленькую, полурастворенную дверь. Она взяла свечу и, озираясь вокруг, тихо вошла в соседнюю комнату. В ней стояла кровать, закрытая занавесью. Она подошла, отдернула занавеску и увидела лежащую Клару. Не зная, как выразить свою радость, она упала на колени и, скрестив руки, благодарила Бога. Клара проснулась и была поражена таким милым видением.

— Если я не ошибаюсь, — сказала Сюзанна тихо, — это вы, вы, которую я до сих пор не забыла, и которую мое сердце никогда не сможет забыть.

Мисс Мак-Ферлэн изумилась, услыхав такие слова.

— Вы меня, конечно, не можете помнить, — объяснила Сюзанна. — Это понятно! Но я вас не забыла. Я всегда молюсь за вас и за вашу милую и кроткую сестру Анну.

— Я вас не знаю, кто вы! — спросила утомленная Клара.

— Это правда, вы не знаете моего имени и не полюбопытствовали узнать, когда увидели меня, умиравшую от голода и холода.

— Я, встретила вас, умиравшую от голода, — вспомнила Клара, — и вот теперь я сама умираю от голода.

— Вы умираете от голода, возможно ли это? — Сюзанна побежала в свою комнату и принесла ей ужин.

— Теперь, — сказала Сюзанна, — я прощаю этой старухе все, за то, что она помогла мне помочь вам.

И, приподняв больную с постели, она поддерживала ее пока Клара с жадностью ела.

— Как я рада, — воскликнула Сюзанна, — что могу вас хоть чем-нибудь отблагодарить за ваше внимание, которое вы оказывали мне, когда я была без куска хлеба.

— Благодарю и вас, — ответила Клара, — и очень жалею, что вы не можете долго оставаться со мною, и, как только вы удалитесь, они уморят меня.

Сюзанна как бы пробудилась в эту минуту; только теперь она вспомнила о положении мисс Мак-Ферлэн, и не могла понять, отчего эта девушка умирала здесь от голода.

— Милая Клара, — спросила вдруг Сюзанна, — почему мисс Мак-Ферлэн переносит такие страдания в богатом доме?

— Причины их мы обе не понимаем.

— Как, они вас мучают без причины? Я не допущу этого, я защищу вас. — Но вдруг она умолкла, заметив быструю перемену на лице Клары. Не успев расспросить Клару о причине такой перемены, она вдруг услыхала мужские голоса. Она обернулась и увидела человека, который с яростью смотрел на остатки обеда.

— Как вам не стыдно, миледи, лезть не в свои дела, — с досадой ворчал Раулей. — Что скажет теперь доктор?

Сюзанна, не обращая внимания на слова помощника-отравителя, стояла перед постелью и злобно поглядывала на Раулея.

— Что вы глядите так злобно? — ворчал Раулей, удаляясь в другой угол, и про себя добавил: «Не думает ли она, что я боюсь ее? Да нет, у меня есть капли, которые подействуют уже через несколько минут. Но все-таки как бы удалить ее от нас».

К величайшему неудовольствию Раулея его желание не могло исполниться: в это время вошел доктор Муре.

— Что это значит? — спросил он у Раулея, показывая глазами на леди.

Ее привел сюда сэр Эдмонд через потаенный коридор, — отвечал Раулей.

— Я приказываю вам увести ее отсюда и удалиться самому.

— Нет, я не выйду отсюда, — отвечала твердо Сюзанна.

Доктор Муре пришел, чтоб совершить страшный опыт, но при Сюзанне это было невозможно.

Глава тридцатая ЖИД С ДОЧЕРЬЮ

Боясь, что Сюзанна уступит просьбе доктора, бедная Клара приподнялась и тихо проговорила:

— Умоляю вас, не покидайте меня, не дайте мне умереть здесь с голоду.

— Оставить вас! — вскричала Сюзанна. — Это невозможно, никакие просьбы, никакие угрозы не заставят меня вас покинуть.

— Какова женщина! — вскричал Раулей. — Я вам приказываю удалиться отсюда или вы меня еще узнаете, — бешено закричал Муре.

— Я знаю, что вы изверг, что вы хотите убить ее, но я не допущу этого, — смело сказала Сюзанна.

В это время явился слепец Эдмонд Маккензи. Его никто не заметил и он, остановившись у порога, не мог понять, что происходит. Решительный ответ Сюзанны заставил его задрожать.

— Я прошу вас немедленно удалиться, если вам не надоело жить.

— Я вам опять повторяю, что не оставлю ее одну, — вскричала Сюзанна.

Опустив руки в карманы, доктор ходил по комнате и придумывал, как удалить Сюзанну, но, когда ему на глаза попался Раулей, он диким голосом закричал:

— Вон! Я уже несколько раз это повторял.

Раулей поспешил выйти. Оставшись один, Муре с бешенством бросился к Сюзанне, но слепец оттолкнул его.

— Как ты смеешь меня останавливать? — вскричал Муре.

— Не сметь убивать эту женщину! — закричал в ответ Тиррель.

— А кто мне запретит?

— По двум причинам не смеете вы убивать ее. Первая та, что Рио-Санто велел мне ее беречь.

— Как? — удивился доктор.

— А мы должны беспрекословно исполнять волю Рио-Санто, — заметил слепец.

— Но она знает мою тайну и выдаст меня, — возразил доктор.

— Не беспокойся, — отвечал Тиррель, — я вполне уверен, что она не выдаст твоей тайны.

— Но кто же поручится мне в этом?

— Я поручусь тебе — она дочь моя, дочь Измаила Спенсера.

Сюзанна, услыхав эти слова, вскрикнула и упала без чувств.

Глава тридцать первая МАРКИЗ РИО-САНТО

За двадцать лет до описанных происшествий, в Лондоне, в Сен-Джильском квартале проживала бедная семья, состоявшая из отца, матери и двоих детей. Глава семьи носил имя О'Брина. Ирландский дворянин, предки которого были не без известности, христиан О'Брин попал мало-помалу в число арендаторов одного протестанта-лорда, в руках которого находилось имение его предков.

Трудно представить себе что-нибудь более достойное сожаления, чем жизнь ирландских арендаторов. Однако Христиан О'Брин своими усиленными трудами и заботами вел сравнительно безбедное существование, так что мог еще дать сыну хорошее образование. У него сохранился небольшой клочок собственной земли, остаток бывшего имения, который много помогал ему в трудной жизни.

Но в одно прекрасное время управляющему лорда пришло в голову оттягать у него и этот, последний, остаток. Начался процесс, в результате которого несчастный О'Брин лишился и этого клочка поземельной собственности. Лорд-землевладелец, взбесившийся дерзостью ничтожного арендатора, дерзнувшего вести процесс с его сиятельством, лишил его и аренды.

Что же оставалось несчастному О'Брину? Смерть, или Лондон. Семья заставила выбрать последнее. Он поселился в Сен-Джильском квартале, нищета и грязь которого приобрели всемирную известность.

В каждом большом городе есть свой уголок, где находят прибежище нищета со своими неизбежными спутниками — голодом, пороками, преступлениями. Но ни один город в свете не может поравняться в этом отношении с Лондоном, этим громадным чудовищем оборотной стороны человеческого прогресса и цивилизации. Знаменитая улица Офевр и Сент-Марсельское предместье Парижа не заражают по крайней мере своими миазмами благородной части города. В Лондоне все перемешано и перепутано. Везде циничная и отвратительная нищета имеет случай позавидовать безумной роскоши и богатству, которые, как нарочно, лезут в глаза. На каждом шагу великолепнейшие улицы, со своими магазинами, газом, грозными полисменами, соединяются грязными и темными переулками, где опасно ходить. Всюду на тротуарах богатая, беззаботная толпа, а на грязной мостовой коченеющий от голода и холода старик или ребенок!

Но самое ужасное и позорное это соседство аристократического Гольборна с Сен-Джильским кварталом, который в устах бездомной и бесприютной, но остроумной толпы невольных евангельских птиц получил имя Новой Ирландии! Всевозможные на свете пороки и преступления соединялись здесь. Человек забывал о Боге, небе, аде и приходил в состояние скотского отупения и зверства.

А рядом чванная и гордая знать!

Уверяют, что теперь, в 1845 году, Сен-Джиль далеко не тот, что был в 1820 году! Боже! Что же было тогда?!

Здесь-то и поселился Христиан О'Брин в надежде найти себе средство к жизни. Но увы! Все его надежды скоро разлетелись в пух и прах. Отчаянье овладело им.

Мистрисс О’Брин, кроткая и добрая женщина, ничего не знавшая кроме семьи, нежно любила детей и совершенно подчинялась воле мужа.

Единственным утешением горькой доли О'Брина была шестнадцатилетняя дочь Елизавета, красивая и умная девушка, умевшая разгонять хмурые морщины на лице отца.

Странный решительный характер сына сильно тревожил Христиана О'Брина. Восемнадцатилетний Ферджус О'Брин отличался удивительной, поразительной красотой. Едва ли во всем Лондоне можно было сыскать еще такое идеально прекрасное лицо. Ум, сильная воля, решительность, гордость, прелестность и мягкость все соединилось в этом лице, очаровательному облику которого могла позавидовать любая красавица.

Прежде Ферджус помогал отцу в сельских занятиях. В Лондоне он поступил в громадную типографию Болдериуса и Мунка. Ферджус работал неутомимо и был почти единственной опорой семьи, так как Елизавета зарабатывала немного. В свободные часы вниманием Ферджуса овладевали книги, которые он доставал в типографии.

Старики при первой возможности старались отложить хоть немного денег, питая себя надеждой скопить необходимую сумму, чтобы возвратиться в милую им Ирландию. Там надеялись они выдать свою Бетси (сокращенное Елизавета) за какого-нибудь фермера, тогда как Ферджус, который, по-видимому, если и был на что-нибудь годен, то не иначе как в чем-нибудь книжном, остался бы в Лондоне.

Но деньги скапливались медленно. Тоска по родине, эта смертельная болезнь несчастных ирландцев, овладела О`Брином. Жена его также стала заметно чахнуть.

Ферджус работал еще усиленнее, еще неутомимей. Но мрачное отчаяние не позволяло старику заметить, какое сокровище доброты, мужественной силы и сыновней преданности заключалось в сердце его сына. О'Брин возненавидел Англию, в которой удерживала его роковая необходимость. Ненависть росла вместе с тоской по родине. Ненависть к Англии часто вырывалась наружу в красноречивых, хотя и безрассудных жалобах, которые глубоко западали в сердце страстного Ферджуса. Он молча выслушивал жалобы отца, но молнии гнева и страсти сверкали в его необыкновенно кротких глазах.

Среди общего уныния одна Бетси сохраняла свою веселость. С каждым днем она все раньше уходила в магазин относить работу, а потом занималась собой и своей наружностью. Кокетливость стала очень заметна в ней.

Ферджус сильно и нежно любил сестру. Раз, возвратившись из типографии, Ферджус не нашел ее дома. Мистрисс О`Брин едва сдерживала рыдания, Христиан разражался проклятиями против Англии, похитившей у него дочь. Так прошло время до самого утра. Бетси исчезла.

Ферджус был очень мрачен. Едва начался рассвет, он молча поцеловал родителей и пошел искать Бетси. Вечером он вернулся усталый и измученный. Расспрашивать его не стали. Отец с трудом повернул к нему голову. Он уже умирал.

— Англия отняла у меня все! — простонал он. — Хлеб и дочь!

Мрачный и бледный Ферджус по-прежнему молчал.

— Хищники и убийцы! — вдруг бешено закричал отец, и голова его бессильно откинулась на подушку. Собрав последние силы, он прохрипел:

— Я умираю, Ферджус. Сестра твоя обесчещена. Ненависть и мщение Англии!

Эти слова поразили Ферджуса.

С диким воплем кинулась его мать на охладевавшее тело мужа. Потом перестала плакать, и с отчаянным спокойствием подняла одеяло и улеглась рядом с мужем. Двадцать лет она жила только его любовью, его жизнью…

Ферджус молился, закрыв лицо руками. Вдруг он вздрогнул при неожиданных словах матери:

— Сын мой. Твой отец умер, — тихо роптала она. — Сестра обесчещена. Я не разлучусь с отцом и буду молиться за сестру. Прости!

Ферджус не мог этого больше вынести и залился слезами.

Глава тридцать вторая ДРУЖБА И ЛЮБОВЬ

Был уже день, когда Ферджус опомнился. В комнате царила тишина. Позор и смерть разъединили мирную семью. «Ненависть и мщение Англии!» — послышался Ферджусу таинственный голос.

Краска покрыла бледные щеки Ферджуса, в глазах блеснул недобрый огонек. В нем виделась уже сознательная ненависть взрослого мужа. Он тихо и торжественно подошел к постели и перекрестился:

— Батюшка! Я клянусь исполнить твою волю. — И тихо вышел из комнаты за священником.

Есть минуты, значение которых в человеческой жизни равно целым годам. Оставшись совершенно один, Ферджус уже не мог быть пылким юношей, но стал сильным и мужественным мужчиной, всем существованием которого овладела одна идея, одна цель. Тяжелая жизнь начиналась для него — ребенок желал борьбы с гигантом!

Часто гулял он, печальный и задумчивый, по извилистым аллеям Сен-Джильского парка, поражая и изумляя изысканных леди. Никому неизвестный, печальный, одинокий, всегда в трауре, он скоро возбудил романтическое участие леди, которым порядком-таки успел надоесть слащавый тон привычных джентльменов. Знатнейшие леди не могли иногда удержаться от желания бросить на интересного незнакомца взгляд более чем человеческого участия. Женщины так любят таинственность, особенно когда она облекается в прелестную форму красоты.

Но сам Ферджус ни на кого не обращал внимания. Только однажды, на прогулке, он вышел из своей обычной задумчивости. Он услышал знакомый голос. Из окошка великолепного экипажа с гербами выглянула головка. Ферджус побледнел и едва не лишился чувств. Потом бросился за экипажем, в котором ехала Бетси с таким-то мужчиной. Но вдруг остановился… Разве этот человек не был только частицей того великого беспощадного врага, которого указал ему отец? Обуреваемый жаждой мщения, он и не знал хорошенько, чего же хочет.

Но и самый опытный глаз не мог бы прочесть того, что творилось в его душе. Он вел ту простую трудовую жизнь, которая выпадает на долю бедняков, проживающих личным трудом. Недоставало только любви, но скоро явилась и она.

Этот роман должен был служить вступлением к очень серьезной истории. Одним весенним вечером Ферджус возвращался домой с кладбища. Маленький кабриолет ударился возле него об тумбу, сломав колесо. Испуганная лошадь понесла. Из кабриолета послышался женский голос, молящий о помощи. Ферджус бросился к лошади и схватил ее под уздцы. Она задрожала, закусив удила, и остановилась.

Из кабриолета выскочил молодой человек.

— Успокойся, Мери! — говорил он. — Не бойся и выходи скорее! Нельзя будет долго удерживать лошадь.

Мери не ответила. Лошадь действительно рванулась, но Ферджус не пошевелился. К нему выбежал на помощь грум из соседнего дома. Ферджус передал ему лошадь и быстро пошел прочь.

— Милостивый государь! — закричал ему джентльмен, выскочивший из кабриолета. — С порядочными людьми так не поступают! Вы видите, Мери в обмороке. Дайте мне возможность поблагодарить вас!

— Не за что, мистер! — ответил Ферджус, не останавливаясь.

— Вот как! Впрочем все англичане таковы! Бог с вами! Я хотел только пожать руку, которая спасла мою Мери — вот и все!

Слышавшаяся в этих словах искренность, а также шотландский выговор незнакомца, заставили Ферджуса остановиться. Англичанину он ни за что на свете не согласился бы пожать руку. Теперь он воротился, и в первый раз, после смерти отца, улыбка осветила его лицо.

Шотландец бросился к нему на шею и с жаром поцеловал его.

— Простите меня, мистер, простите! — говорил он.

— У вас доброе сердце, а я так люблю Мери! Теперь я вас не выпущу, пока вы не выпьете со мной добрый стакан хорошего вина за чье хотите здоровье, Но помогите мне высадить сестру.

Он отстегнул фартук кабриолета и бережно взял за руку начинавшую приходить в себя молодую девушку. Ферджус помог ему и через несколько минут в первый раз после смерти отца переступил порог чужого дома.

Мери уложили на диван. Шотландец обратился к Ферджусу:

— Мы, шотландцы, не большие краснобаи, мистер. Мое имя Энджус Мак-Ферлэн, я сын шотландского фермера. Если когда-нибудь вам понадобится другой человек…

— Мистер, я не заслуживаю…

— Будет вам, мистер, церемониться. Готов поклясться, что не знаю никого, кто бы мог остановить на всем скаку этого маленького бесенка Тоби. Дункан! Вина и стаканы. Позови Мак-Наба.

Энджус выглядел здоровым тридцатилетним мужчиной с веселым, смелым и открытым лицом. Вошедший в комнату Мак-Наб представлял полнейшую противоположность Энджусу. Умное лицо его отличалось спокойною строгостью.

Мак-Наб был женат на старшей сестре Энджуса. Вежливая холодность, с которой он приветствовал Ферджуса, привела последнего в себя. Сказав несколько слов, он стал уже раскланиваться, когда вдруг Мери подошла к ним. Ферджус невольно остановился.

Мери взяла стакан и, налив себе немного вина, сказала:

— Позвольте и мне выпить за здоровье тех, кого вы любите.

Ферджус побледнел. Горестные воспоминания овладели им.

— Мисс! — заговорил он дрожащим голосом. — Они умерли, те, кого я любил… Я никого больше не люблю… то есть, не знаю… быть может… За ваше здоровье, мисс!

И он схватил стакан с подноса. Лицо его все вспыхнуло, но глаза опустились вниз. Он с трудом переводил дыхание.

Мак-Наб нахмурился. Мери покраснела и потупила глазки. Мак-Ферлэн громко засмеялся:

— Славно, право, славно! Но, по правде, я еще не видывал такого красавца, как вы, мистер О’Брин… А посмотрел бы ты, Мак-Наб, как мой Тони опустил перед ним голову! Я надеюсь, мистер О'Брин, что вы не забудете нас и завернете как-нибудь навестить.

Ферджус поднял глаза на Мери и, сказав едва слышно «буду», поспешно ушел. Как часты были его бессонные ночи после смерти отца, так была бессонна и эта ночь, но совсем по другой причине. Ферджус влюбился. Он надеялся было побороть это новое для него чувство, но напрасно. Жажда мести замолкла. Умом, сердцем, волей Ферджуса овладела первая глубокая и страстная любовь. Между Ферджусом вчерашним и Ферджусом сегодняшним легла непреодолимая пропасть.

Глава тридцать третья ПЕРВОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ

Утром Мак-Ферлэн был уже у О'Брина, к которому его влекла явная симпатия. Ферджус радостно принял дружбу Мак-Ферлэна. Скоро новые друзья сделались неразлучными.

Мери также была не в состоянии противиться чувству, которое влекло ее к Ферджусу. Она тоже полюбила его.

Ферджус скоро был посвящен во все тайны друга; сам же открыл ему только один секрет — любовь к Мери.

Так прошло несколько недель. Мак-Наб был по-прежнему холодно вежлив с Ферджусом. В доме у них бывал еще один человек, Годфрей Ленчестер, который только и ждал смерти своего старика-отца, чтобы сделаться графом Вейт-Манором.

Тяжебный процесс привел Энджуса с Мак-Набом в Лондон. Дело было о довольно значительном участке земли, который у отца Энджуса хотел оттягать мировой судья Думфрийского графства. Отец Энджуса ни за что не хотел уступить своего родового имения. Но судья был богат и имел в Лондоне сильных покровителей. Потому Энджус с Мак-Набом и должны были отправиться в Лондон, чтобы вблизи следить за ходом процесса.

Мак-Наб сам был адвокат и до тонкости знал все крючкотворства английского суда. Он понимал необходимость равного оружия в борьбе и потому решился заручиться чьим-нибудь высоким покровительством. Он нашел случай представиться старику графу Вейт-Манору, доброму и великодушному вельможе. Мак-Наб изложил ему все подробности дела и получил обещание помочь. После того, естественно, нельзя было уклониться от чести принимать у себя старшего сына его сиятельства.

Годфрей Ленчестер был представлен Энджусу и Мери. Первый сносил его посещения довольно равнодушно, а последняя чувствовала к нему откровенную неприязнь. Тридцатилетний мужчина, с довольно красивыми чертами лица, он производил отталкивающее впечатление красными пятнами на лице, следствием неумеренного поклонения Бахусу, и очевидным британским эгоизмом.

Некоторое время спустя Ферджус решился просить руки Мери. Мак-Наб не хотел об этом даже и слышать. Но Энджус, к которому плачущая Мери бросилась на шею, поклялся ей, что она будет женою О'Брина. Их обручили.

Ферджус и Годфрей чувствовали сильную антипатию друг к другу. Первый угощал презрительным невниманием и молчанием, второй — дерзкими взглядами, улыбками, движениями, словами. Встречались они довольно часто, но Ферджус, избегая ссор, всегда брался за шляпу, когда являлся наследник важного лорда.

На другой день после обручения Ферджуса и Мери Энджус должен был по делам отправиться в Шотландию. Ферджус не застал Энджуса дома и остался в зале дожидаться его. При появлении Годфрея, сильно расстроенного и, видимо, разгневанного, Ферджус взялся за шляпу.

— Право, отлично, — грубо сказал Ленчестер, — что молодец не дожидается, пока его выгонят!

Ферджус остановился и пристально посмотрел на него.

Годфрей с притворною беспечностью развалился на диване.

— Вы говорите обо мне, сэр? — спросил Ферджус.

— Мне кажется, молодой человек.

Ферджус покраснел, но остался спокойным.

— Мне кажется, сэр, что нам лучше бы выйти на улицу, чтобы окончить разговор.

Годфрей не тронулся.

— Надеюсь, что вы наглы, но не трус, сэр. Ступайте, молодой человек, я иду за вами.

Годфрей улыбнулся.

Глава тридцать четвертая КУЛАЧНЫЙ БОЙ

На улице Ферджус хотел что-то сказать.

— Дальше, — прервал его Годфрей, — за угол.

Годфрей сошел с тротуара на улицу и стал в боевую позицию, причем ясно обрисовались его здоровое сложение и мускулы.

Кулачный бой в Лондоне — наука как простого народа, так и аристократов. Потому на лицах останавливавшихся прохожих выражалось только обычное любопытство.

Годфрей насмешливо сказал:

— Я готов к вашим услугам, мистер О'Брин, если вы здесь желаете продолжать разговор.

— Мне угодно получить удовлетворение в вашей грубой дерзости, сэр, — спокойно ответил Ферджус.

— С удовольствием, молодой человек, с удовольствием. Я надеюсь, вы останетесь довольны. Но поговорим прежде: вы любите мисс Мак-Ферлэн — это мне не нравится. Мне кажется, что и мисс Мак-Ферлэн любит вас — это мне нравится еще менее. Наконец, говорят, вы женитесь это, право, мне вовсе не нравится.

— Да, я женюсь на мисс Мак-Ферлэн, — твердо ответил Ферджус.

— Ошибаетесь, потому что прежде я вам переломаю бока, — грубо возразил Годфрей.

Кровь ударила Ферджусу в голову.

— Сэр, — закричал он, — вы раскаетесь.

Он не кончил, потому что нобльмен неожиданно ударил его в грудь, так что Ферджус упал наземь. Годфрей опять стоял в боевой позиции и самодовольно посматривал на всех.

Ферджус поднялся и со слепою яростью, заставившей его забыть всякую осторожность, бросился на Годфрея. Согнутая рука последнего неожиданно выпрямилась и Ферджус вторично повалился на землю. Никто не бросился ему на помощь, раздалось только несколько одобрительных восклицаний по адресу Годфрея.

Годфрей поступал очень низко, действуя так с человеком, совершенно незнакомым с правилами кулачного боя, но в Лондоне слава — в силе, благородство — в богатстве!

Ферджус лежал как мертвый. Наконец он встал. Лицо его было смертельно бледно, в глазах горел мрачный огонек. Он пристально смотрел на своего противника и с опущенными руками, без всякой осторожности, стал медленно подходить к Годфрею. Любопытство зрителей удвоилось. Неосторожность Ферджуса поражала всех. Было почти несомненно, что бой кончится смертью Ферджуса.

Годфрей сосредоточил все свое внимание на груди Ферджуса. В третий раз благородный нобльмен ударил в грудь Ферджуса — глухо и страшно прозвучал этот удар. В ту же минуту он другим кулаком ударил его в лоб, по которому потекли струйки алой крови.

Но к общему удивлению Ферджус не упал, не отступил, даже не пошатнулся.

Все невольно вскрикнули при виде Ферджуса — бледного, страшного, с кровавой звездочкой на лбу, неподвижно стоявшего перед своим противником. Сам Годфрей, уверенный в силе своего последнего удара, забыл стать опять в оборонительное положение, это основное правило кулачного боя. Но когда он заметил ошибку, было уже поздно. Ферджус словно железными тисками схватил его за руки, Годфрей побледнел. Жаркое дыхание О'Брина жгло его, мрачный и грозный взгляд ужасал. Попытка высвободить руки была совершенно напрасна. Годфрей понял, что гибель неизбежна. Толпа затаила дыхание. Изредка только слышались крики полисменов, которые пытались пробраться через живую стену зрителей.

Ферджус был ужасен. На благородных чертах лица появилась дикая и непримиримая ненависть. Он закинул руки Годфрея за спину, быстро опустил их и изо всех сил обхватил Годфрея, ноги которого подкосились. Все видели, как страшно исказилось лицо благородного нобльмена, слышали, как захрустели его кости. Ферджус несколько минут продержал его в железных объятиях и потом выпустил. Безжизненная масса повалилась на мостовую.

— Умер, умер! — завопила толпа и потеснилась ближе, чтобы увериться.

Теперь только полисменам удалось пробраться в середину толпы. Ленчестер лежал неподвижно. Ферджус стоял, прислонившись к фонарю, готовый лишиться чувств.

Все это происходило среди белого дня и множества свидетелей.

Глава тридцать пятая ПОЖИЗНЕННАЯ ССЫЛКА

Через месяц Ферджус О'Брин предстал перед уголовным судом по обвинению в умышленном нападении на почтенную особу Годфрея Ленчестера, наследника графа Вейт-Манора. Весь месяц Ферджус был в тюрьме.

Доктора не ручались за жизнь Годфрея, но он выздоровел. Жажда мщения обуревала его. Пригласили всех законников, чтобы погубить несчастного Ферджуса. Этим почтеннейшим людям было хорошо известно, что Лондон кишел людьми, для которых лжесвидетельство сделалось ремеслом. И благородные лорды снизошли до вполне достойного их дела — переговоров с отъявленными негодяями.

И вот Ферджус имел случай не верить своим ушам, когда целая толпа утверждала перед судом, что он с оружием в руках напал на благородную особу благородного сына благородного лорда.

— Ложь! Клевета! — не мог сдержать он яростного крика.

— Замолчите! — приказал президент.

Ввели последнего и главного свидетеля с отвратительной физиономией мошенника. Природа, наверно, была в самом дурном настроении духа при создании этого существа, одарив его физиономию выражением всевозможных пороков. Неровными шагами вошел он в залу заседания суда и поклонился всем — президенту, судьям, присяжным, писарям, адвокатам, даже констеблю, который привел его.

— О, почтенные и уважаемые лорды! — заговорил он заискивающим голосом. — Клянусь, я буду говорить правду, одну чистую правду. Высокоуважаемым судьям угодно было приговорить меня вчера к ссылке за безделицу, дюжину платков, но я не жалуюсь, достопочтеннейшие лорды! В Лондоне жизнь ужасно дорога, а там, за морем я, быть может, найду себе честный труд! Итак, высокоблагородные судьи, я не имею ни малейшего побуждения говорить неправду. Я давно знаю этого отъявленного злодея Ферджуса О`Брина.

Ферджус хотел было возразить, но ему не дали.

— О, достопочтенные лорды, — продолжал нищий, — прикажите замолчать этому разбойнику! Какую черную душу нужно иметь, чтобы решиться посягнуть на жизнь достопочтеннейшего лорда! Я отлично знаю Ферджуса О'Брина. Он жил в Сен-Джильском квартале с отцом, таким же разбойником.

— Негодяй! — загремел Ферджус.

— Прикажите ему замолчать, господа судьи. Итак, он жил в Сен-Джильском квартале с отцом, матерью, сестрою нищего. Но лорд Алан пожелал ее сделать богатой, теперь она барыня в шелку и бархате.

Ферджус глухо застонал.

— И не раз этот молодчик сулил мне золотые горы за то, чтобы я отправил на тот свет благородного наследника высокопочтенного лорда.

— Клянусь, — прервал Ферджус, — я никогда в жизни не говорил с этим извергом.

— Молчать! — крикнул констебль.

— Он врет, высокопочтенные лорды, нагло врет. Он говорил со мною. Это также верно, как и то, что мое имя Боб Лантерн. Он давно замышлял это, высокопочтенные лорды, давно.

Боб Лантерн воротился на свое место, перемигнувшись с адвокатом Годфрея. Тот покровительственно кивнул ему головой.

Ферджуса приговорили к ссылке на всю жизнь. В тюрьме он заболел сильной горячкой, которая лишила его сознания. Через несколько недель он пришел в себя на понтоне, направлявшемся в Австралию. Ферджус опомнился на висячей койке около окна, к которому он лежал спиною и потому не мог представить себе, где он находится. Притом первое представившееся ему лицо заставило его еще более сомневаться в действительности. Это было лицо лжесвидетеля нищего.

— О, Боже! Неужели я сошел с ума? — простонал Ферджус.

— О, нет, наш красавчик! — ответил Боб. — У вас была маленькая горячка и бред, недель шесть.

Ферджус с таким отвращением взглянул на Боба и так презрительно отвернулся, что Боб все понял, но нисколько не обиделся.

— О, красавчик, понимаю, вы вспоминаете суд.

— Суд? — машинально повторил Ферджус и вдруг вспомнил все.

— А, помню! — бешено вскрикнул он и хотел было вскочить с койки, но Боб прехладнокровно удержал его.

— Понимаю, красавчик, понимаю, но зачем сердиться. Вам необходимо спокойствие. Уже две недели, как я неуклонно исполняю все наставления мистера Муре, помощника понтонного хирурга.

— Как! Разве мы на понтоне?

— О, на самом прекрасном в мире. Его только что выкрасили и высмолили, просто прелесть, как он блестит! Но не в этом дело! Право двухнедельные неусыпные заботы стоят того, чтобы простить маленькую шутку. Ну, ну, не сердитесь. Да и что же прикажете делать? В Лондоне жить так дорого! Сын лорда обещал фунт стерлингов.

— И за фунт стерлингов ты продал меня?

— Что же делать? Я пытался получить больше, но Патерсон, управляющий лорда, такой скряга… Но я и не совсем врал, мой красавчик. Я ведь действительно знал вашего почтеннейшего родителя, и вашу матушку, и вашу сестрицу. Не раз, спаси их Господи, они подавали мне милостыню, когда я притворялся немым. Хе, хе, хе! Держу пари, что и вы сами помните бедного немого. Право, прекрасное ремесло, мистер О’Брин!

Ферджус был еще очень слаб. Гнев еще более обессилил его и он не понимал слов нищего.

Боб заметил это и продолжал:

— Послушайте меня, красавчик. Я всегда готов услужить, тем более когда мне самому это ничего не стоит. С вами, впрочем, я уже в расчете, Вы поймете, когда хватитесь своего кошелька. Мы на понтоне «Кумберленд» через несколько дней мы будем на Бейшипе, который повезет нас в Новый Южный Валлис. Уйти оттуда нет никаких средств, но пока еще мы на рейде. Вы слышите?

Ферджус кивнул головой. Послышались шаги и голоса.

— Идут! — продолжал Боб. — Меня сменят, и потому вот в чем вкратце дело. Нашим товарищам неприятна морская болезнь. Тут за вашей койкой готовится лазейка. Если не согласитесь заодно с ними, то промешаете, а кто мешает…

Боб сделал выразительный жест.

— Итак, нужно притвориться, что вы с ними. Когда они увидят, что вы пришли в себя, они скажут вам — запомните хорошенько ночной джентльмен. Это затем, чтобы узнать, добрый ли вы малый. Отвечайте, не колеблясь: сын семьи, и спите спокойно, не думая ни о чем.

Вечером толпы осужденных заполнили трюм. Возле койки Ферджуса поместился рыжий молодец с простоватой и добродушной физиономией. Настала ночь. Все осужденные, после казенной молитвы, разлеглись по койкам. Минуту спустя явился капитан, сопровождаемый лейтенантом и лекарем.

Лекарь Муре был молодой человек, подававший большие надежды. Капитан остановился у койки Ферджуса и Муре пощупал у него пульс.

— Он говорил?

— Говорил, ваша честь, — ответил Боб с простодушным видом. — Много болтал о каких-то красотках, печеном картофеле с элем…

— В бреду, — заметил капитан.

Муре сделал знак долговязому парню, который тотчас подошел.

— Ты слышал, что он говорил?

— О, я терпеть не могу подслушивать, что болтают эти бездельники, — ответил Педди О'Крен.

— Он был в полном сознании, спасительный кризис.

— Тем лучше, одним больше, — ответил капитан.

Лейтенант в это время осматривал понтон. Муре не отходил от койки Ферджуса, и офицер не видел эту часть борта.

Наконец все удалились. Фельдшер принес для Ферджуса лекарство.

Глава тридцать шестая ПОБЕГ С СУДНА

Ферджус не спал. Он был в забытьи, но сознавал все происходящее вокруг. Ему вдруг послышался звук цепей на койке его здоровенного соседа, в котором не было ничего необычного.

Однако Педди О`Крен закричал:

— Джек! Ты самый беспокойный из всех мошенников. А я, право, знаю много вашей братии, Джек. Послушай, перестань, а то я тебе обещаю двадцать пять линьков.

Звук цепей слышался, однако, все яснее и яснее. Вдруг долговязый парень перебросил на койку Джека какую-то блестящую вещь. Джек поймал ее на лету и соскользнул с койки.

Ферджус не шевелился, когда Джек дополз до его койки и целый час слышал около себя звуки пилы, которою действовали со всевозможной осторожностью.

На палубе раздался свисток подшкипера. В один миг Джек очутился у себя на койке и длинная рука долговязого парня схватила блестящую вещь.

В люк спустились четыре матроса на смену.

— Том, дружище, рекомендую тебе этого отъявленного негодяя Джека Оливера, говорил Педди О'Крен. — Если он будет шевелиться, напомни ему, что я обещал ему двадцать пять линьков. Спокойной ночи, Том, чтоб тебе провалиться.

Следующую ночь все повторилось. Таким образом дело шло несколько недель. Ферджус поправлялся. Отвратительный и противный Боб не показывался.

Каждую ночь Джек и Рендель Грем поочередно пилили борт у его изголовья.

Рендель Грем — шотландец тридцати лет — был бледный, рыжий, с голубыми большими глазами на выкате, и поражал умом и железной волей.

Педди О’Крен стоял однажды на часах, а Джек пилил. Вдруг, обезумев от радости, он закричал:

— Педди! Рендель! Роберт! Отверстие готово.

— Хорошо, — равнодушно ответил Рендель. Не мешай спать.

— Джек, мошенник! — закричал Педди, со всего размаху ударив линьком по одеялу, под которым не было Джека.

— Проклятая кукушка, — ругался он. — Не может спать без того, чтобы не болтать разного вздору и чепухи!

— Он говорил о каком-то отверстии, — заявил один из сторожей.

Педди другой раз поласкал линьком пустую койку.

— Ты прав, Бриджвель, ты прав. Пожалуй, в самом деле он говорил.

— Они, быть может, проделали где-нибудь лазейку, чтобы убежать.

— Очень возможно, Бриджвель, очень… Чтоб тебе подавиться… Только, дружище, смотри-ка лучше за собой, а то плутишка уже стянул у тебя платок.

Джек был уже в койке, когда Бриджвель сунулся за платком.

На другой день все прошло спокойно. Между тем ночью решили бежать.

Боб Лантерн появился опять:

— А, вы славно поправились, красавчик. Спасибо Муре, славный доктор.

Боб пригнулся к уху Ферджуса и шепнул:

— В следующую ночь вы скажете пароль и вас не убьют, А не убьют — уйдете с понтона!

— Уйти! Увидеть Мери! Поквитаться с врагом!

Боб сразу ушел. Ферджус сел у борта и смотрел вдаль. Любовь и жажда мщения овладели его сердцем. Любовь была первая и последняя, а потому глубокая… Но сильна была и ненависть, ожесточенная последними событиями. Он задумался. Между тем вокруг него собралась целая толпа. Ближе всех к нему были Рендель Грем и Джек Оливер. Последний прятал нож.

— Этот красавчик не очень-то говорлив, — сказал Том Джеку, — попроси его подать голосок!

Ферджус встал и хотел уйти. Но Рендель схватил его, Джек встал перед ним.

— Стой, иначе ты погиб! — сказал Джек. — Вздумаешь кричать — смерть! Посмотрим-ка, ночной джентльмен, умеешь ли ты говорить по-хорошему?

Ферджус напрасно старался вспомнить слова Боба.

— Молчит! — сказал Том. — За дело, Джек.

Оливер нахмурился, но Рендель шепнул что-то на ухо Ферджуса.

— Сын семьи, — быстро ответил он.

Оливер спрятал нож.

— Вот тебе и на! — ругнулся Том.

— Эй, вы, что там столпились, — закричал Педди О’Крен. — Не миновать вам линьков, негодяи.

Все разбрелись. Ферджус хотел было поблагодарить своего избавителя, но Рендель хладнокровно отвернулся от него, и ушел.

Настала ночь. С коек вдруг вскочили четыре ссыльных и спокойно связали сторожей, которые сами дали веревки.

— О, черт вас возьми! — ругался Педди, когда ему связывали руки. — И надеюсь, это исполнится, чтоб мне лопнуть. Но семья у меня в долгу теперь. Стягивай крепче, гнусная тварь. Ну же, мерзавцы, убирайтесь, скорей, мои голубчики! Там ждет лодка.

Связанные часовые стали валяться по полу, чтобы вымазать куртки.

Тридцать осужденных были уже в лодке. На понтоне остались только больные, Ферджус и Рендель.

— Ну же, висельники, живей, провалиться б вам совсем, — торопил Педди.

Рендель вдруг остановил Ферджуса и сказал:

— Любовь и мщение заставляют вас бежать?

— Откуда вы знаете?

— В бреду вы высказали мне все, по счастью, мне одному. Мери Мак Ферлэн — жена Годфрея Ленчестера.

Ферджус задрожал.

— Это правда?

— Сущая, я земляк благородного Энджуса. Итак, довольно о любви. А для ненависти нужны силы, нужно много-много денег. В Лондоне вас ожидает нищета.

— Торопитесь, окаянные! — ругался Педди.

Ферджус потянулся к отверстию, но Рендель остановил.

— А вы сами? — вдруг спросил О'Брин.

— Я остаюсь. Я хочу сделаться богатейшим человеком во всем Лондоне.

— Как это возможно?

— Там, где собирают отчаяннейших людей трех соединенных королевств.

Ферджус задумался.

— Вот черти, бесово отродье, — ворчал Педди. — Да убирайтесь скорее, проклятое хамово отродье!

— Много таких людей в Ботани-бее, как вы? — вдруг спросил Ферджус.

— Много.

Ферджус молча закрыл отверстие и пошел к своей койке.

— Олухи! — проворчал О'Крен.

Глава тридцать седьмая ССЫЛЬНЫЕ

Ссылочный корабль «Фан-Димен» приближался к месту своего назначения.

Все четверо матросов были жестоко наказаны. Но долговязому Педди О'Крену досталось меньше всех, так как он очень энергично доказывал, что своим красноречием он удержал Ренделя, Ферджуса и других, которые, мимоходом сказать, и не умели плавать.

Ферджус заметно поправился: ему не трудно было сблизиться с Ренделем, в котором он заметил врожденный ум, гордость и не знавшую препятствий волю.

Рендель из сострадания спас Ферджуса и последний в первое время совершенно повиновался ему. Но могущественное влияние красоты, ума и силы характера сделали то, что скоро Рендель совершенно подчинился новому другу.

Наконец «Фан-Димен» бросил якорь в гавани Сиднея. После обычных казенных церемоний капитан с офицерами направился к берегу, а оттуда к «Фан-Димену» поплыло множество лодок с мужчинами, женщинами, детьми. Прибытие новых ссыльных всегда приятно для поселенцев. На этот раз особенную радость производило то, что на «Фан-Димене» были женщины, выписанные из Лондона богатейшими дамами Сиднея и Параматы.

Через несколько дней губернатор делал смотр новоприбывшим ссыльным. Потом явились различные промышленники и стали вербовать рабочих между ссыльными, давая подписку строго наблюдать за ними. Разумеется, эти промышленники прибыли сюда такими же ссыльными, но освободились и были зачислены в граждане по разным обстоятельствам.

Рендель и Ферджус были отправлены в Парамату. Они жили дружно и сообща продумывали средства к исполнению своих планов.

В Парамате на одной шерстяной фабрике была замечательная работница Мадлен Вольф. В списках она значилась под именем Магдалины де Лу, и все считали ее француженкой. Она сызмальства жила в Лондоне и играла там роль большой львицы. Она не была красавицей, но обладала способностью привлекать к себе самые холодные сердца и развязывать туго завязанные кошельки. Она разорила не одного банкира прежде, чем попала в Новый Южный Валлис.

Семья лишилась одного из полезнейших своих членов. Мадлен в Сиднее употребила все силы, чтобы освободиться от работы и преуспела в этом. Какой-то богач из освобожденных ссыльных взял ее под свое покровительство.

Но годы шли и покровитель бросил Мадлен. Ее отправили на фабрику, где нужно было работать. Она убежала, но ее поймали и отправили в самую отдаленную от Сиднея колонию. Она попыталась возмутить своих товарищей — тогда ее шею украсили железным ожерельем и спустили в рудники.

Мадлен было невозможно узнать, когда она возвратилась оттуда. Она сильно постарела, хотя ее сердце, ум и воля как будто и не знали, что такое время. Она стала прилежно работать, чтобы опять не попасть в рудники, но деятельно вынашивала планы против тех, кого она считала своими преследователями.

Во время прибытия Ренделя и Ферджуса в Сидней, Мадлен Вольф играла там довольно видную роль. Она находилась в сношениях со всеми членами семьи. Ей было известно убежище Смита, стрелявшего в губернатора; была она в сношениях с Ватерфильдом, который подрывал всех торговцев мясом.

На этой-то женщине и порешил жениться Рендель Грем.

Глава тридцать восьмая ОТЧАЯННОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ

Наконец все было приготовлено к побегу. Однажды темной ночью четверо мужчин и одна женщина спешно шли к морскому берегу. Это были Ферджус, Мадлен, Рендель, Смит и Ватерфильд.

— Где наши люди? — спросил вдруг Ферджус.

— В пятистах шагах отсюда, — ответила Мадлен.

Ферджус задумался.

— Друзья, я намерен овладеть корветом, — сказал он вдруг.

Ватерфильд громко расхохотался, Смит пожал плечами, а Мадлен захлопала в ладоши.

— Объяснитесь, О'Брин! — беспокойно сказал Рендель.

— Самонадеянность — большой порок, — усмехнулся Смит.

— Рендель, позови наших людей, — спокойно отозвался Ферджус.

Рендель молча повиновался.

— До свидания, господа, — сказал Ватерфильд, откланиваясь.

— С Богом, обойдемся и без тебя. Но через несколько часов мы будем господствовать на море, — ответил Ферджус.

Ватерфильд остановился и задумался. Рендель возвратился с тридцатью здоровеннейшими молодцами.

— Ты уверен в этих людях? — тихо спросил Ферджус.

— Как в самом себе.

— Собери их в кружок.

Ссыльные окружили О'Брина.

— Друзья! Двадцать пять минут на размышление. Через четверть часа сюда прибудет лодка за тридцатью рекрутами, которые обещаны капитану вон того судна. Рекруты должны быть пьяны. Вы согласны притвориться пьяными, чтобы таким образом попасть на корвет?

— Зачем?

— Чтобы потом им овладеть!

— А, понял! — вскричал Ватерфильд. — Ура, нашему капитану!

Ссыльные, спрятав оружие, в беспорядке легли на песок.

Через несколько минут к берегу подплыла лодка.

— Го-о! — крикнули с нее.

— Го-о! — ответил Рендель.

— Кто здесь?

— А вы кто?

— Мичман с корвета «Церера».

— А я англичанин, с поклоном к вашему капитану.

— А еще с чем?

— Известно с чем.

Мичман соскочил на берег.

— А мы уж и не ждали вас, — сказал мичман.

— Опоздали немного.

— Сколько их?

— Тридцать, как обещано.

— Ах, Боже! Как они пьяны!

— Тем лучше! Сваливай их в лодку.

— Вы отправитесь с нами за деньгами, — обратился мичман к Ренделю.

— Конечно. Тем более, что моей жене давно хочется посмотреть корабль вблизи.

— Они-то все пригодятся, а кой черт делать с бабой! — проворчал шкипер.

Мичман мигнул ему и лодка поплыла к кораблю.

Начало светать, когда ссыльных втащили на корвет. Капитан счел рекрутов.

— А это что за люди? — сказал он, указывая на Ферджуса с товарищами.

— Им вы должны заплатить сто фунтов стерлингов, — ответил Рендель.

— Ладно! — Зачем вы привезли сюда эту сволочь? — крикнул он мичману.

Мичман шепнул ему что-то на ухо.

— Ха, ха, ха! Славно!

На палубе было человек сорок матросов.

— Не пора ли? — шепнул Ватерфильд.

Ферджус молчал. Он был очень бледен.

— Пора! — сказал Рендель.

Ферджус молчал.

— О, Брин! Вы боитесь?

— Нет, я стыжусь вероломства.

— Посадите этих людей в трюм, — вдруг приказал капитан, указывая на Ферджуса и его товарищей.

Ферджус покраснел. Теперь он должен был защищаться, а не подло нападать.

— Не подходите! — закричал он.

Но лейтенант подходил к нему.

— За мной, друзья! — крикнул Ферджус, выхватывая пистолет.

Лейтенант повалился, пробитый пулей, но успел ударить Ферджуса кортиком. Шрам от этой раны остался у Ферджуса на лбу на всю жизнь.

Все ссыльные с криком вскочили и бросились на матросов. Завязалась кровавая драка. Скоро офицеры были перебиты, часть, матросов также. Другая часть спаслась в трюме и оттуда вступила в переговоры с победителями. Наконец матросы сдались.

Глава тридцать девятая К НОВОЙ ЦЕЛИ

На Индийском море появился отчаянный корсар, ловко ускользавший от крейсеров. На корме его стояло: «Лукавый». Долго этот корабль сбивал с толку всех французов и англичан.

Это был фрегат «Церера», захваченный Ферджусом.

Прошло полтора года. Ферджус вполне овладел умами и душами своих подчиненных. Изучив Азию, Ферджус направился к берегам Америки. На пути он пристал к острову Святой Елены. Там Ферджус выдал себя за капитана англо-азиатской компании и получил позволение высадиться на остров.

Рано утром он отправился в Лонгвуд и возвратился только поздно вечером, с сияющим радостью лицом, и на все запросы отвечал одной фразой:

— Я видел его!..

Четыре часа он наслаждался беседою с гигантом, побежденным судьбою, Четыре часа внимал он его лаконично-красноречивым словам…

В туманное ноябрьское утро красивый морской бриг пристал к берегам Шотландии.

Матросы выстроились на палубе при приближении двух человек. Это были Ферджус и Рендель Грем. Они сошли в лодку, которая через полчаса пристала в полумили от Думорриса.

— До свидания, мы еще увидимся, — сказал Ферджус матросам, выходя из лодки.

Педди О’Крен, бывший в числе гребцов, разинул рот от удивления и мог только пробормотать:

— Да сохранит вас Господь, капитан!

Ферджус кивнул ему головой. Лодка отчалила.

На берегу Ферджус и Грем пошли по тропинке, извивавшейся между кустарником. Взобравшись на холм, они остановились. На горизонте белели паруса брига. Ферджус грустно вздохнул:

— Еще немного и он исчезнет из глаз. Первое действие кончилось, каково-то будет второе? Четыре года я стремлюсь…

— Но теперь вы богаты, как… как не знаю кто. Я бы на вашем месте отправился в Лондон и подавил бы вашего врага богатством и роскошью.

— Я забыл о нем, — спокойно ответил Ферджус.

— Так я и думал! Странный вы человек, О'Брин! Я не знаю ваших тайн, но…

— Мои цели могли измениться, — перебил Ферджус.

— Тем лучше.

— Быть может.

При этом Ферджус повернулся в сторону Англии. Рендель смотрел на него с почтительным любопытством.

— Не будем мешкать, — сказал он, — до Крьюсского монастыря еще миль восемь.

Ферджус молча пошел за ним, а потом спросил:

— Неужели это подземелье действительно никому неизвестно?

— Я могу утверждать только, что в мое время оно не было известно решительно никому, так что я не попал бы на понтоны, если бы предпочел его горам. Подземелье имеет два входа, не видимые никому: первый — из парадной залы Крьюсского замка; второй — в стене дома моего отца, при взгляде на которую все констебли трех соединенных королевств охотно присягнут, что там никогда не было, нет и не может быть никакого прохода. Древность замка восходит ко временам Альфреда Великого.

— И велико это подземелье?

— Отец мой более десяти раз блуждал в нем, когда искал скрытые там сокровища.

— Быть может, он открыл кому-нибудь существование подземелья?

— Я уже сказал, что он искал там клад.

Настала ночь. Путники вышли на широкую дорогу.

— Вот, — сказал Рендель, — за лесом и дом моего отца.

Скоро послышался собачий лай.

— А! Наш старый Биль умер, — проговорил Рендель.

— Это не его лай!

Голос Ренделя задрожал, когда он бросился к двери дома и дернул за скобу.

— Заперта! Мой отец никогда не запирался.

Он постучал.

— Старый Рендель Грем? — спросил он в растворившееся окно.

— Два года как умер.

— Я хотел озолотить старика! — простонал Рендель.

— Но, увы, в нашем доме чужие! Ферджус, я одинок.

Ферджус с чувством пожал ему руку.

— Да, да, мистер О'Брин! Мы все умрем, но все-таки жаль. Наш дом принадлежит Мак-Набу…

— Мак-Набу?

— Это его голос. Говорят, он честный человек, но не предложил пристанища путникам.

— Куда же мы теперь?

— Куда? Останемся здесь, где умер мой отец. Я провожу вас к Мак-Ферлэну, а сам возвращусь сюда.

Немного спустя Рендель привел Ферджуса к ферме. Дверь была отперта и О'Брин вошел.

Глава сороковая СВИДАНИЕ ПОСЛЕ ДОЛГОЙ РАЗЛУКИ

В общей зале за накрытым столом ужинали две прелестные девочки и молодая женщина. Подле камина стоял бледный пожилой мужчина с измученным лицом и блуждающими глазами.

— Мак-Ферлэн? — спросил О'Брин.

Мужчина посмотрел на него.

— Это мой муж, — ответила молодая женщина, указывая на мужчину.

— В этих местах нет другого Энджуса Мак-Ферлэна?

— Один я, и тот лишний, — мрачно ответил мужчина. — Теперь не узнают Мак-Ферлэна! А он помнит еще своих друзей, хотя и забыл их имена. Ваше имя?

— Энджус Мак-Ферлэн? Возможно ли? Но как он изменился?

— Ваше имя?

Глаза Энджуса заблестели радостью, когда Ферджус назвал себя.

— О'Брин! Как я рад! Жена, обними моего и твоего брата! Дети, радуйтесь!

Мистрисс Мак-Ферлэн подвела обеих девочек к Ферджусу со словами:

— Клара! Анна! — поцелуйте же друга вашего отца.

Клара покраснела и подставила щеку. Анна с улыбкой убежала.

— Будем веселиться! Жена, есть еще французское вино? Пошли за Мак-Набом!

— Хорошо, Энджус, — ответила жена.

Ферджус остановил ее:

— Вы забыли, Энджус, что Мак-Наб не любит меня?

— Да… но за что?

— Он предпочел мне Годфрея Ленчестера.

— Вейт-Манора! — вскрикнул Мак-Ферлэн, падая в кресло. — Зачем вы напоминаете мне о Вейт-Маноре! Уйди, жена! Мы поговорим о Вейт-Маноре.

Мистрисс Мак-Ферлэн принесла вино и вышла с детьми.

Мак-Ферлэн в эти четыре года постарел лет на пятнадцать. Открытое и веселое лицо его стало мрачным, волосы поседели, лоб покрылся морщинами.

Ферджус грустно посмотрел на него.

— Я надеялся найти вас счастливым, Энджус, — сказал он.

— Я счастлив теперь, когда вижу вас, О'Брин! Как я страдал и бесился, когда узнал о вашем несчастье! Моего Ферджуса обвинили! Мак-Наб очень виноват! Но обними меня, брат, и скажи, что по-прежнему любишь меня! О, как ты молод и как хорош, Ферджус, — продолжал он. — Мери очень, очень любила тебя!

— Не надо говорить о ней, — тихо сказал Ферджус.

— Вина! Где стакан? Пей, Ферджус, пей!

Мах-Ферлэн залпом опорожнил стакан.

— Пей, Ферджус, пей! Десять несчастий, О'Брин отняли землю… Отец умер… Несчастная Мери!

— Она графиня Вейт-Манор.

— Да, была…

— Умерла?

— У ней дочь, потому не может умереть.

Глава сорок первая ПИСЬМО МЕРИ, ГРАФИНИ ВЕЙТ-МАНОР

Энджус вынул из ящика бюро письмо, открыл его:

— Вот последнее письмо моей сестры и с тех пор я ее уже не видал в Лондоне.

Ферджус взял письмо и, начав читать, заметил, что во многих местах слова были истерты следами слез. Он недоумевал, чьи были эти слезы? Графини Вейт-Манор или Энджуса. Содержание же было следующее:

Ферджус, остановившись, довольно громко произнес:

— Бедная Мери!

Энджус ничего не возражал, глаза его были устремлены на пол.

Ферджус печально сложил письмо.

— Нужно спасти ее! — сказал он.

Мак-Ферлэн молча покачал головой.

— Надо отомстить! — вскрикнул он. — Я знаю, кто угрожает ей. — Вейт-Манор… Пей друг! Пей, О'Брин! Ты еще не все знаешь.

Энджус был бледен.

— Налей себе сам, — продолжал он, принуждая себя улыбнуться, у меня дрожат руки. Налей и мне. Хочешь знать, что было на Смитфильдском рынке? Года три тому назад, в газетах толковали о беглецах из Ботани-бея, в том числе и о тебе. Сестра забеременела немного спустя. В журналах опять заговорили о беглецах и кто-то распустил слухи о твоих прежних отношениях с Мери, и что ты видишься с ней. Вейт-Манор с жадностью собирал всю эту клевету. Когда Мери родила, он долго рассматривал ребенка и с угрозами кричал, что он похож на тебя.

— На меня!

— Да. Не забывай, как тебя любила Мери. Ужасные подозрения овладели Годфреем и он отнял ребенка у матери. Бедная сестра поправилась и напрасно просила, умоляла, чтобы ей показали ребенка, так что она стала думать, будто он умер. Наконец, Годфрей явился к ней, Патерсон нес за ним колыбель. Она была счастлива!.. Но Годфрей грубо остановил ее и сказал:

— Миледи! Это ваше, но не мое дитя.

Мери изумленно и испуганно посмотрела на него.

— Смейте сказать мне, — с яростью продолжал он, — что это дитя не похоже на него!

— На кого, Бога ради?

— На Ферджуса О’Брина, конечно.

— На Ферджуса! — вскрикнула Мери с радостью.

— Это погубило ее, потому что Годфрей принял это за признание. — Он побледнел от ярости.

— Милорд, пощадите ваше дитя! — умоляла Мери, пав на колени.

Годфрей злобно улыбнулся.

— Мое дитя? — с горькой иронией повторил он. — Мне кажется, что я был бы вашим рабом, если бы этот ребенок был мой.

Сестра стала было клясться в невиновности, но Годфрей грубо прервал ее:

— Посмотрите на ребенка, миледи, посмотрите и насмотритесь хорошенько, потому что вы видите его в последний раз.

Мери просила, плакала, умоляла, обнимала колена своего мучителя. Вейт-Манору эта унизительная сцена доставляла удовольствие, он старался продлить ее. Наконец, по его знаку, Патерсон унес ребенка.

Мери почти без чувств упала на кровать. Вейт-Манор грубо приказал ей встать. Она повиновалась и пошла за ним.

Глава сорок вторая ЖЕНЩИНА В ТРИ ШИЛЛИНГА

Когда они вышли на двор, Патерсон подал Годфрею веревку.

Энджус замолчал.

— Продолжай, мой друг, что он сделал?

— Что сделал? О, если бы я был там!

Мак-Ферлэн глухо застонал.

Мери стояла перед Вейт-Манором, бледная, трепещущая, беззащитная. Он насильно поставил ее на колени на крыльце. Потом… потом накинул ей веревку на шею и громко спросил:

— Кто из вас хочет купить эту женщину?

Никто из собранных на дворе слуг не откликнулся.

Энджус едва сдерживал гнев при этом воспоминании. О'Брин невольно встал.

— О!.. Теперь я клянусь мстить этому человеку, беспощадно мстить…

— Благодарю, друг!

— Никакого сомнения, — продолжал Энджус, — что Вейт-Манор сам не верил своим словам. Но его бесило то, что она не забыла тебя. Чтобы удовлетворить безумный гнев, он решил прибегнуть к старинному обычаю, который может существовать только в одной Англии. Он хотел продать ее, обвинение в неверности давало ему право.

— Кто хочет купить эту женщину? — повторил Вейт-Манор.

Никто не ответил. Мери, бледная, стояла на коленях.

— Прочь же с дороги! Я продам ее на рынке, — гневно зарычал он.

Годфрей повел сестру на Смитфильдский рынок. Вокруг него собралась толпа. Зрелище для нее было любопытное!

— Эта женщина продается, — кричал он. — Три шиллинга!

И вдруг из толпы раздался громкий и звучный голос:

— Я покупаю эту женщину. Пропустите.

Это был молодой человек в платье скотника. Годфрей смутился при виде его и хотел уйти. Но тот остановил. В Лондоне я узнал после, что это был Бриан Ленчестер, младший брат Годфрея. Бриан вырвал веревку из рук Годфрея и, поддерживая одной рукой плачущую и обессилевшую Мери, другой рукой бросил Годфрею в лицо горсть медных монет со словами:

— Вот ваши деньги, благородный граф Вейт-Манор!

Громкие возгласы всей толпы одобрили поступок молодого человека.

Вейт-Манор стоял как пораженный громом. Народ расступился перед мнимым скотником, сомкнулся вокруг Бриана, лицо которого исказилось от бессильной ярости.

— Но Мери, Мери?

— Бриан усадил ее в карету и отвез к одной доброй старушке. Он не богат, но, несмотря на это, часто помогал моей бедной сестре. Да благословит его Бог! Остальное ты знаешь.

— Мщение, мщение и мщение!.. Теперь выслушай, Энджус, и мою тайну. Тебе открою ее первому.

Глава сорок третья БРАТЬЯ

Читателям известно, что поиски Бриана Ленчестера на Вимпольской улице были совершенно напрасны.

Спустя полчаса, к дому Вейт-Манора подъехала наемная коляска, из которой вышел Бриан Ленчестер, Он позвонил. Отворивший ему грум невольно попятился назад.

— Доложи его сиятельству, графу Вейт-Манору, — с повелительным спокойствием приказал Бриан, — что Бриан Ленчестер желает видеть его сиятельство.

Грум был в нерешительности. Однако повиновался, когда Бриан повторил приказание.

Немного спустя Бриана ввели в приемную. Он опустился в кресло и одна мысль завладела его умом. Могущественный неприятель оспаривал у него Сюзанну и он должен был еще найти ее.

Давно уже Бриан не был в доме своих предков. Его охватило какое-то новое чувство. Он с уважением взглянул на портреты гордых предков; вспомнил, как его отец, умирая, соединил руки братьев; вспомнил полные любви и кротости слова матери. Пожалуй, что Бриан и раскаивался…

В комнату, опираясь на руку Патерсона, вошел граф Вейт-Манор, Бриан встал и почтительно поклонился. Граф постарался с искренним радушием ответить.

Братья молча стояли друг перед другом. Бриан был спокоен, Вейт-Манор стоял с выражением ласковой покорности и добродушия. Страждущий вид графа произвел глубокое впечатление на Бриана, он начинал глубоко раскаиваться, готов был протянуть ему руку. Но взгляд ненависти, промелькнувший на лице графа, удержал Ленчестера. Он сделался холоден.

Вид брата произвел на Вейт-Манора сильное впечатление, — но какое же!.. Сила, красота и молодость Бриана привели графа в бешенство. Он употреблял все силы, чтобы скрыть это чувство. Он думал, что брат нарочно пришел, чтобы сосчитать дни, оставшиеся до вступления во владение огромным Вейт-Манорским имением. Он придумывал средство, чтобы лишить его наследства, но не находил ничего другого, кроме убийства. Правда, граф видел, как угасает его жизнь и что он близок к могиле. Вейт-Манор начал разговор первым:

— Что вам угодно, мой милый брат? — спросил он с суровым лицом. — Не для того ли вы пришли, чтобы любоваться на успехи той пытки, которой меня подвергаете? Ну радуйтесь, я близок к могиле.

— Напрасно так думаете, — возразил Ленчестер, — я пришел осведомиться о вашем здоровье и уверяю вас, что болезнь ваша меня огорчает. Вы возводите клевету на меня, вы забыли, как провели вашу молодость, а, между тем, обвиняете меня в вашей болезни.

— Змея очень мала, так что ее можно раздавить ногою, но между тем она жалит очень больно, ответил граф.

Бриан побледнел, услыхав такие слова, граф же раскаивался, что сказал лишнее и проговорил со смущением:

— Извините, я, может быть, сказал вам не совсем то, но мне кажется, между братьями не нужно взвешивать каждое слово.

Желая скрыть смущение, Вейт-Манор сделал знак Патерсону, чтобы тот подал кресло.

— Садитесь, брат, пожалуйста, и также мне позвольте сесть. Мы с вами очень редко видимся, а потому позвольте узнать причину вашего посещения.

— Я пришел переговорить без свидетелей и жду, когда все уйдут.

Вейт-Манор колебался. Он сознавал свою слабость и заметный страх выразился на его лице.

— Остаться одним? — сказал он. — Но Патерсон, мой верный друг, никогда не отлучается от меня.

— Милорд, дело по которому я пришел, очень важно для вас и для меня, и поэтому присутствие лакея нам будет мешать.

Подумав несколько минут, граф встал без чьей-либо помощи и пошел к дверям, сказав:

— Следуй за мной, Патерсон. А вы, Бриан, подождите немного, я возвращусь, и тогда мы останемся одни.

Глава сорок четвертая СДАЧА

Несколько минут спустя, граф вернулся, и вместо того, чтобы расположиться рядом, сел за круглым столом и положил на него два пистолета.

— Не удивляйтесь, Бриан, эти пистолеты показывают, что мы будем говорить серьезно. Я вас ненавижу — это вам известно, и считаю вас способным на все — тоже известно, и поэтому я взял двух немых свидетелей, которые хорошо заменят Патерсона. Говорите.

— Ах, милорд! — улыбаясь сказал Бриан. — Дон-Кихот, сражавшийся с крыльями мельницы, и тот был рассудительнее вас. Неужели вы не понимаете, что я был бы счастлив, если бы был убит вами?

— Я вас не понимаю, — с недоумением ответил граф.

— Ну все равно, милорд. Согласитесь сами, пистолеты не могут защищать вас от моих нападок, если вы не согласитесь на мир.

— Как? — вскричал граф с радостью. — Вы хотите мириться и отказаться от преследований.

— Я сжалился над вами, милорд, во мне заговорил голос родства. Я устал поражать врага, не умеющего защищаться, устал обижать человека, который носит благородное имя моего отца.

— А! — проговорил Вейт-Манор. — Вы довольно резко предлагаете мне мир.

— Я повторяю, еще раз, милорд, что раскаиваюсь в том, что навлек на вас унижение.

Презрительное сострадание брата оскорбляло Вейт-Манора, руки его дрожали, он бросал свирепые взгляды на пистолеты.

— Теперь понимаю, — сказал он после некоторого молчания, вы по привычке оскорбляете меня и притом в последний раз.

— Вы ошибаетесь, милорд, — равнодушно ответил Ленчестер. — Я пришел не оскорблять вас, а только открываю крайность, до которой вы дошли.

— Вы поступаете как покупатель, порицающий товар, чтоб купить его за малую цену, — возразил граф.

— Нет, — ответил Ленчестер, — я порицаю, чтобы получить огромную плату.

— Не пришли ли вы торговаться со мною?

— Я с вами торговаться… возможно ли, милорд? Наши предки собирали дань с пленных.

— Позвольте мне сделать небольшое замечание?

— Сделайте милость, милорд. Я слушаю вас.

— Вы очень любезны, — ответил граф, стараясь придать своим словам насмешливое выражение. — Изволите видеть, сэр, что я несчастлив, даже очень несчастлив, но, согласитесь, вы несчастливее меня и я понимаю, для чего вы предлагаете мне мир. Вам кажется, что я не тороплюсь умирать, но уверяю вас, что я проживу долее вас. Вы желаете моей смерти для того, чтобы скорей расплатиться с долгами. Но не так, мой друг, вы поступаете, вам не угрозами бы, а скорей просьбой надо уговорить меня на мир.

— Все, что вы сказали, справедливо отчасти. Действительно я беден, но не имею долгов.

— Вы вероятно живете трудом, милорд? — В голосе графа слышалась насмешка.

— Меня не учили ничего делать, милорд.

— Однако.

— К величайшему удовольствию вашего сиятельства, да, милорд, но не в кредит, мне подают милостыню.

— Как! Вы позорите мое имя и выпрашиваете милостыню?

— Смею заметить вашему сиятельству, что нищенство запрещено даже младшим братьям членов парламента, для которых было бы нужно сделать исключение. Я не прошу милостыни, которую притом мне дают так. Но приступим к делу, милорд. Я с миром, если вам угодно.

— Смотря по условиям.

— Условиям? — Бриан не ждал этого.

— Сколько вам нужно денег, милорд?

— Мне нужно позволение вашего сиятельства пользоваться казною вашего сиятельства, как мне вздумается.

Вейт-Манор принял это, очевидно, за шутку.

— Но это значит, вы хотите все мое состояние?

— Да, ваше сиятельство, если понадобится. Может быть и меньше. Но не подумайте, пожалуйста, милорд, чтобы я хотел вас принудить. Хотя ваше прошедшее…

— Мое прошедшее — жизнь дворянина, так что вы напрасно надеетесь испугать меня.

— Нет, бойтесь, милорд! У вас жена, несчастная страдалица, уже позабытая светом. Дочь, таинственная судьба которой известна одному Богу…

— Вы осмеливаетесь думать, что…

— Ничего милорд! Выслушайте маленькую повесть. Мне думается, что есть некоторое сходство… У вас есть портрет графини Вейт-Манор? — вдруг спросил Бриан.

— Что за вопрос?

— Мне показалось, что молодая девушка похожа…

— Какая девушка?

— Мною любимая девушка, которую похитили, ваше сиятельство, а вы поможете мне сыскать ее.

— Довольно шутить, милорд.

— Прошу извинения вашего сиятельства.

— Итак, я прошу позволение вашего сиятельства на право пользования казною вашего сиятельства.

— Ваши шутки так неуместны, что мне не следовало бы и слушать, но они забавны. Зачем вам моя казна?

— Для отыскания девушки.

— Не думаете ли вы, что я соглашусь отдать мою казну в пользу какой-то неизвестной особы?

— Да, милорд. Я люблю… вы не смеетесь? Тем лучше. Да, я люблю страстно, готов отдать мою жизнь.

Вейт-Манор молчал, но в глазах у него светилась коварная радость. Бриан, замечтавшись о Сюзанне, не заметил этого.

— О да, я люблю ее! — страстно продолжал Бриан.

— Я неспособен теперь даже ненавидеть.

— Да, видно, что вы любите, — холодно прервал граф.

— Пламенно! Но вы понимаете, милорд?

Граф не мог более сдерживаться и, разгорячась, заговорил:

— Понимаю, сэр, понимаю. Итак, вы пламенно любите! Прекрасно! И вы смеете требовать мое состояние? Давай, или убью тебя? Хе, хе, хе!.. Вы не понимаете, что наши роли переменились? Не видите, что теперь сильнее я?

Лицо графа налилось кровью.

— И вы сами приходите ко мне открыть вашу слабую сторону? Право, тысячу гиней тому, кто принес бы мне такую весть. Влюбленные боятся смерти.

— Итак, пистолеты — небесполезная вещь теперь, — усмехнулся Вейт-Манор, хватая пистолеты со стола.

Глава сорок пятая «БРАТ, СЖАЛЬСЯ!»

Бриан встал.

— Милорд, ваши угрозы недостойны дворянина. Угодно вам согласиться на мое желание? Да или нет?

— Нет, нет и нет! Я вам предлагаю уйти отсюда или я прикажу выгнать. Я застрелю вас как вора, если вы не уйдете сейчас же.

— А я прошу ваше сиятельство исполнить ваши слова, — холодно поклонился Бриан.

И он стал медленно подходить к графу, не сводя с него пристального взгляда.

Вейт-Манор поднял пистолет. Его подмывало желание спустить курок, но очевидно было и то, что он этого боялся.

— Не подходите! Не подходите!

Бриан подошел к нему и положил руку на плечо. Граф в изнеможении опустился в кресло.

— Вы сейчас убедитесь, милорд, боюсь ли я смерти?

Бриан взял пистолеты из рук графа и положил на стол.

— Вы совершенно напрасно обрадовались тому, что я люблю, — продолжал Бриан. — Теперь мне необходимо спешить, и я не дам вам покоя. Я хочу быть богатым, понимаете, я хочу!

— Вы хотите!

— Хочу!

Граф опустил голову, услышав такой решительный ответ Бриана.

— Хочу, милорд! — повторил Бриан. — Я хочу, чтобы любимая мною женщина могла пользоваться роскошью и удобствами жизни, потому что красотою она выше всех женщин! Милорд! Мы имели одного отца. Вы один воспользовались нашим общим достоянием. Теперь и моя очередь… Не бойтесь, милорд, я вовсе не хочу попасть на скамью уголовного суда. Но не знаете ли вы такого закона, который запрещал бы англичанину выброситься в окно и разбить себе голову, милорд?

Граф бессмысленно смотрел на Бриана, подошедшего к окну.

— Слышите, милорд? На улице шумит народ. Как он обрадуется даровому зрелищу!

Бриан схватился за задвижку.

— Ради Бога, что вы хотите делать?

— Не вставайте, милорд! Я хочу богатства ради нее. Час тому назад у меня похитили эту девушку. Итак, мне нужно золото. Вы отказываете мне, я хочу мстить.

Бриан отворил окно.

— Берегитесь, сэр! — вскричал Вейт-Манор. — Берегитесь, если вы намерены оскорбить меня перед этой глупой толпой!

Бриан встал на стул.

— Вы изволили не понять меня, ваше сиятельство. Я скажу только одно слово, но не имя вашего сиятельства. Еще раз, вы согласны?

— Нет.

— Уверяю вас, что вы не один раз раскаетесь в жестоком отказе. Итак, прощайте!

Бриан стал у окна и с грустью проговорил:

— Сколько народа там, и я уверен, что все, находящиеся здесь, знают о нашей вражде.

— Наконец я дождусь конца этой комедии! Угроза, не приводимая в исполнение, придает нам, трусам, смелость, — с усмешкой сказал Вейт-Манор.

— Милорд, — холодно ответил Ленчестер, — я ищу места, где бы вернее мог разбить себе голову.

Делайте все, что вам угодно, сказал граф, опускаясь в кресло.

— Благодарю, милорд. Но я говорил уже вам, что падение мое не удивит никого, все знают наши отношения друг к другу.

— Но кто же осмелится обвинять меня? — спросил Вейт-Манор.

— Все, милорд, потому что в истине слов умирающего никто не усомнится.

— Боже милостивый! — вскричал граф, поняв намерение брата. — Это низкое зло, Бриан!

— Почему же? Вы хотели меня застрелить? Я уверяю вас, что не присоединю никакого оскорбления вашему сиятельству; но, наконец, я выбрал место и вы, вероятно, мое восклицание услышите снизу. — И он сделал движение, будто хотел броситься вниз.

— Подождите! — вскричал Вейт-Манор. — Какое восклицание?

— Я скажу: «Сжалься, брат!»

Крупные капли пота катились по вискам Вейт-Манора, и он упал на колени.

— Сжалься! — с отчаянием произнес он. — Сжалься!

Вейт-Манор понял, что на него падало бы обвинение.

Бриан спустился на пол и помог брату встать. Пошли оба к столу, где Вейт-Манор подписал свое имя внизу листа бумаги.

— Ну вот, — слабым голосом сказал он, — довольны ли вы?

— Милорд! Я желал бы, чтобы вы сами написали добровольную уступку, — отвечал Бриан.

Вейт-Манор дрожащей рукой начал писать. Но в это время дверь тихо растворилась и Патерсон, никем не замеченный, положил на стол лоскуток бумаги на котором было написано чье-то имя. Едва граф прочитал бумажку, как с ужасом отодвинул кресло от стола и прошептал:

— Неужели мертвые восстают из могил? Или уж я лишился ума?

— Человек, написавший свое имя, желает вас видеть и переговорить с вами, — сказал Патерсон.

— Боже мой! Он здесь! — вскричал Вейт-Манор, — но я видел смерть этого человека… Простите, я сейчас кончу этот акт.

Потом он обратился к управляющему и спросил:

— Где же этот человек?

— В кабинете, милорд.

Граф тотчас же вышел и не возвращался более получасу. Ленчестер подошел к столу, чтобы взглянуть, что брат написал, но в это время взгляд его упал на бумажку, принесенную Патерсоном. Там было написано имя Измаила Спенсера! Им овладело изумление. Неясные подозрения, пробужденные рассказом Сюзанны, представились ему, он хотел бежать в ту комнату, куда ушел граф, но было поздно: граф шел ему навстречу с радостным видом.

— Извините, что заставил вас ждать, любезный брат.

Глава сорок шестая ПОВЕШЕННЫЙ

Но вот что происходило в кабинете. Граф отправился туда в большом смущении. Патерсон следовал за ним. Человек, дожидавшийся его, желал переговорить с графом без свидетелей и поэтому велел удалиться Патерсону. Патерсон находился в затруднении: он не знал, оставить ему его господина или нет. Вид этого человека до того его пугал, что он с трудом решился выйти из комнаты.

— Вы, вероятно, не ожидали меня, — сказал незнакомец.

— Спенсер! Неужели это вы! — едва проговорил лорд.

— Я, милорд.

Вейт-Манор оглядел его с ног до головы.

— Это я, Измаил Спенсер, покорный ваш слуга, я жив и здоровехонек, как будто бы никогда не был повешен! — возразил незнакомец.

— Но… — начал было лорд.

— Но… — садясь возле кресла графа, прервал его.

— Спенсер, с тех пор, как меня повесили, я сделался для всех каким-то зверем. Хотя в этом нет ничего удивительного. Доктор Муре явился ко мне в темницу, и на шее у горла сделал мне небольшое отверстие, просунув в негр гусиное перышко. Это называют, кажется, фаринготомией. И когда веревка сдавила мне горло, я дышал через перышко.

— А что же с нею? — спросил граф.

— С нею? О ней я расскажу в другой раз, так как эта большая история, а теперь мне некогда.

— Скажите мне, жива ли она?

— У нее было хорошее здоровье, но ведь цветку недолго завянуть. В другой раз поговорим поподробнее.

— Она умерла, Измаил?

— Вы очень любопытны, Вейт-Манор. Повторяю вам, что я пришел переговорить о деле, более важном.

— Но скажите мне одно слово! — просил граф.

— Умерла… — начал Измаил.

Граф вздохнул, как будто бы тяжесть спала с груди его.

— А, может, и нет, — смеясь сказал Измаил, — но все-таки поговорим о деле, милорд. Вот уже более года, как я считаюсь порядочным человеком, и если бы вы не жили монахом, то во всякой гостиной встретились бы со мною, где я известен под именем Эдмонда Маккензи, имевшего несчастие лишиться зрения… Ах, я забыл вам сказать, что я слеп, — и вдруг глаза его сделались мутны и неподвижны.

— Жаль вас, милый Спенсер, жаль, — сказал Вейт-Манор.

— Вы ошибаетесь, не Спенсер, а сэр Маккензи, — весело ответил он и придал глазам прежнюю подвижность. Что касается вашего сострадания, то я не желаю его. Моя болезнь не помешала увидеть в вас ту перемену, которая произошла с последнего нашего свидания.

— Стало быть, вы не слепы?

— Совсем нет. Мне нужна была маска — но все-таки вы очень изменились, милорд.

— Я много страдал! — грустно ответил граф.

— Знаю, и готов держать пари, что Бриан…

— Ах, Спенсер! Ты произнес имя моего палача! Он здесь, он ждет меня!

Спенсер весело пожимал руки.

— А!.. Он здесь!

— Ты знаешь все несчастия моей жизни, Измаил, но не знаешь последнее, которое нанес мне Бриан, — он разорил меня!

— Как разорил?

— Он нечестным образом заставил подписать меня бумагу, вследствие которой он будет наследником еще при моей жизни, — произнес плачевно граф.

Спенсер свободнее вздохнул.

— Только-то?

— Но чего же более? Я разорен.

— Я пришел сюда, чтобы переговорить с вами о Ленчестере. Прежде всего, чтобы не терять напрасно времени, я не требую от вас ни свидетельства, ни акта, а только четыре тысячи фунтов стерлингов наличными — золотом, серебром или билетами.

— Зачем тебе?

— Чтоб поместить Бриана Лен честера в дом сумасшедших.

Граф пожал плечами.

— Поверьте, что это не шутка, — ответил жид. — Велите принести деньги и я все объясню.

Вейт-Манор, желая испытать последнее средство, позвонил. Явился Патерсон, которому было велено принести шкатулку с деньгами.

Глава сорок седьмая ПЕРЕМЕНА В ВЕЙТ-МАНОРЕ

Оставшись наедине с графом, Спенсер сказал:

— Любого человека, хоть он и находится в полном разуме, можно поместить в дом сумасшедших.

Лицо Вейт-Манора прояснилось:

— Я верю, но это требует больших хлопот.

— Без хлопот сделать ничего нельзя, но хлопоты отстранены, а времени нужно — всего один час.

— Но подумали ли вы об этом?

— Думаю, думал, а теперь хочу действовать, и вот он уже на дороге в Бедлем.

— Он находится сейчас у меня в приемной! — сказал Вейт-Манор, не поняв метафоры.

Улыбка явилась на лице жида.

— Приемная ваша служит станцией в Бедлем, — сказал он. — Я не беру своих слов назад. Ленчестер уже объявлен сумасшедшим.

— Но какие доказательства?

— Вся его прошедшая жизнь и ваши доказательства.

— Но надеешься ли ты на успех?

— Вполне уверен.

Вейт-Манор быстро встал.

— Тогда надо действовать! Требовать его ареста, — радостно вскричал он.

— Успокойтесь, милорд. С вашей стороны исполнено все, что следовало. По вашему приказанию двенадцать полисменов ждут Бриана у вашего крыльца.

— По моему приказанию? — с испугом проговорил лорд.

— Я позволил себе маленькую вольность в таких затруднительных обстоятельствах. Вам уже известно, что я прекрасно повторяю почерк чужой руки. Рука же ваша мне давно знакома. Поэтому я написал свидетельство от вашего имени о безумии Бриана, а во избежание неприятностей, могущих произойти от этого, я поспешил принять меры к его аресту.

— Великолепно! — вскричал граф, схватив с жаром руку Измаила. — Теперь он не уйдет. О, мой спаситель! Я увеличу сумму!

— Благодарю, милорд. Но советую вам идти в приемную и не задерживать Бриана, а то полисменам скучно ждать.

Граф вернулся в приемную. Ленчестер, не дав ему окончить начатой фразы, вскричал:

— У вас Спенсер! Вы видели его!

— Я… Видел ли я его… Но человек, имя которого вы сейчас произносите, повешен.

Ленчестер схватил бумажку со стола и подал ее молча графу.

— Это верно, — в смущении проговорил тот, я видел жида Измаила Спенсера.

— Какие сношения вы имеете, ваша светлость, с таким негодяем?

— Не желаю давать вам отчета в своих действиях! — проговорил граф, желая скрыть смущение под предлогом оскорбленного самолюбия.

— Я считаю необходимым, милорд, повторить вопрос.

— Но я не желаю и не буду отвечать, — возразил граф, — впрочем, я согласен открыть вам истину, потому что не нахожу в ней ничего предосудительного. Я принимаю участие в человеке, который спасся от…

— Замолчите, милорд! Я не верю вашим словам, — прервал Бриан, — вы забыли то изумление на вашем, лице, когда вы прочли записку.

Лорд сжал губы.

— Вы можете обратиться к Спенсеру с этими вопросами, потому что я уверен, что вы его скоро увидите, — вскричал он, увлеченный гневом.

— Ваши слова похожи на угрозу, — сказал Бриан.

— На угрозу? — сказал Вейт-Манор, приняв добродушный вид. — Вы знаете, что мне нечего угрожать, но что вы увидитесь со Спенсером, так я это потому сказал, что он ждет вас на улице.

— Кого он ждет?

— Никого… Он ждет, когда вы уйдете, и тогда он возвратится сюда, потому что я прервал разговор с ним, чтобы поскорее вас отпустить.

— Благодарю за внимание, и прошу вас окончить акт, потому что не желаю заставлять ждать Спенсера.

Граф исполнил желание Бриана, написал условие.

— Брат, — сказал граф с насмешкой, — надеюсь, вы не употребите во зло то преимущество, которое имеете надо мною, и что это будет последнее мщение?

— Это будет зависеть от вас.

— До свидания, милый брат!

Бриан поклонился и вышел из приемной. Граф пошел к окну и быстро открыл его.

Глава сорок восьмая В БЕДЛЕМ!

Бриан медленно сходил с крыльца. Невдалеке стоял слепец Тиррель, за ним полисмены и карета. Заметив все это с первого взгляда, Ленчестер быстро подошел к Тиррелю и, взяв его за воротник, закричал полисменам:

— Я требую немедленного ареста этого человека!

— Ну, исполняйте вашу обязанность, — обратился Тиррель к полицейскому.

— Погодите, не торопитесь, — сказал тот. — Скажите, Бриан, а почему вы требуете ареста Эдмонда Маккензи?

— Послушаем, что он скажет, — заметил доктор, выглядывавший из кареты.

— Позвольте прежде узнать, по какому праву вы задаете мне этот вопрос? — спросил Бриан.

— Он говорит вполне благоразумно, — вскричал доктор.

— Я полицейский чиновник, — отвечал Бриану констебль.

— А если так, то я должен сказать вам, что человек, называющийся Эдмондом Маккензи, негодяй и принадлежит к шайке воров.

— Вы слышите? — заметил Тиррель.

— Да, он сумасшедший! — сказал доктор.

Полисмены окружили Бриана.

— У вас есть доказательства? — спросил констебль.

— Мне, кажется, ваша обязанность арестовать, — ответил Ленчестер, — а доказательства представляются в суд, а не в полицию.

— Ах, черт возьми! — закричал доктор, — он верно не сумасшедший.

— Во всяком случае, — продолжал Бриан, — этот человек принадлежит суду, он хитростью спасся от казни. Он был повешен.

Смех Тирреля и полицейских прервал Ленчестера.

— Теперь нет сомнения, что он сумасшедший, — вскричал доктор.

— Исполняйте же вашу обязанность, — закричал констебль.

Полисмены бросились было к Бриану, но он отбежал на крыльцо и стал защищаться. Одни полисмены были отброшены им с лестницы, а другие, озадаченные его решительным видом, не торопились подходить. Тиррель их ободрял, а доктор, следивший за всем, только удивлялся:

— Молодец! Как ловко он справляется! А что, быть может, он и не сумасшедший.

Тем не менее нападавшим удалось прижать Ленчестера на крыльце к двери и они ждали удобного мгновения, чтобы напасть.

— Вы великолепно распорядились, милорд, — кричал Вейт-Манору Бриан, и если вам не удалось ничего сделать, так вы не виноваты. Я же клянусь, что не останусь у вас в долгу.

Тиррель стоял неподвижно, опустив правую руку за жилет, В это время дверь дома Вейт-Манора отворилась и кто-то схватил Ленчестера за ногу и повалил его, Полисмены кинулись на Бриана и связали. Человек, поваливший его, был Патерсон.

Тиррель вынул руку из кармана жилета. Если бы не вмешался Патерсон, то Бриан познакомился бы с кинжалом Тирреля. Лен честера посадили в карету, констебль сел около него и закричал кучеру:

— В Бедлем!

Странный голос, сопровождаемый смехом, послышался из окна дома Вейт-Манора:

— В Бедлем! В Бедлем!

Карета скоро скрылась из виду.

Тиррель и Патерсон взошли к графу, а тот в припадке кружился по зале, напевая:

— «В Бедлем! В Бедлем!»

Кто, спросил Тиррель управителя, кроме Бриана, наследник графа Вейт-Манора?

— Двоюродный брат его сиятельства Муррай Инверней-Кэстль, — отвечал Патерсон.

— За ту услугу, которую вы оказали мне, я вам дам добрый совет: ступайте к Мурраю и постарайтесь заслужить его расположение, потому что граф Вейт-Манор отправится в Бедлем завтра, а Бриан не возвратится.

— Но как же это можно? — закричал Патерсон.

Но Тиррель не успел ответить, так как граф упал на ковер, крича:

— В Бедлем! В Бедлем! В Бедлем!

Глава сорок девятая ПРИВИДЕНИЕ

Франк Персеваль и Стефан сидели в кабинете Франка. Первая их попытка бороться с маркизом Рио-Санто имела печальный результат.

Ежедневно Франк слышал в доме леди Стюарт, что Мери не приходила еще в себя.

— Я писал в Локмебен, и сам не знаю зачем. Безрассудно бы было надеяться.

— Это большое несчастие, Франк. И можно ли было ожидать?

— Ну хоть бы какой-нибудь след! Ничего!

На лестнице послышался шум.

— Кажется Джек, — сказал Франк.

Стефан стал прислушиваться.

— Да, это он. Дай Бог, чтобы с хорошими вестями!

Персеваль был уже на лестнице и торопил старика.

— Сейчас, сейчас, — говорил Джек, — выходя наверх.

— Что нового? — нетерпеливо торопил Франк.

— Два письма к вашей чести.

Франк схватил письма. Джек последовал было за ним, но вдруг остановился при виде скелетов, стоявших в кабинете. Джек не трусил перед живыми людьми, но скелеты наводили на него суеверный ужас. Вдруг что-то страшное, имевшее человеческие формы, с хрипом проскользнуло мимо.

Старик не смог даже вскрикнуть. Ноги у него подкосились и он бессильно прислонился к стене. Привидение исчезло в комнате двух сестер.

— Джек! — крикнул Франк.

Дрожавший Джек не шевелился.

— Джек!

Франк отворил дверь из кабинета. Он не заметил, в каком состоянии был старик и, схватив его за руку, втащил в кабинет.

Старик трясся как в лихорадке.

— Что с тобой? — спрашивал Франк.

— Ничего, ваша честь, только там что-то недоброе…

Франк с досадой топнул ногой. В первый раз старый Джек оставил без внимания гнев своего господина и отвернулся от ненавистных ему скелетов.

— Ты верно видел кого-нибудь? — приставал Франк.

— Видел, ваша честь, — ответил Джек, только и думавший о привидении.

— Что же тебе сказали?

— К счастью, ничего. Если бы он заговорил со мной, я умер бы на месте.

— Что это значит? — вскричал Франк.

И он вслух прочитал несколько строчек из письма:

— Ах, простите, ваша честь, — вскричал Джек. — Вы говорите о горничной мисс Стюарт, а я думал…

Джек опять прислушался. Ему послышался тихий стон.

— Послушайте, — говорил он. — Не пускайте его сюда.

— Да ты пьян, Джек, — с досадой вскричал Франк.

Джек покраснел от обиды:

— Нет, ваша честь, но в этом доме непристойно быть христианину, — Франк и Стефан переглянулись друг с другом.

— Друг мой, Джек! Что с тобой? Ты знаешь, как я томлюсь и страдаю, — умолял Франк.

— Сейчас скажу. Да и чего я буду бояться. — Джек покосился на скелеты. — Горничная мисс Дианы хотела непременно видеться с вами. Она сказала мне: «Скажи, что мисс Мери сделала движение».

— Движение!

— Да, она пошевелилась, но мисс Стюарт боится, что ей это только показалось.

— Вот мне так не показалось! — вдруг закричал он, отскочив от двери.

Явственный и жалобный стон был услышан всеми ими.

Стефан встал. Но все утихло.

— Что еще? — спрашивал Франк.

— Неужели же вы не слышали? Разве это человеческий голос?

— Да говори же, несчастный, что ты еще знаешь? — кричал Франк.

— Ничего. Ах нет, виноват, — глаза мисс Мери обратились к другой стороне. — Господи, это верно перед моею смертью. Простите меня… Доктора мисс Тревор не было дома, послали за другим, который сказал, что новый припадок… — Джек не мог договорить и упал на колени.

За дверью раздался дикий протяжный болезненный вопль. Потом чей-то тихий голос запел знакомую Стефану шотландскую балладу.

Кровь застыла в жилах Джека. Ему казалось, что все скелеты протянули к нему руки. Он пустился бежать со всех ног.

Глава пятидесятая ГДЕ ЖЕ МОИ ДОЧЕРИ?

Франк и Стефан бросились в другую комнату. Между кроватями обеих сестер стоял какой-то человек. Это был Энджус в мокром платье и с мокрыми волосами. Увидев Франка и Стефана, он глухо вскрикнул:

— Обе!

Он был в полном сознании. Стефан с изумлением смотрел на него. Франк никогда не видел Энджуса.

— Я отдал моих дочерей, сестер, — говорил он. — Но где же они? Слышишь, Стефан, я пришел за ними. Позови твою мать.

Стефан знаком попросил Франка выйти, но тот не понял.

— Скажи ей, Стефан, что два года я не видел моих дочерей. Клара прекрасна, Анна похожа на мою бедную Эми… Иди, иди, Стефан. Быть не может, чтобы их похитили, когда ты так спокоен!

— Моя мать нездорова, и ваши упреки убьют ее.

— А! Она нездорова! А я здоров? Она видела их в лодке? Разве… Совесть твердит ей: это Божие наказание?

— Друг мой! — решительно сказал Стефан Франку.

Ты не можешь и не должен оставаться здесь. Те подозрения, которые у тебя есть, обязывают тебя не слушать исповедь несчастного отца. Если он и виновен, то в моем доме неприкосновенен.

Франк сильно покраснел.

— Прости меня, Стефан… Воспоминание о бедной сестре… Прости, я уйду.

И Франк вышел с письмом Дианы в руке. Другое же письмо, которое отдал ему Джек, он положил в карман и совершенно забыл о нем. Это было письмо леди Офелии, написанное со слов Рио-Санто, где она назначала ему свидание в девять часов. Теперь уже была половина десятого.

— Мак-Ферлэн, мы одни, — сказал Стефан дяде. — Говорите.

Энджус пристально смотрел на него.

— Что мне говорить? — сказал он. Мак-Наб, ты похож на отца. Но только по наружности. Твой отец никогда бы не покинул девушек, вверенных его попечениям.

— Вы огорчаете меня незаслуженным упреком, дядя! Я люблю Анну, Клару же я люблю больше себя самого. Но ради Бога, что с ними?

— Что с ними? А что сделалось с твоим отцом, Стефан? Я видел их в лодке и не мог спасти.

Бледное лицо Энджуса сделалось багрово-красным. Он показал Стефану рану, которую Боб нанес ему веслом.

— Я состарился, жаловался Энджус. — Я видел похитителя и не мог победить его.

— Похитителя? — прервал Стефан.

— Я знаю его. Я знаю много негодяев, Стефан. Господь наказывает меня!

Он замолчал и горько заплакал. Потом встал и твердо сказал:

— Пойду к Ферджусу.

— К Ферджусу! — повторил машинально Стефан.

— Да, к нему. Он могуществен и любит меня. Я с ним разделаюсь после, когда он возвратит мне дочерей, если они живы. Сегодня я видел призрак Анны.

— Где, Бога ради, где?

— Не знаю. Но точно также, как я видел Мак-Наба перед его смертью.

— Смотри, смотри! — вдруг закричал Энджус, показывая пальцем. — Я вижу Ферджуса. Он умирает!

Энджус вскочил. Стефан хотел было пощупать у него пульс, но он оттолкнул его.

— Я устал, — слабо проговорил он.

— Дядюшка! Сжальтесь. Одно только слово!

Энджус закрыл глаза и лишился чувств. Стефан воспользовался этим, чтобы перевязать ему раны. Через полчаса Энджус пришел в себя.

— Дядюшка, успокойтесь, ради Бога, говорил Стефан. — Мы употребим все средства, чтобы найти ваших дочерей и надеюсь…

— Они умерли! — вздохнул Энджус.

— Они живы, Мак-Ферлэн. Вы напрасно упрекнули меня в беспечности. Я обыскал весь Лондон. Ведь Клара должна была быть моей женой…

— Любит ли она тебя? — вдруг спросил Энджус.

Стефан вздохнул.

— Я знаю, что между нею и одним человеком есть таинственная связь…

— Таинственная связь?

Связь, которую невозможно понять… Что-то необъяснимое… Этот человек могуществен!

— И ты думаешь, что он похитил ее. — Голос Энджуса был ровен и спокоен.

— Да.

— И Анну? Неужели обеих?

— Я так думаю, — ответил Стефан после раздумья.

Энджус нахмурился.

— И ты знаешь его имя?

Стефан утвердительно кивнул головой.

Энджус вскочил и с глубочайшим презрением смотрел на Стефана.

— Мак-Наб адвокат, — заговорил он, — но у него было благородное сердце. Отчего же так низок его сын? Я поручил вашей матери моих дочерей, — с негодованием перебил он хотевшего говорить Стефана. — Одна из них ваша невеста. Вы знаете имя похитителя и спокойно сидите дома.

— Дядюшка! Вы не знаете…

— Вы боитесь вызвать на дуэль…

— Дядюшка, нужно прежде выслушать, а потом осуждать, — сурово заговорил Стефан. — Я хотел бороться, клянусь. Не мужества недостает мне. Но этот человек так силен, а я так слаб. Кто обратит внимание на обвинение на богатейшего вельможи трех соединенных королевств со стороны неизвестного? Вы улыбаетесь, смеетесь, думаете: «Отчего бы не разделаться самому?» Да, я ходил к нему, но меня не впустили, вызывал письменно — мне не ответили.

— Но кто же этот человек?

— Маркиз Рио-Санто, — ответил Стефан, не спуская глаз с дяди.

Лицо Энджуса посинело, губы задрожали.

Стефан понял все. Энджус упал на кровать.

— Не может быть! — засомневался он. — Не может быть! Неужели Ферджус мог решиться обесчестить дочерей Мак-Ферлэна? Нет, я не позволю, чтобы на него клеветали, нет! Клянусь, Стефан, не будь ты сыном моей сестры, я жестоко наказал бы тебя за клевету на Ферджуса О'Брина.

— Вам, быть может, угодно, чтобы я не забывал уважения, с которым должен отнестись к убийце моего отца, — с насмешкой ответил Стефан.

— Правда! — вздрогнул Энджус. — Но почему же ты думаешь, что маркиз Рио-Санто похитил моих дочерей?

— Я убежден в этом.

Энджус задумался.

— Не может быть, я знаю его. Ферджус так любит Мак-Ферлэна… Не может быть!

— Но знал ли он, что Клара и Анна — дочери Марк-Ферлэна?

— Правда, Стефан, правда. Я могу мстить О'Брину, но ненавидеть его… Это выше моих сил…

В глазах Энджуса стояли слезы.

— Нет, Мак-Ферлэн, — вскричал Стефан. Вы будете ненавидеть его, но мстить… это мое дело!

— Молчи, племянник, молчи. О, мои дети! Я верю тебе, Стефан. Они были прелестны. О, Стефан! Я хочу мстить, мстить!

Энджус закрыл лицо руками и долго молчал. Потом с грозным спокойствием заговорил:

— Ты прав, Стефан, маркиз Рио-Санто страшный противник. Твое обвинение осталось бы без внимания, но мое поразит его как громом небесным… У тебя есть друзья?

— Один.

— Есть верные люди?

— Я могу найти.

— Мы будем действовать.

— Хорошо. Только не здесь, Мак-Ферлэн. Моей матери нужен покой.

— Хорошо, идем.

Они отправились к Франку Персевалю. Франк только что возвратился домой вне себя от радости. Диана Стюарт сказала ему то, чего недоговорил старый Джек — Мери оживала. Энджус, Стефан и Франк всю ночь провели вместе. Утром Доннор привел человек двадцать. Они получили деньги и приказания.

В пять часов вечера они группами собрались вокруг дома маркиза Рио-Санто. Стефан и Франк встали за углом, Энджус вошел в дом маркиза.

Глава пятьдесят первая СПАСЕНИЕ АННЫ

Анна лишилась чувств, когда Энджус оттолкнул ее, приняв за привидение. Анджело принужден был бесчувственную девушку отнести к себе. Анна очнулась у него в комнате и изумленно осмотрелась, сначала испуганно, но скоро на губах у нее заиграла улыбка. Она не замечала Бембо, который сидел в углу. Бедный, он был счастлив. Он спас, берег ее!

Анна пробормотала что-то, опустила голову на подушку и спокойно уснула.

Наступили сумерки. Анна встала, пошла к зеркалу, где увидела Бембо и улыбнулась.

— Я не боюсь вас, вы добрый, — тихо сказала она. — Вы не сделаете мне зла. Теперь я отдохнула. Далеко до Корнгильской улицы?

— Я провожу вас к вашей матери, — Бембо был очень печален.

— У меня нет матери, но меня ждет сестра, бедная тетушка, бедный Стефан. Пойдемте скорее.

— Куда? На Корнгильскую площадь?

— Как? Вы не знаете?

Бембо покраснел.

— Вы говорили, что вас прислал Стефан?

— Я вам солгал. — В голосе Бембо послышались слезы и мольба.

На лице Анны выразилось изумление, но ни капли страха.

— Вы не знаете Стефана? Но откуда вы меня знаете?

Горько было Бембо возвращаться к действительности.

— Я даже не знаю вашего имени, — ответил он.

— Анна… Вы не забудете?

— Никогда! — Бембо печально опустил голову.

— Скажите теперь, как зовут вас? Я часто буду говорить о вас с Кларой и Стефаном.

Анджело едва слышно сказал свое имя.

— Я тоже никогда не забуду, — серьезно сказала Анна. — Оно так же прелестно, как… — Она покраснела.

— Проводите меня. Как вас полюбит Клара! И Стефан! Вы будете часто приходить к нам, не так ли?

Бембо грустно покачал головой и молча пошел к двери.

— Как! Вы не хотите прийти к нам? А, понимаю. Вы добры и потому спасли меня, как спасли бы и всякую другую. Идемте же скорей, я не хочу обременять вас своим присутствием.

Анджело не мог более сдерживать свои чувства.

— Мисс, — заговорил он, взяв ее за руку, — вот уже неделя, как я живу только вами и для вас. Я вас люблю и потому сегодня вижу вас в последний раз.

— Вы меня любите, Анджело! О, как я счастлива!

— Вы не поняли меня, мисс.

— Я не понимаю одного: отчего, если вы меня любите, то не хотите видеть?

— Чтобы перестать любить вас.

— Я начинаю понимать, — шептала Анна. — Да, Анджело, я люблю Стефана и потому могу любить вас только как сестра.

Она говорила рассеянно, будто сомневаясь в чем-то.

— Но нет, я уверена. Я люблю его. Проводите меня.

Всю дорогу они не проронили ни слова. Бембо помог ей выйти из экипажа. У крыльца она остановилась.

— Прощайте, мисс!

— Прощайте.

На глазах у ней выступили слезы и ею опять овладела какая-то нерешительность.

— Прощайте, прощайте! — И она быстро исчезла в дверях.

Было около десяти часов вечера.

Мистрисс Мак-Наб сидела одна. Не будем стараться описать радость их свидания.

Глава пятьдесят вторая ОТСТАВКА ДОКТОРУ МУРЕ

Тиррель сидел у Муре в кабинете. Муре писал, а Тиррель пил чай.

— Доктор, — говорил Тиррель, — право я не могу без ужаса глотать то, что приносит Раулей. Так и кажется, что глотаешь яд. Однако вы еще не поделились вашим мнением о моей истории с Ленчестером.

— Придумано ловко, но мне не до того. Что мы будем делать с молодыми девушками?

— Отправим их в Кронский замок, с Мадлен. Через год они возвратятся в Лондон развязными и развеселыми девицами. А ваше свидание с маркизом?

Муре нахмурился.

— Я сделал, что мог.

— Что же вы могли?

— Ничего! Впрочем, к чему смерть этого человека?

Разговор был, очевидно, неприятен доктору.

— Понимаю, доктор, понимаю. Но узнаем же мы когда-нибудь его тайну!

— Его тайну… — заговорил было Муре со сверкающими глазами, но в дверях появился Раулей с письмом.

Муре прочитал письмо и с досадой скомкал его в руках, сердито указав Раулею на дверь.

— Что нового, доктор? — спросил Тиррель.

— Сам черт вмешивается в это дело, — с яростью ответил Муре. — Слушайте. Вы разделите, доктор, нашу радость: ужасная болезнь мисс Мери как будто проходит. Так как вас не было дома, то мы послали за мистером Гартвелем, доктором.

— Гартвель! — вскричал Муре. — Педант! Шарлатан! Невежа!

— Осел! — спокойно проворчал Тиррель.

Оскорбленное самолюбие помешало Муре заметить саркастическую усмешку на губах Тирреля.

— Осел! — бешено возопил Муре. — Но продолжим. На чем я остановился. Да, вот. «Мистером Гартвелем». Нелестная рекомендация ума и вкуса леди Стюарт, что она имеет его домашним доктором… «Он приехал тотчас же»… Еще бы! Когда нет никакого дела. Очень успешно повел лечение. Милая Мери оживает. Господь сжалился над нами, послав нам доброго мистера Гартвеля. Добрый мистер Гартвель! Хорошо пользоваться плодами моего лечения!

— Тут и приписка, — указал Тиррель.

Муре с бешенством изорвал письмо.

— Отставка! — проговорил Тиррель.

— Неужели глупая баба могла думать, что я поеду к ней после такого письма? Ужасно просто! Редкая, единственная, полнейшая каталепсия — и кончается как глупейший обморок!

— Кажется, эта девушка невеста маркиза?

— Да. Но я готов поклясться, что она не поправится. Каталепсия, кончающаяся как простая мигрень?! Дурак Гартвель будет хвастаться, что вылечил каталепсию!

Глава пятьдесят третья ВАЖНОЕ ИЗВЕСТИЕ

— Черт вас возьми! — кричал кто-то за дверью. — Плешивый болван, почтеннейший сэр, говорят вам ночной джентльмен!

— Та, та, та! — отвечал Раулей.

— Гром и молния! Наладил: та, та, та! Что это такое? Объясните вы мне это, госпожа вонючая банка, почтеннейшая аптекарская пиявка. Чтоб вас вздернули на виселицу! Говорят вам ночной джентльмен!

Обе половинки дверей с шумом распахнулись и в комнату влетел Раулей с банкой в руке и растянулся на полу. За ним появилась фигура почтеннейшего капитана Педди О’Крена.

— Что за шум? — сердито спросил Муре.

— Честь имею салютовать вам, милорд! Капитан Педди О`Крен. Шум? Всякий другой на моем месте размозжил бы эту плешивую голову!

Взглядом победителя Педди окинул валявшегося на полу. Раулея.

— Что нового? — спросил было Тиррель.

— Как? — закричал Муре. — Переговоры с этим нахалом? Вон отсюда!

— Прощайте, чтоб вам подавиться, — ответил Педди, нахмурившись.

— Постойте, — вмешался Тиррель. — У него, верно, важные новости. Не мешайте мне, доктор. Что нового, Педди?

Педди остановился.

— Я пришел не за тем, чтобы иметь неудовольствие смотреть на желтую физиономию этого почтенного лорда. — Когда жизнь надоест мне, тогда я попрошу его отправить меня на тот свет. Это его дело…

— Довольно, капитан, — строго заметил Тиррель.

— Не будем терять время, милорд. Я готов говорить с вами, хотя вы и очень похожи на одного жида, которого повесили на моих глазах. Вы не зовете джентльмена нахалом, не гоните вон, чтоб провалиться вам, ему, мне, всем.

Тиррель нетерпеливо топнул ногой.

— Гром и молния, милорд. Если не ошибаюсь, вы изволите гневаться?

— Мне кажется, что вы пожаловали сюда по делу. Что нового? — спрашиваю я.

— Да, я по делу, по-чертовски важному делу, милорд.

— По какому же делу? — спросил вдруг и Муре.

— Вашей чести не стоит говорить с нахалом, милорд. Смит, отвратительнейший фарисей, но которого я душевно уважаю, послал меня с известиями к «его чести», — обратился Педди к Тиррелю.

— С какими? — с живостью спросил Муре.

Педди вместо ответа схватил Раулея за плечи и без церемонии вытолкнул за дверь.

Все «ночные лорды» с нетерпением ждали окончания работы, которая должна была обогатить их банковскими деньгами. В прошлую ночь Слон добрался до цели и повалился без чувств. Педди напрасно пытался донести его до постели. Все, что он мог сделать, это поставить около него огромную кружку с джином.

Тиррель и Муре принялись писать письма, когда Педди кончил.

— Любезнейший, — сказал ему Муре, — потрудитесь отнести это письмо по адресу к маркизу Рио-Санто.

— Куда угодно… Но с чего вы взяли, что я любезнейший? И почище вас люди звали меня, как следует — капитаном. Честь имею кланяться.

Через полчаса вышли и Муре с Тиррелем.

Глава пятьдесят четвертая СПАСЕНИЕ КЛАРЫ

Через несколько минут Сюзанна ввела в кабинет Клару. Та очень изменилась, похудела. На лице ее и на всем теле были видны следы той ужасной пытки, которой она подвергалась. Сюзанна с нежностью любящей сестры поддерживала и ободряла ее.

— Не унывайте, моя дорогая, — заговорила она. — Вы скоро, скоро поправитесь. Знаете ли, мы теперь одни, они заперли нас. Но я знаю, как отсюда выйти. Сядьте, дорогая Клара, и отдохните.

Клара опустилась в кресло и тихо заговорила:

— Я видела его. Как я была счастлива тогда! Пришла Анна — и он на коленях перед ней. Я много страдала тогда! Но я люблю Анну и не скажу ей, что она убила меня.

— Конечно, вы и должны любить Анну, — успокаивала Сюзанна. — Все эти тяжелые и печальные воспоминания не более, как сновидение. Забудьте их. Скоро вы будете свободны.

— Я видела его, — с трепетом продолжала Клара. — Я знаю длинную историю. Мне рассказывала ее моя кормилица. Молодая Бланка любила Бертрана…

Клара опустила голову и замолчала.

— Что же дальше, милая Клара?

— Дальше? — Клара смотрела вдаль. — Все знают конец этой истории. Бланка любила сына лорда. Она любила так горячо, что… — Голова у нее склонилась на грудь и руки похолодели.

Сюзанна всячески старалась утешить бедную страдалицу. Клара бросилась к ней на шею.

— Пойдемте, вас ждет Анна.

— Анна! Бог знает, что с ней! Но может быть мы и найдем ее.

Сюзанна подвела ее к задней стене, где стояла кушетка с красивой драпировкой, и надавила розетку. Перед ней растворилась потаенная дверь, которая вела в Вимпольстритский дом. Там Сюзанна знала все входы и выходы.

— Мы спасены! — вскричала молодая девушка, и довела Клару до крыльца.

Через полчаса они были на Корнгильской площади перед белым домиком с зелеными ставнями.

— Как часто я искала этот домик, — сказала Сюзанна со слезами на глазах. — Теперь я не забуду к нему дороги!

Она постучалась. Ей отворила Анна. Сюзанна поцеловала ее и сказала:

— Ваша сестра там!

— Моя сестра! Клара! — вскричала Анна.

Глава пятьдесят пятая ИУДА

В кабинете маркиза Рио-Санто сидели Ватерфильд, Рендель и Бембо. В углу устроился задумчивый Энджус.

— Синьор, — заговорил Ватерфильд, — обращаясь к Бембо, — скажите, пожалуйста, почему маркиз заставляет так долго ждать?

Бембо молчал.

— Синьор, потрудитесь же ответить на мой вопрос.

— Тише, нам вовсе не до ссор, — вмешался Рендель.

— Рио-Санто идет.

В кабинет вошел маркиз. Он остановился на пороге и, увидев Энджуса, пошел прямо к нему.

— Благодарю, Энджус, — сказал он, — что ты пришел. Мне было бы очень грустно, если бы ты не пришел принять участия в деле, тайну которого я давно тебе поверил.

— Давно, глухим голосом ответил Энджус. Пятнадцать лет тому назад, на Лидской ферме.

Рио-Санто отдал ждавшим его нужные приказания и остался наедине с Энджусом.

Затем положил в карманы пару маленьких пистолетов, а за жилет спрятал небольшой кинжал.

Бледный Энджус нетвердыми шагами подошел к окну и растворил его.

— Ты нездоров, Энджус? — заботливо спросил маркиз.

— Да, О'Брин, я нездоров. Если бы ты знал, как я тебя еще люблю! — Энджус схватился руками за голову и зарыдал. — Боже мой, Боже мой! Я не могу… Тайный голос…

— Опять! — прервал маркиз. — Опять бред!

— Бред! — повторил Энджус с блуждающими глазами. — Ферджус! Ради Бога, заклинаю тебя, не выходи из дома!

Рио-Санто подумал, что Энджус страшится опасностей, ожидавших его.

— Чего мне бояться? Суждено умереть, так умрем вместе!

Рио-Санто подошел к окну. Энджус с рыданием бросился к нему на шею. Несколько человек, бродивших вокруг дома, стали сходиться в кучки.

Едва обняв маркиза, Энджус вдруг отскочил от него, как будто наступил на змею. Лицо его приняло дикое выражение.

— Иуда! Иуда! — вскричал он. — Поцелуем предал брата.

Маркиз не расслышал последних слов и позвонил.

— Заложить кабриолет, и скорей, — приказал он слуге.

Когда Рио-Санто появился на крыльце с Энджусом, лошадь нетерпеливо ржала и била копытами.

— Садись, Энджус!

Тот не шевельнулся.

— Садись же, Энджус, — повторил маркиз, подходя к лошади.

— Нет, нет, нет! — вскрикнул Энджус, пятясь назад.

Рио-Санто пристально посмотрел на него.

— Что с тобой, Энджус? Ты не хочешь?

— Воротись, Ферджус, Бога ради, воротись! Если бы ты знал! Воротись, я все расскажу тебе!

— Оставайся, если хочешь, а мои минуты сочтены.

Маркиз стал на подножку. Энджус одним прыжком очутился возле маркиза.

— Так гони же, гони! Не жалей, говорят тебе, гони вскачь!

Только тут маркиз обратил внимание на странных людей. Смутное подозрение овладело им.

— Гони же лошадь, говорят тебе, Ферджус!

Энджус дрожал всем телом.

— Милорд, милорд! — подбежал грум. — Они вооружены, я видел…

— Да, да, Ферджус, — прервал Энджус. Гони, раздави этих людей!

— Ну, Клара, добрая моя Клара! — говорил маркиз, беря в руки вожжи.

Лошадь выпрямила голову и навострила уши.

— Вперед, моя Клара! — Маркиз дернул вожжами и лошадь понеслась.

— Клара! Клара! — повторял Энджус. — А! Я и позабыл… А где моя Клара, Ферджус О'Брин?.. — Он вскочил и вырвал вожжи из рук маркиза. Лошадь остановилась и стала пятиться.

Глава пятьдесят шестая ДОННОР УПЛАЧИВАЕТ ДОЛГ

Неизвестные люди окружили кабриолет.

— Ага, Ферджус! — дико кричал Энджус. — Где моя Клара? Где моя Анна?

Энджус, с выступившей на губах пеной, дрожал от ярости. Рио-Санто ничего не понимал. Лошадь держали под уздцы.

Маркиз слегка оттолкнул Энджуса и заговорил спокойно и громко:

— Господа! Я Дон Хосе-Мария Пеллес де-Аларкон, маркиз де Рио-Санто, испанский гранд. Если вы дворяне, то пустите мою лошадь, а завтра я прошу вас пожаловать ко мне для объяснений. Против же злонамеренных людей я имею оружие.

Франк и Стефан стали по сторонам кабриолета.

— Я не считаю нужным говорить о моем имени и звании, — сказал Франк, — потому что недавно еще имел случай познакомиться с маркизом Рио-Санто.

— Сэр Франк Персеваль! — с горечью ответил маркиз. — Люди, обязанные нам жизнью, всегда становятся злейшими врагами. Что вам угодно, сэр?

— Удовлетворения, сэр. Я брат Гарриеты Персеваль! — прибавил он шепотом.

— И отвергнутый жених мисс Мери Тревор! — с насмешкой ответил маркиз. — Я не имел чести знать вашу сестру, сэр.

— И, не зная ее, погубили.

В голосе Франка выражалось столько ненависти, что маркиз невольно вздрогнул.

— А я сын Мак-Наба, — схватывая маркиза за руку, — сказал Стефан.

Рио-Санто задрожал.

— О, бедный мой брат! Бедный Мак-Наб! — простонал Энджус.

— Сэр! — холодно сказал Стефан. — Я уверен, что вы потрудитесь сойти сами и избавите нас от необходимости употребить насилие!

Вся прислуга маркиза была из англичан и потому, столпившись на крыльце, равнодушно смотрела на происходившую сцену.

— Молчи, племянник! — вдруг закричал Энджус. — Ты не то говоришь. Когда дело дойдет до ненависти, ты спроси меня… Он убил твоего отца. Он погубил моих дочерей!

— Я! — с изумлением воскликнул маркиз.

— Клару, Анну… обеих! О, я не умею говорить, но умею действовать. И он с яростью бросился на маркиза.

Франк и Стефан стали разнимать их. Лицо маркиза было нахмурено и при свете уличных фонарей на покрасневшем его лбу ясно выступила белая полоска.

— Шрам! — в один голос вскрикнули Франк и Стефан.

Но маркиз быстро выбросил из кабриолета Энджуса и закричал:

— Прочь с дороги!

Никто не тронулся. Раздались два выстрела, двое упали.

— Вперед, моя добрая Клара, вперед!

Лошадь понесла.

— Сто гиней, кто остановит! — закричал Стефан.

Из толпы вышел Доннор.

— Я в долгу еще у вас, ваша честь. У лорда превосходная лошадь, но недалеко улица загорожена. Ваша честь, если лошадь задавит меня, не покиньте моей дочки!

Действительно, маркиз воротился, и Доннор повис на оглоблях. Лошадь споткнулась было, потом успела оправиться, но через несколько шагов рухнула мертвой на землю. Доннор распорол ей живот.

Рио-Санто вылетел из кабриолета, но прежде, чем его окружили, успел вскочить и вынуть кинжал. Стефан и Франк бросились на него.

— Двое на одного! Благородно!

Вдруг где-то вдали послышался неясный гул, похожий на волненье моря. Рио-Санто прислушался. Радость ясно выразилась на его лице. А шум увеличивался.

— Целая толпа на одного, — проговорил он. — Это хваленая лондонская предусмотрительность! Я сдаюсь, но только дворянину, сэру Франку Персевалю.

И он спокойно пошел с Франком и Стефаном. Он понимал причину шума. Но эту причину знал и Энджус Мак-Ферлэн.

— Стойте! — вдруг крикнул он.

Рио-Санто побледнел.

Повернули в другую сторону. Маркиз противился, но напрасно. У него исчезла всякая надежда на спасение. Через полчаса Рио-Санто был в руках полиции.

На улицах между тем собралась толпа, но она только бродила и шумела. Ожидаемого сигнала подать было уже некому. Пошел снег. Озябшая толпа стала расходиться.

В десять часов лавка мистера Смита была окружена солдатами. «Дети семьи» разбежались.

В полночь весь город спокойно спал. Только дюжина каменщиков работала, закрывая вырытый проход.

Глава пятьдесят седьмая НЕОЖИДАННЫЕ НОВОСТИ

Передав Клару Анне, Сюзанна вечером отправилась к графине Дерби. Офелия была грустна и очень обрадовалась, увидя Сюзанну.

— А я думала, что вы меня совсем забыли! — сказала она.

— Что вы так бледны и так грустны, графиня?

— Нездоровится мне. Потом я расскажу вам. Но что это с вами-то, милая Сюзанна?

— Это еще пока тайна. Вы скоро узнаете все. Когда я буду женой Бриана.

Графиня обняла ее.

— Какая радость! — воскликнула она. — Бриан славный, благородный, добрый. О, ваше счастье с ним несомненно!

Сюзанна находилась в затруднении.

— Миледи, — сказала она. — Я еще не могу вам сказать всего, но я принуждена просить у вас убежища.

— Убежища! А герцогиня де Жевре?

Сюзанна замолкла. Графиня раскаивалась в своем восклицании.

— Благодарю вас, Сюзанна, что вы не усомнились обратиться прямо ко мне.

— Я надеялась на вашу доброту. Кроме того…

— Кроме того?

— Я два дня не видела Бриана, — покраснела Сюзанна.

Графиня молча позвонила.

— Письменный прибор! — приказала она вошедшей служанке.

— Я напишу ему, что вы здесь, — обратилась она к Сюзанне. — Вот обрадуется!

Но через полчаса Дженни воротилась с нераспечатанным письмом.

— Что это значит?

— Бриан Ленчестер третьи сутки не возвращается домой и неизвестно, где он.

Сюзанна едва не упала без чувств.

На другой день у графини был с визитом виконт де Лантюр-Люс. Графиня была рада случаю послушать новости, а главное поразузнать о Бриане.

— Что нового? — спросила графиня.

— Великое множество, графиня!

— Ну-с, виконт, какие же? — перебила графиня, когда виконт вздумал было рассыпаться в любезностях.

— Множество. Прежде всего, мисс Мери Тревор поправляется.

— Она была нездорова?

— А вы не знали? Тем лучше. Мисс Тревор впала в каталепсию.

— Каталепсию?

— Да-с, каталепсию! Настоящую каталепсию! Муре утверждал, что она не поправится. Вздор! Она поправляется.

— Какое счастье! Бедная Мери!

— У вас, графиня, ангельское сердце! Но это еще не конец. Все были уверены, что Мери влюблена в маркиза Рио-Санто. Но это неправда, она любит сэра Франка Персеваля.

— И это добрая весть!

Леди Кемпбел выходит из себя! Но главная новость — это Бриан.

Сюзанна вздрогнула.

— Что же? — спросила графиня.

— Обстоятельство невероятное. Бриан сошел с ума!

Сюзанна побледнела.

— Это невозможно! — вскричала графиня.

— И я говорил это. Однако пришлось увериться.

— На чем же основывается обвинение?

— На прошлой жизни Бриана и на словах графа Вейт-Манора.

— И на чем другом? — спросила Сюзанна.

— Ни на чем…

— Где же он теперь? — спросила графиня.

— В сумасшедшем доме.

Сюзанна побледнела еще более.

Лантюр-Люс пробыл еще несколько времени и ушел.

— Офелия, — вскричала Сюзанна. — Тут, наверное, что-нибудь кроется! Я найду его!

— Но, Сюзанна, вы даже не знаете… Подождите…

— Ждать! О, ни за что!

Сюзанна напрасно справлялась в нескольких больницах. В Джемс Парке ей сказали, что есть человек с именем Ленчестера и просили подождать. Она села у решетки сада, где прогуливались и Наполеон, и Лютер, и Луна, и Египетская мумия…

Через несколько минут сторожа привели старика с болезненным и злобным выражением лица.

— Вы, миледи, желали видеть лорда?

— Нет, мистер, нет… Это ошибка.

Вдруг старик вырвался и схватил ее за руку. Стали подходить испуганные сторожа. Малейшее обстоятельство могло погубить Сюзанну.

— Нет! Она не дочь моя? — говорил старик. — Я стал бы очень добрым, если бы Бог дал мне ребенка!

— Не подходите! — закричал он на сторожей. Патерсон! Веревку! Дитя не мое!

— Смотрите, смотрите! Она молода и хороша! Я же состарился! Несправедливо. Она изменила! Мщение! Кто хочет купить эту женщину?

Наполеон. Лютер, Мумия и Луна важно стояли подле и смотрели.

Сторожа успели схватить старика.

— Уведите этого безумного! — приказал Наполеон, нюхая табак.

Сумасшедшие разошлись.

Глава пятьдесят восьмая ОСВОБОЖДЕНИЕ БРИАНА

Целые три дня поиски были напрасны. Сюзанна томилась. На четвертый день радостная Офелия вбежала к ней со словами:

— Наконец-то я узнала.

— Где же он, Бога ради?

— В Бедлеме.

— О, как я вам благодарна!

— Погодите. Очень трудно спасти его!..

Сюзанна повалилась к ее ногам.

— Погодите! — вдруг вскрикнула Офелия. — Я была дружна с леди Б***. Она мне не откажет.

— Но что она может?

— А герцог Г**? Потерпите, Сюзанна, через полчаса я ворочусь.

Сюзанна ждала, то наслаждаясь надеждой, то томясь отчаянием.

— Радость! Сюзанна, радость! — кричала воротившаяся графиня.

Сюзанна не могла ничего выговорить.

— Вот письмо, Сюзанна! Поезжайте в Бедлем. Тут просьба министра освободить Бриана.

В Бедлеме три доктора заседали за круглым столом.

Директор оканчивал:

— Итак, джентльмены, безумие доказано. Все заставляет меня заключить: сэр Бриан Ленчестер…

— Письмо господину директору, — просунул в дверь голову сторож.

— Хорошо. Итак, заключаю…

— Леди говорит, что это очень важное письмо.

— Хорошо. Итак, заключаю…

— От министра…

— А! От министра? Извините меня, господа?

Директор прочитал письмо.

— Я сейчас буду, — обратился он к сторожу.

— Но возвратимся к нашему заключению, господа. Итак, я заключаю: сэр Бриан Ленчестер находится в полном разуме.

— Что вы изволили сказать?

— Мое убеждение, господа.

Оба доктора молча поклонились ему.

Бриан был заперт в клетке, как бешеный зверь! Возможно ли описать то, что он почувствовал, получив опять свободу? Он схватил Сюзанну за руку и, не говоря ни слова, увлек ее.

— Невежа, забыл даже поблагодарить меня! — проворчал директор.

В карете Бриан долго смотрел на Сюзанну и сказал:

— Благодарю, благодарю!

— Не благодарите, Бриан! Не я ли была причиной.

— Это правда. Но я свободен и рассчитаюсь с ними! Скажите мне, куда скрылся Тиррель?

— О, ради Бога, остерегайтесь его!

— Я должен его видеть!

Сюзанна сказала адрес Муре. Карета остановилась около его дома.

— Миледи! Подождите меня здесь. Если же я не возвращусь через полчаса, то знайте, что я отомстил.

Глава пятьдесят девятая СМЕРТЬ ЛУ

Несколько минут спустя Бриан вошел в дом доктора, Раулей встретил его любезно.

— Прошу вас сесть, милорд, — сказал он с необыкновенной любезностью, — а я сейчас пойду за доктором.

— Не беспокойтесь, — ответил Ленчестер.

— Почему же? Та, та, та! Что же вам надо?

— Я прошу вас сказать Тиррелю, что один человек желает с ним переговорить!

— Кто это мистер Тиррель? — спросил Раулей.

— Тиррель или Спенсер, это все равно.

— Спенсер? Но я не знаю его. Ах, виноват! Это тот самый Спенсер, который года два назад купил аптеку.

— Но мне говорить много некогда, мистер! — вскричал Бриан. — Под каким бы именем он не скрывался, но я хочу его видеть.

— Зачем вы желаете меня видеть, — спросил Тиррель, входя в комнату.

Бриан обернулся. Тиррель узнал его и со страхом отступил.

— А! — произнес он. — Везде неудача!

— Я имею за вами долг, мистер Измаил, — вскричал Бриан.

— Сосчитаемся, милорд. Но что вам угодно?

— Прошу вас сказать мне имя отца Сюзанны.

— Еще что?

— Я требую от вас, чтобы вы сказали.

— Вот этого не скажу, — спокойно ответил жид.

— Опасайся меня, Измаил!

Жид презрительно покачал головой.

— Я лучше советую вам опасаться меня, — ответил он дерзко. — Вы помните, что если захочу, то не выпущу вас.

— О! Я давно это знал, и потому принял меры.

— Но послушайте, милорд, даром ведь я не открою этой тайны.

— Не беспокойтесь, я заплачу вам.

— Неоткуда, милорд! Рука, дававшая вам золото, теперь в цепях.

— Вы знаете!

— Знаю, милорд, и все-таки этой тайны не продам. Но вас ожидает громадное состояние, так как ваш братец, Вейт-Манор, сошел с ума.

— Что!

Тиррель расхохотался.

— Вам жалко? Но вы потрудились, кажется, много для этого.

Бриан опустил голову перед укором собственной совести.

— Быть может, вам желательно знать причины недуга вашего сиятельного братца? Представьте себе, что он беспрестанно видит перед собой вас и это сводит его с ума.

— Замолчи!

— Надо сознаться: вы прекрасно вели дело.

— Замолчи же, говорят тебе! Имя отца Сюзанны?

— Мало ли чего хотелось бы нам знать! Мне, например, очень бы приятно было узнать ту волшебницу-фею, которая освободила вас из Бедлема. — Спенсер говорил спокойно и хладнокровно.

— Спенсер! Трудно дважды избежать виселицы!

— Вполне согласен, милорд.

— Дай слово, что я сейчас же отправлюсь в полицию, если ты не скажешь мне имени Сюзанны.

— Но кто, милорд, сказал вам, что вы выйдете отсюда?

— В таком случае, готовься на виселицу.

Тиррель смотрел на него спокойно.

— Не смею противиться более, милорд. Будьте добры, присядьте, и я открою вам. Милорд, — продолжал Тиррель, — через вас повесили. Вы причиной того, что я не миллионер теперь. Вы украли у меня Сюзанну, мое незаменимое сокровище. Но у меня, милорд, есть средство отомстить вам за все. Вам угодно знать, имя отца Сюзанны? Хе, хе, хе! Неужели вы его не знаете?

Лицо Тирреля светилось адскою радостью и зверским торжеством. Сердце Бриана сжалось.

— Не знаю, нет, не знаю!

— Неправда, милорд! Вы догадались… И вы не ошиблись! Она дочь его, и вы не можете жениться на ней!

Бриан тихо пошел к двери.

— Есть, впрочем, средство, милорд, — кричал вслед ему Тиррель. — Закон Моисея позволяет дяде жениться на племяннице.

Сюзанна вскрикнула, когда к ней подбежал расстроенный Бриан.

— Миледи! Сюзанна!.. Я не могу ехать с вами… Прощайте.

Вечером Сюзанна получила следующую записку:

Сюзанна упала без чувств.

В одной из стойл уже описанной нами таверны сидел Педди О'Крен за кружкой джина. За перегородкой находились Снелль, Медж, Лу и Мич. Еще далее сидел Боб с Темперенсой, а в самом углу — Доннор.

— А славная была бы пожива, — говорил Снелль. — Мое место было из первых. Мич, мой зятюшка, налей-ка джину Лу, она дышит тяжело.

Лу взяла стакан, но он вывалился у нее из рук и разбился.

— Умрет кто-нибудь! — сказал Мич.

— Вздор! Другой стакан на мой счет, — ответил Снелль.

Лу приподнялась на локтях, кашлянула и застонала.

— Посмотри-ка, мое сокровище, — говорил Темперенсе Боб, — до чего доводит злоупотребление джином.

— Ну, ну, милашка, налей-ка мне еще стаканчик.

Лу открыла глаза.

— Больно! Как больно! — прохрипела она. — Пресвятая Богородица, помилуй меня!

Доннор невольно подошел к ней.

— Открой рот, сестра, — сказал Снелль.

Но она вдруг вскочила и с вытаращенными глазами стала кружиться по комнате, крича:

— Пить! Пить!

Доннор со слезами смотрел на нее.

— Здравствуй, дедди, — закричал Снелль. — Медж, кланяйся же своему тестю.

Капитан Педди выставил из-за перегородки голову и закричал:

— Гадкий дьяволенок! Ты начал какую-то историю.

— Сейчас, сейчас, долговязое чучело, почтеннейший капитан! Я должен был бежать, когда нагрянули солдаты. Вдруг какое-то оборванное страшилище смотрит на Темзу и напевает какую-то шотландскую песенку. «Смотри, смотри! — закричало вдруг это страшилище. — Видишь? Вот Груфф с женой. Клара и Анна! Они, они! Ферджус, мой дорогой Ферджус!..» Кругом никого не было.

— Что же дальше?

— Дальше? Я чуточку струсил сначала, но потом смело смотрел ему в глаза. А он вот дуралей-то, как завоет, как зарыдает! «Умерли!» — закричал вдруг и бух в воду… Вода была чересчур холодна, я и подумал: пускай тонет дурак, если охота есть! С четверть часа он плыл как чурбан, не шевеля ни руками, ни ногами… Тише, тише — я не видел и не слышал ничего.

— А Груфф?

— Я пошел в гостиницу Груффа. Там никого. Подле люка кровь — вот и все.

— Жалко! Славные были ребята!

Лу мучилась на полу в страшных корчах.

— Горит! Жжет! — хрипела она. — Бога ради, погасите огонь! Вот здесь!

Доннор опустился перед ней на колени.

— Ничего, дедди! — говорил Снелль. — Это пройдет! Нужно джину!

— Дедди, дедди! Господь сжалился надо Мной и послал вас сюда! Загасите огонь!

— Выпей джину, Лу!

Девушка отрицательно покачала головой:

— Дедди! Как я рада, что вы здесь! Ах, дайте мне вашу руку, вот так. Как хорошо, не жжет больше. Как мне хорошо! Я… — Она замолчала, глаза у нее закрылись.

Доннор заплакал и поцеловал ее в лоб.

— Что, дедди?

— Она умерла…

Он поднял дочь и со своей ношей вышел из таверны.

— Вот до чего доводит неумеренность, — говорил Боб.

— Да, мой Бобчик, я также умру, если ты не прикажешь еще бутылку джина, — ответила Темперанса.

— Медж! — говорил Снелль. — Мужчине стыдно плакать, но Лу мне сестра. Бе… бе… бедная Лу!

Снелль отвернулся.

На улице послышался сильны шум. Все «члены семьи» невольно вскочили. Дверь растворилась от сильного, яростного толчка, и вошел Тернбулль.

— Приговор произнесен!

— Какой! — закричал Педди.

Все окружили Тома, который с горестью опустился на скамью.

— Я только сейчас узнал, — проговорил он, наконец.

— Но если бы я мог спасти его.

— Он приговорен? — спросил Педди.

— К смерти.

Глава шестидесятая БЕГСТВО РИО-САНТО

Но семья не дремала, решившись спасти Ферджуса О'Брина. Своими происками семья успела приставить своего человека для надзора за осужденным. Это был Рендель Грем, за которого поручились некоторые из судей. Накануне казни тюремный сторож перерыл и пересмотрел все в тюрьме.

— Готовы ли вы милорд? — спросил Рендель, когда сторож ушел.

— Готов.

Грем выбросил в окно серебряную монету. Послышалось продолжительное мяуканье.

— Они ждут. Нужно разлучаться. Вспоминайте иногда о бедном Ренделе. Клянусь, для родного отца не сделал бы.

— Я буду помнить о вас, как о лучшем и единственном друге. К чему такая печаль, я уверен — мы увидимся.

Рендель покачал головой.

— Нет, Брик-Нек (Головоломка) мне не знаком. Впрочем, зачем унывать? Кто знает…

— Неужели Брик-Нек так опасен?

— Думаю. Лестница в шестьдесят ступеней, почти перпендикулярная, а под ней стена каменного дома… Днем я бы не решился, ночью не видно! За дело Ферджус?

— Разве нет другой дороги?

— Нет.

Маркиз закрыл лицо руками. Рендель снял с него цепи.

— Благодарю, — сказал маркиз. — Не ради себя я принимаю ваше самопожертвование. За дело!

Рендель развернул шелковую веревку, которая была обвита вокруг его тела, и привязал ее к толстому гвоздю. Решетка давно уже была подпилена.

Рендель был вполне спокоен. Он хорошо понимал опасность спуска с Брик-Нека, тем более на лошади; но его преданность Ферджусу была сильнее. Он хотел отвлечь на себя внимание часовых.

Прикрепив веревку, Рендель протянул руку маркизу.

— До свидания! Не забывайте меня!

Через минуту он был уже за окном.

— Кто идет? — спросил часовой.

Рендель не ответил, а бросился к тому месту, где ждал Снелль с оседланной лошадью.

— Беглец! — громко закричал часовой.

Казалось, все камни мостовой обратились в полисменов при этом восклицании часового. За Ренделем погнались множество солдат и полисменов. Стрелой долетел он до Брик-Нека. Лошадь остановилась. Он ударил ее. Всадник и лошадь исчезли.

Полисмены в ужасе остановились: слышно было как копыта лошади стучали по первым ступеням… Потом что-то тяжело упало и все стихло.

Полисмены с фонарями осторожно стали спускаться с Брик-Нека. С первых ступеней кровь. Внизу изуродованный труп лошади. Но следов, хотя бы малейших следов всадника — нигде.

Полисмены удивленно переглядывались и стали искать на соседних улицах.

Рио-Санто в это время беспрепятственно спустился из окна. Ползком добрался он до угла, где ждали его члены семьи и какая-то женщина в черном.

— Я здесь, синьор, — тихо сказал Бембо, выводя оседланную лошадь.

Рио-Санто обнял его и вскочил на лошадь:

— До свидания, Анджело! Мы еще увидимся.

Женщина бросилась и схватилась за гриву лошади.

— Офелия?

— Нет.

— Кто же вы?

— Клара Мак-Ферлэн.

— Что вам угодно, мисс?

— Я не могу жить без вас. Куда вы, туда и я.

— Кто идет? — крикнул часовой.

— Спешите, милорд.

Рио-Санто наклонился, поднял девушку и ускакал.

— Кто идет? — грозно закричал часовой.

Было начало марта. Недалеко от Крьюсского замка, на траве лежала молодая девушка. Возле, на коленях, стоял мужчина.

— Клара! Ради Бога, что с вами?

Молодая девушка открыла глаза и радостно улыбнулась. Она узнавала Шотландию.

— Так, так, — шептала она. — Лидская ферма. Там мы будем счастливы, Эдуард. Мы будем там одни, не правда ли, Эдуард? Слышишь, совершенно одни! Я не хочу, чтобы Анна была с нами.

— Да, милая, мы будем одни.

Но увы! Действие опытов Муре было слишком сильно. Несчастная Клара помешалась.

Она затрепетала и с ужасом закричала:

— Сжальтесь, сжальтесь! Вы говорите, что мы будем одни? Но зачем же она здесь. Сжальтесь. Она не может вас любить так, как я. Сжальтесь.

— Клара! Милая Клара!

— А! Вы отталкиваете меня! — с отчаянием закричала она. — Вы любите ее. О берегитесь. Здесь Бланка убила Бертрана. Оставьте ее. А, вы насмехаетесь над бедной Кларой.

Дикое бешенство блеснуло у ней в глазах. Она приподнялась и взяла пистолет, лежавший на траве. Движение было быстро и тут же эхо разнесло звук выстрела. Маркиз упал.

Клара вскочила, дико вскрикнула и исчезла между деревьями. На траве остался труп Ферджуса О'Брина.

Глава шестьдесят первая ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Графиня Дерби навсегда поселилась во Франции.

Мери Тревор выздоровела и теперь леди Манор, так как супруг ее, сэр Франк Персеваль, получил титул и имение своего умершего брата. Энджус Мак-Ферлэн утонул в Темзе.

Бедная Клара поселилась с Анной и Стефаном в Крьюсском замке. Клара долго не поправлялась. Теперь она жена Стефана.

Скоро к ним присоединилась Сюзанна со своей матерью, графиней Вейт-Манор. Графиня Вейт-Манор была несказанно счастлива и благодарна Бриану, который соединил ее с дочерью. Своими жаркими поцелуями она не раз осушала слезы, навертывавшиеся на глазах Сюзанны при воспоминании о том, кого она так горячо любила.

Анна долго горевала, пока к ним не приехал благородный иностранец. Теперь она счастливая мистрисс Бембо.

Бриан в настоящее время один из лучших ораторов Англии. Он долго не мог утешиться.

Виконт Лантюр-Люс женился на писательнице, которая надоедает ему своими многословными произведениями, Он очень несчастлив — без шуток.

Буркер Бишон торгует по-прежнему.

Рендель каким-то чудом спасся и не верит, что Ферджус умер, и все ждет его.

Тиррель пропал без вести.

Мистер Смит и Ватерфильд погибли в тюрьме.

Раулей отправился прямо в ад, прихлебнув нечаянно как-то яду.

Педди — таможенный досмотрщик. Снелль — полисмен.

Граф Вейт-Манор умер в Джемс Парке.

Доктор Муре попал в клетку беснующихся сумасшедших.

Боб Лантерн и Темперанса там же.

Леди Кемпбел занимается сватовством в сумасшедшем доме.

В проходе к банковским кладовым нашли скелет и огромную кружку, Антикварии перессорились из-за этого скелета и кружки, и напечатали длинные рассуждения в Times, толкуя о временах Юлия Цезаря и великанах, населявших Англию в древности.

— Гром и молния! — вскричал капитан Педди, прочитав ученую статью. — Дорота, мой толстый купидон, смотри-ка, как врут господа ученые! Это же труп Саундерса и его кружка! Чтоб им подавиться своей ученой галиматьей!