Лошадки Тарквинии

I

Сара проснулась поздно. Было начало одиннадцатого. По-прежнему стояла жара. По утрам требовалось несколько секунд, чтобы вспомнить: они приехали в отпуск. Жак еще спал, домработница тоже. Сара отправилась на кухню, выпила чашку холодного кофе и вышла на веранду. Ребенок вставал первым. Он сидел, совсем голый, на ступенях веранды, наблюдая за ящерицами в саду и лодками на речной глади.

— Хочется покататься на катере, — сказал он.

Сара пообещала. Мужчина на катере, о котором твердил ребенок, появился здесь три дня назад, и никто его толком не знал. Тем не менее Сара пообещала мальчику, что они как-нибудь покатаются. Затем набрала в ванной два кувшина воды и принялась медленно лить ее на ребенка. Он похудел и выглядел изможденным. Даже детям местные ночи не приносят отдохновения. Вода кончилась, а он требовал еще. Она вновь пошла за водой. Оживившись под свежими струями, ребенок смеялся. Помыв его, Сара собиралась приготовить завтрак. Дети здесь не спешат усесться за стол. Ребенок любил молоко, а тут оно к восьми утра уже прокисало. Сара заварила некрепкий чай, он машинально выпил. Завтракать малыш отказался и вернулся к наблюдениям за ящерицами и лодками. Сара посидела рядом, потом решила все-таки разбудить домработницу. Домработница, не двинувшись, заворчала. Все из-за жары, Сара настаивала не больше, чем с завтраком. Она приняла душ, надела шорты и майку, оставалось лишь вернуться к ребенку на ступенях веранды и ждать, когда появится их приятель Люди́.

Река[1] — широкая и бесцветная — текла в нескольких метрах от виллы. Вдоль реки шла дорога к морю — серому, маслянистому, — разлившемуся вдали среди молочных туманов. Только река и была красивой. Все остальное — нет. Они приехали сюда из-за Люди, которому эта местность нравилась. Это была маленькая деревенька на берегу моря — древнего западного моря — самого могучего, самого знойного и прославленного в истории, на берегах которого еще гремела порой война.

Три дня назад, точнее три дня и четыре ночи, в горах, чуть выше виллы Люди, подорвался юноша-сапер[2].

На следующий день появился мужчина на катере.

Тридцать домов у подножия гор, вдоль реки, отделенные от остального мира грунтовой дорогой в семь километров, обрывавшейся возле моря. Вот что представляло собой это место. Каждый год усилиями Люди тридцать домов заполнялись отдыхающими всех мастей, и все полагали, что им нравится проводить отпуск в таких диких землях. Тридцать домов и проселочная дорога, отсыпанная щебнем на протяжении ста метров, вдоль тридцати домов. Вот что, по его словам, любил Люди, вот что, по его словам, не вызывало противления Жака, — ведь это ни на что не похоже, от всего обособлено и таким и останется, поскольку скалы слишком отвесные, а река совсем близко, — и вот что, по ее словам, ненавидела Сара.

Люди приезжал сюда с женой, Джиной, двенадцать лет. Здесь он с ней и познакомился.

— В мире нет ничего лучше катера, — проговорил ребенок.

Был только один человек, появившийся здесь случайно, не из-за Люди. Как-то утром он притащился сюда на катере.

— Как-нибудь покатаемся, — сказала Сара.

— А когда?

— Скоро.

Ребенок сильно потел. Лето было жарким по всей Европе. Но они терпели зной именно здесь, у подножия гор, стоявших, по мнению Сары, угнетающе близко. Она сказала Люди:

— Уверена, даже на том берегу посвежее.

— Я сюда двенадцать лет приезжаю, а ты ничего здесь не знаешь.

Жако разнице между берегами не задумывался. Для Сары же было очевидным, что на той стороне ночи напролет дует прохладный ветер. Противоположный берег был плоским на протяжении двадцати километров, до самых гор, откуда на следующий день после несчастного случая приехали родители подорвавшегося сапера.

Она сходила за водой и протерла ребенку лоб. Он немного повеселел. Три дня с несчастного случая Сара старалась к нему особо не прикасаться, не целовала. Она уже почти одела его, когда появился Люди. Был двенадцатый час. Жак по-прежнему спал, домработница тоже. С приходом Люди ребенок нашел новое развлечение. Он делал куличики в том месте, где она его мыла.

— Здравствуй, — сказал Люди, — решил зайти.

— Здравствуй, Люди. Тебе лучше разбудить Жака.

Люди подхватил мальчика на руки, куснул за ухо, поставил на землю и отправился в комнату Жака. Войдя, он распахнул ставни.

— Когда же ты собрался купаться, если все еще дрыхнешь?

— Смотри, какая жара.

— Прохладнее, чем вчера, — уверенно воскликнул Люди.

— Когда ты уже прекратишь издеваться над всеми?!

Люди страдал от жары не больше, чем смоковница или река. Разбудив Жака, он пошел поиграть с ребенком. Сара встала и причесалась. Люди рассказывал о катерах, способных развивать такую же скорость, что и машины. Ему тоже очень хотелось прокатиться на катере. Сара вдруг вспомнила, что Люди однажды сказал о ней. С того момента прошла неделя. Жак повторил его слова как-то вечером, когда они спорили. На следующий день произошел несчастный случай в горах. До сегодняшнего утра у нее не было времени обдумать слова Люди. Все из-за этого происшествия и, может быть, из-за появления мужчины на катере.

— Пойдешь с нами купаться? — спросил Люди.

— Не знаю. Они все еще там, в горах?

Два дня и три ночи родители сапера собирали останки. Два дня они упорствовали, полагая, что что-то еще не нашли. И перестали искать лишь вчера вечером. Но они пока не ушли, неизвестно, почему. Танцы были отменены. В коммуне объявлен траур. Все ждали, когда они уедут.

— Я пока не ходил, Джина говорит, они еще здесь. Думаю, они отказываются подписать документы о смерти. Мать упрямится. Ее три дня просят подписать, но она не хочет и слышать об этом.

— И не говорит почему?

— Вроде нет. Почему ты не хочешь пойти с малышом искупаться?

— Очень жарко. Дорога эта дурацкая, ни одного дерева. Видеть ее не могу. Она мне осточертела.

Люди, опустив глаза, закурил.

— Одно дерево, — продолжала Сара, — было на площади. И у того все ветки обрезали. В этой стране терпеть не могут деревья.

— Дерево погибло из-за щебенки, я уже говорил. Как только дорогу отсыпали, оно и засохло.

— Деревья от щебня не гибнут.

— Еще как гибнут. Но я согласен, деревьям здесь плохо. Смоковницы вон растут, оливковые деревья растут, могут приняться лавры, невысокие деревца какие-нибудь, но для всех остальных слишком сухо. Никто в этом не виноват.

Сара промолчала. Проснулся Жак. Он пил холодный кофе на кухне.

— Сейчас допью и пойдем.

— Знаешь, — продолжила Сара, — может, щебень и губит деревья, но тогда не надо было сыпать под самые корни.

— Они не знали. Откуда им знать-то.

Какое-то время оба молчали. Ребенок прислушивался. Его тоже интересовали деревья.

— Я видел того типа на катере, — сказал Люди. — Он все его мыл, мыл — прямо перед отелем.

Сара засмеялась.

— Я правда хотел бы прокатиться, — сказал, посмеиваясь, Люди, — но не один, а с вами. Кстати, мы познакомились. Вчера вечером он заявился играть с нами в шары — просто так, ни с того ни с сего.

— И что? Ты договорился?

— Ну, не все сразу, мы едва познакомились.

— А я, — заявил ребенок, — пойду с ними купаться.

— Нет, — сказала Сара, — не сегодня.

— Почему это? — спросил Люди.

— Слишком жарко.

— Пойду!

— Солнце детям полезно, — сказал Люди, — ничего ему не будет.

— Ладно, я, наверное, слишком преувеличиваю. Иди, если хочешь, делай что тебе нравится.

Сара относилась к Люди как к другу. Во всяком случае, она так считала. Ребенок смотрел на нее с недоверием.

— Иди. Делайте что вам хочется.

На крыльцо вышла домработница. Она протерла глаза и вежливо приветствовала Люди. Мужчины у нее всегда вызывали волнение. Как коты или молоко.

— Здравствуйте, месье Люди.

— Здравствуйте. Как же долго все спят в этом доме!

— На такой жаре глаз не сомкнешь, вот и спишь допоздна.

Она пошла на кухню и налила себе холодного кофе. Жак принимал душ в маленькой ванной в конце коридора. Люди, сидя на ступенях веранды, демонстративно глядел на реку. Сара сидела рядом, закурив сигарету и тоже глядя на реку. Ребенок копошился в траве, пытаясь поймать ящерицу.

— Хорошо он играет? — спросила Сара.

— Да не очень. Мне кажется, он приятный малый. Какой-то… сдержанный, молчаливый, но все же приятный.

Из окна кухни выглянула домработница.

— Что на обед-то сготовить?

— Не знаю, — ответила Сара.

— А кто будет знать?

— Поедим в отеле, — прокричал Жак из ванной, — я здесь обедать не буду.

— Так чего было меня тащить в эту дыру? А он чего? — Домработница показала на ребенка.

— Он поест здесь, — прокричал Жак.

— Нет, я пойду со взрослыми в ресторан.

— Может, возьмем его с нами? — спросил Люди.

Люди любил малыша.

— Нет, — сказал Жак, — хочу поесть спокойно.

— Купите для него телячью печенку и помидоры.

— Телячья печенка, — сказала домработница, — здесь как называется?

— Fegato di vitello, — ответил Люди, засмеявшись.

Люди было легко рассмешить, Жака тоже.

— Я не запомню, — воскликнула домработница. — Вы мне напишите.

— Fegato di vitello, — повторил Люди, — давайте я напишу.

Домработница вышла на веранду, прихватив карандаш и листок бумаги.

— Вы где мясо берете? — спросил Люди.

— Понятия не имею, — ответила Сара.

— В мясной лавке, — сказала домработница. — И, поверьте, там гораздо лучше, чем у этого полоумного, который родителям сапера дал ящик от мыла.

Жак с голым торсом и мокрыми волосами вышел из ванной.

— Они еще здесь?

— Здесь, — ответил Люди. — Думаю, из-за матери. Она не хочет подписывать документы, отец бы все уже подписал, а мать упирается.

— Ужасно, что ее все равно заставят.

Жак посмотрел на Люди, потом на Сару, потом опять на Люди.

— Сходи искупайся, — обратился он к Саре.

— Если пойду, то попозже.

— Тогда мы пошли, — сказал, поднимаясь, Люди.

— Давай с нами, — снова попросил Жак.

До чего же несносными были порой эти привередливые друзья, когда оказывались все вместе, даже по вечерам, когда играли в шары, даже ночью. Впрочем, это не помешало Люди сказать о ней то, что он однажды сказал, а Жаку — допустить это. Она попросила домработницу найти ребенку панаму. Домработница принялась искать. Времени потребовалось порядочно.

— Чем займешься, — спросил Жак, — пока нас не будет?

— Почитаю. Или буду бездельничать.

Повисла пауза.

— Что там с панамой?

— Не могу найти, — сказала домработница. — Думаете, с таким ребенком легко?.. — она спустилась и крикнула мальчику, — куда ты ее засунул?

— Не знаю, — ответил ребенок.

— Ему четыре, — сказал Жак, — это вы должны знать, где его вещи, а не малыш.

— Как мне все это надоело! — воскликнула домработница.

— Слушайте, — сказал Люди, — как вы терпите ее постоянную болтовню? Надоедает же.

— Это Сара, — ответил Жак. — Готова на все, лишь бы она оставила ее в покое…

Сара пошла в дом за панамой. Она отыскала ее очень быстро и надела ребенку на голову.

— Что ж, до встречи! — воскликнул Люди.

Жак не прощался. Мужчины ушли. Когда они скрылись из виду, Саре показалось, что жара стала сильнее. Несколько минут она сидела на ступенях веранды. Она представила, как малыш идет под палящим солнцем, и ей стало страшно. Дети не любят носить панамы и знать не знают о вреде солнца. А Жак и Люди обходились без головных уборов. Сара пыталась об этом не думать, но не получалось. Она взяла лежавшую на столе книгу, которую вроде читала и каждое утро, уходя с виллы, брала с собой. Она начала ее две недели назад, на следующий день после приезда.

Она читала, пока не появилась домработница, собравшаяся за покупками, минут десять. У домработницы несколько дней назад появился поклонник, местный таможенник. Теперь она жаловалась лишь на жару, место ей нравилось.

— Дадите денег?

Сара сходила в дом за деньгами.

— Что будете делать вечером? — осведомилась домработница.

Сара ответила, что пока не знает, еще слишком рано. Вопрос, кому сидеть с ребенком, возникал каждый вечер. Возлюбленный домработницы освобождался лишь ближе к ночи. Все ложились здесь очень поздно, пытаясь насладиться прохладой.

— Я спрашиваю, — сказала домработница, — потому что мне хотелось бы прогуляться.

— Вы ведь уже решили, так чего спрашивать, чем займусь я?

Домработница замялась.

— Так и чем займетесь?

— Останусь дома.

— Я все же переживаю, что вы каждый вечер сидите дома.

— Ничего вы не переживаете.

— Но я ведь рассказывала… Это все из-за увольнительных, ему их дают только по вечерам.

— Сегодня мне, может, и захочется куда-нибудь выбраться.

— Ладно, решим тогда позже.

Она ушла. Сара и Жак относились к ней хорошо, даже привязались. Но не всегда могли справиться с раздражением. Все остальные ее просто не выносили. У домработницы было много любовников, и каждый раз, когда появлялся новый, она становилась невероятно, непостижимо доверчивой. Именно поэтому она им и нравилась, еще им импонировала ее дерзость — несокрушимая, постоянная.

Когда она ушла, Сара вновь принялась за книгу. Дом затих. Сады вокруг были безлюдны: последнюю неделю крестьяне поливали их только по вечерам. И по дороге никто не ездил, лишь автобусы и время от времени какой-нибудь грузовик, ничего не мелькало, только слышался порой шум и клубилась пыль. И еще порой тяжелый приторный утренний воздух тревожило гудение носившихся над цветами шершней. И солнце, задохнувшись в густой дымке, затянувшей все небо, уже не сияло. Нечем было заняться, книга в руках просто плавилась. Истории разваливались на части от тихих и мрачных нападок шершней. Жара давила на сердце. Единственное, что ей противостояло, — неутолимое, первозданное стремление к морю. Сара положила книгу на ступени веранды. Остальные были уже в воде. Или с минуту на минуту должны в нее броситься. Счастливые. Сара затосковала по морю. Затосковала так, что даже не стала запирать двери.

Машина стояла под тростниковым навесом на краю сада. Выезжать было не так-то просто, требовалось время. Но она хорошо водила. Через две минуты она выбралась из-под навеса, а через пять уже очутилась перед отелем. Припарковалась у самой стены, в тени олеандров. Дорога тут превращалась в площадь, посредине высился засохший платан, о котором говорили, мол, щебенка не навредит. Здесь же стоял отель, а возле него — беседка, единственное пространство, где можно отыскать настоящую тень, под ее сводами все и встречались, для туристов это было незаменимое место. Казалось, передохнуть можно лишь тут, и все приходили в беседку по десять раз на день. Сара вошла под навес. Там сидел тот самый мужчина. Они поздоровались. Потом она обогнула отель и, придя к окнам Дианы, крикнула. Диана ответила, что сейчас спустится. Сара обрадовалась, что застала ее. Она больше не думала о словах Люди, все мысли были о море. Она вернулась в тень и села недалеко от мужчины. Появился официант. Она заказала эспрессо.

— Видел тут недавно вашего мужа и сына.

— А вы — не купаетесь?

— Позже. Сначала покатаюсь на катере.

— Ах, да! А на катере ведь прохладнее?

— Прохладнее, да.

— Должно быть, это потрясающе!

Он узнал о ней два дня назад, утром, в этот же час, когда она приехала с виллы. Она все поняла по взгляду.

И два дня, по утрам, в этот час они беседовали подобным образом.

— Это приятно.

Он смотрел на нее, как два дня назад, с удивлением, впрочем, теперь это не скрывая. Они были в беседке одни, и паузы в разговоре показывали, что оба напряжены. Выглядел он лет на тридцать. Приехал один. И у него был прекрасный катер. Никто из отдыхающих еще не поднимался на палубу. Хотя все этого очень хотели, особенно Люди и малыш. Стояла жара, все были в отпуске и жаждали моря, купаний, водных прогулок. Наперекор настроению отдыхающих, дул обжигающий ветер каникул. Мужчина был подвижным, каким-то хрупким, и смуглым, рожденным для моря. На катере он был один. Два дня назад он узнал, что на свете есть Сара. И нынешним утром он все еще старался это постичь.

Было невыносимо жарко, и они оставались в беседке одни. Саре казалось, его зеленые глаза жаждут свободы.

— Если хотите, могу отвезти вас к пляжу на катере.

Он заметил ее два дня назад, но впервые обращался к ней с таким предложением.

— В другой раз, я жду Диану. Или можем взять ее с нами?

— Если хотите, — ответил он, помолчав.

— Но как же Джина? Придется ждать, и окажется совсем поздно. Лучше тогда в другой раз.

— Как здесь все сложно, — произнес он с улыбкой.

— Да, адское место.

— Вы так думаете?

— Иногда да.

Она вспомнила, что ей рассказал Люди.

— А вы вчера вечером играли в шары?

— Да, я пошел прогуляться и Люди пригласил поиграть. Я плохо играю.

— А вам нравится?

— Не особо.

— Ну, это способ свести знакомство.

— Да, это способ.

— Они были вежливы с вами?

— Очень. Когда же поедем на катере?

Пришла Диана, она была в светлом платье. Красивая. Она обняла Сару и поприветствовала мужчину.

— Какая жара! — сказала она.

— Когда? — повторил мужчина.

— Когда хотите.

Она слегка удивилась. Диана ничего не заметила.

— Сегодня вечером?

— Если вы так хотите… Или же завтра утром.

Он встал, взял пляжную сумку и направился прочь.

— Может быть, увидимся с вами на пляже, — сказал он, удаляясь. Он направлялся к катеру.

— О чем это он? — спросила Диана.

— Хотел прокатить нас по морю.

— Было бы очень кстати!

Она обернулась окликнуть его. Сара ее остановила.

Все хотели прокатиться на катере.

— В другой раз.

— Да почему?

— Не знаю, лучше потом.

— Ладно. Кампари?

— Еще слишком рано, попозже.

— Хорошо. Тогда идем? А где малыш, с Жаком?

— Да, с Жаком и Люди, мне не хотелось идти вместе с ними.

Диана торопила ее, зная, что Сара беспокоится за ребенка. Пляж был в десяти минутах, но стояла такая жара, что, если бы не малыш, они бы, вероятно, застряли в отеле. Так было каждое утро. Они уже вставали, когда их окликнула Джина. Джина была почти такой же высокой, как и Люди. Очень красивой и — так же, как Люди, — постоянно переживала, то гневаясь, то пребывая в отчаянии или выражая бурную радость.

— Ты этого Люди случайно не видела?

— Он с Жаком на пляже. Пойдешь купаться?

— Пошли!

— Давайте быстрее, — сказала Сара.

Джина ответила, что сейчас вернется, надо сходить за купальником. Их вилла была метрах в тридцати от отеля, она не спешила. Диана с Сарой вновь сели.

— Не переживай, скоро искупаемся, — сказала Диана, — но я бы все же взяла кампари.

— Нет, если сейчас начнем, то не остановимся.

Они замолчали. Диана смотрела то на мужчину, который уже плыл по реке на катере, то на Сару.

— Странное место, — проговорила Сара.

— Да. Ты выспалась?

— Я мало спала, никто не высыпается, все как пьяные. Но малыш, кажется, спит хорошо.

— Вот и славно, — сказала Диана. Она больше не смотрела на лодку, внимательно изучая Сару, глядя на нее, как глядела на все вокруг, с безжалостным, неутомимым вниманием.

— Что-то не так, — сказала она.

— Да нет, все нормально.

— Все дело в местности? Тебе по-прежнему здесь не нравится?

— Дело не только в местности, всегда есть что-то еще, — ответила Сара с улыбкой.

— Конечно.

— У тебя ведь все точно так же. Я придираюсь к тому, что вокруг, но что это значит по сути?

— А вот и Джина, — сказала Диана, — видимо, они с Люди снова поцапались.

Дорога обжигала ступни сквозь сандалии. Они шли очень быстро. Джина остановилась у бакалейной лавки, владелец которой одолжил мыльный ящик родителям подорвавшегося сапера. Хозяина заменял мальчик. Бакалейщик провел три последних дня со стариками. Двое покупателей как раз об этом судачили. К ним присоединилась Джина.

— Они еще тут. Тут и спят. Ничего страшного, пока нет дождя. Ждут, когда уедут жандармы, такие дела.

— Они успокоятся, — сказала Диана.

Они ушли. У Джины был озабоченный вид.

— Ты снова ходила повидаться со стариками? — спросила Сара.

— Да, — ответила Джина. — А почему ты спрашиваешь?

— Просто. Сама бы я не смогла.

— Ты прям как он, если бы все были такими эгоистами…

— Хорошо, когда есть люди, способные на такое, — сказала Диана, — но я бы предпочла, чтобы это был кто-то другой, а не ты.

Джина пожала плечами.

На пляже собрались все туристы, человек тридцать. Почти все здоровались. Три женщины привлекали внимание, каждая на свой лад. Они почти всегда оставались вместе, и не всем это нравилось. К тому же, Сара и Диана пили по десять кампари в день и были не местными. Джина не пила, но была супругой Люди. Она вызывала множество толков, — оставаясь ни в чем не повинной и ведя себя абсолютно естественно, — и каждый считал себя вправе рассуждать о ее браке.

Жак и Люди были в воде. Жак плыл на спине и не заметил, как они появились. Люди, увидев их, замахал руками. Жак услышал, что он кричит, и тоже принялся звать их. Малыш у подножия скал гонялся за крабами. Он тоже повернулся к ним, затем продолжил свои напряженные поиски. На плечах у него был шарф. Сара пошла к малышу.

— Искать крабов — это прекрасно, но, может, ты искупаешься?

— Да оставь ты его в покое, — сказала Диана.

Джина не откликалась на крики Люди. Диана была права, они поругались. Джина с Люди часто ссорились. Долгая, беспощадная ругань отравляла пляж, ночные часы, весь отпуск. Они пошли переодеться за скалами. Ссоры были из-за мелочей, но портили жизнь. Впрочем, это не мешало Жаку радоваться, что она пришла. Эти двое любили друг друга уже семь лет. Их объединяло желание, такое же, как и в самом начале. Диана ждала Сару. Они вместе спустились со скал. Может, дело было не только в любви. А желание из-за постоянства могло граничить с отчаянием. Кто знает? Джина уже заплыла далеко. Диана и Сара только входили в воду. Диана припустила бегом, Сара шла осторожно.

— Как хорошо, что есть море! — прокричала Диана.

Смеясь, она подмигнула Саре. И уплыла. Сара не так хорошо плавала, чтобы последовать за подругами, она лишь немного проплыла брассом. Затем вернулась к ребенку, который по-прежнему искал крабов на окраине пляжа.

— Пойдем в воду.

— Ты не умеешь плавать.

Она пошла навстречу Жаку, направлявшемуся в их сторону. Проплыла немного брассом, остановилась, проплыла еще. Издалека улыбался Люди. Море заставляло смеяться. Вода так нагрелась, что можно было оставаться в ней часа два. Море здесь не походило ни на какое другое. В этом и заключался главный аргумент тех, кому это место нравилось, Люди и Жака. Несравненное море. Сара легла на спину и замерла. Она научилась этому несколько дней назад. Море проникало в гущу волос, захлестывало воспоминания.

— Смотри, у тебя прекрасно получается, — сказал Жак.

Он уже был возле нее.

— Но у меня не получается заплыть дальше.

— Надо доплыть туда, где не достаешь дна, станет гораздо проще.

— Я не могу.

— Поплыли вместе, я буду рядом.

— Если не чувствую дна, я схожу с ума.

Каждый день было одно и то же.

— Ты просто не хочешь.

Он поплыл обратно. Она вновь легла на спину. Так были видны только горы. А меж ними — белые стены брошенного дома, где подорвался сапер. Сара встала и поискала глазами ребенка. Он вошел в воду и, подняв руки, уверенно двигался ей навстречу. Она, улыбаясь, пошла к нему.

— Я хочу к папе.

Жак возвращался. Сара позвала его, и он направился к ним. Он посадил ребенка на плечи и побежал в море. Люди кричал, что сейчас подплывет. Пляж наполнился детским смехом и возгласами Люди.

Сара вернулась на пляж и расположилась под большим зонтом, чтобы сберечь ощущение свежести после купания. Она сидела, приглядывая за малышом, вдали показался катер. Он притягивал взгляды. Минут десять катер описывал большой круг. Круг был настолько велик, что катер приблизился к линии горизонта, превратившись в точку. Потом он повернул обратно, постепенно увеличиваясь в размерах. Мужчина заглушил мотор, и катер медленно и тихо шел среди купающихся. Мужчина бросил якорь в сотне метров от пляжа и прыгнул в воду. Малыш — Жак уже привел его к берегу, — как и остальные дети, стоя в воде, завороженно глядел на катер. Сара поняла, что мужчина узнал ее сына и взглядом ищет ее у берега. Она помахала ему. Он подошел, весь мокрый, попросил сигарету и закурил.

— Как прекрасно на море! — наконец произнес он.

— Даже не хочется возвращаться.

— Купаться больше не будете?

— Еще немного поплаваю. В воде так хорошо, что устоять невозможно.

Он повернулся к ней.

— А я однажды в море уснул, ну почти.

— У меня так никогда не получится.

— Жаль, такому нельзя научить. Я бы вас научил.

Жак вернулся на берег. Попытавшись заставить малыша плавать, он вновь покатал его на плечах. Затем оставил на пляже неподалеку от Сары, крикнув, чтобы она приглядела, пока он еще немного поплавает. Ребенок смотрел, как отец удаляется, с таким же восторгом, с каким недавно смотрел на катер. Его плавки задрались, обнажив ягодицы. Видя их, Сара всегда смеялась. Мужчина заметил, что она развеселилась, и тоже улыбнулся.

— У вас красивый малыш.

— Наверное, — сказала она с улыбкой, — с тех пор, как он родился, я живу в каком-то безумии.

— Это заметно, — ответил он ласково.

Он посмотрел на нее так же, как недавно в отеле, и Сара опустила глаза.

— Неужели так сильно заметно?

— О, да. Когда вы на него смотрите. Иногда это даже немного… в тягость.

— Я знаю, — засмеялась Сара.

Малыш вернулся к скалам и принялся вновь искать крабов.

— Искупаемся? — спросил мужчина.

— Я не очень хорошо плаваю, но давайте.

Она встала и пошла за ним. Диана уже вернулась, и она попросила ее присмотреть за малышом, пока она плавает. Жак тоже направлялся обратно.

— Еще раз окунешься?

— Я быстро, сейчас вернусь.

Жак смотрел, как они удаляются, в нерешительности, не пойти ли ему с ними, но передумал. Сара немного проплыла рядом с мужчиной, перевернулась на спину и замерла. Она видела только небо и ничего не слышала. Через несколько секунд она заметила, что мужчина склонился над ней. Он стоял совсем рядом. Он что-то сказал, но она не слышала. Он повторил, и по движению губ она поняла, что он говорит ей плыть дальше. Она попыталась проплыть еще немного и незаметно очутилась ближе к открытому морю. Мужчина смотрел на нее, улыбаясь. Он сказал, что у нее хорошо получается. Она остановилась, внезапно поняла, что выплыла к открытому морю.

— Дальше не могу.

— Вы боитесь. Но это не значит, что вы не можете.

— Я боюсь моря.

Он сказал, чтобы она проплыла чуть дальше, но ей не хотелось. Он снова спросил:

— Так что? Когда поедем на катере?

— Может быть, завтра утром?

— Завтра утром.

Она собралась плыть обратно, но он не двигался.

— Позвать кого-то еще?

— Было бы хорошо.

Он улыбнулся и помолчал.

— Хорошо.

Они медленно, бок о бок вернулись обратно. Все уже собрались. Небо, как всегда в этот час, посветлело.

— Сегодня дождя явно не будет, — сказала Диана.

— Наверное, нет, — сказала Джина.

— Мне кажется, все слишком жалуются на жару, — сказал мужчина.

— С таким катером, — сказал Люди, — вы, наверное, от жары не страдаете.

— Если хотите, завтра утром можем отправиться в небольшое плавание.

Люди выглядел растерянно. Он опять был в плохом настроении.

— Или сегодня.

— Лучше завтра, — ответил Люди, — сегодня я думал прогуляться в горах.

Он посмотрел на Джину.

— В горах нечего делать, — сказала Джина.

— Не важно, мне так захотелось. С тех пор, как здесь эти люди, просто нельзя вздохнуть. Мне это не нравится.

— Даже если бы их здесь не было, — вмешалась со смехом Диана, — дышать все равно невозможно.

— Если пойдешь, — сказал Жак, — я с тобой.

— А я — нет, — ответила Джина, — я и так часто бываю в горах.

— Тебя и не заставляют, — сказал Люди.

— И вообще, мне надоело.

— Недавно ты говорила, что обожаешь гулять в горах по жаре, когда гудят пчелы.

— Неправда, по берегу моря, а не в горах.

Люди помолчал, зло улыбнувшись.

— Почему ты так говоришь? — закричал он. — Почему?

— Потому что это правда. — Она рассердилась. — Может, раньше мне нравились прогулки в горах, а теперь не нравятся! Мы что, обязаны любить одно и то же?

Люди не ответил. Он опустил глаза. Жак натянуто улыбался.

— Давайте поговорим о чем-то другом, — вступила Сара.

— Я уже не знаю, — тихо сказал Люди, — что ей нравится.

— Кто хочет кампари? — спросила Диана.

Мужчина и Сара хотели выпить. Люди и Жак ее не услышали.

— Ты — моя жена, — спокойно сказал Люди. — И мне бы хотелось знать, почему тебе больше не нравится гулять со мною в горах, — для меня это важно. Но, если ты не можешь сказать, прошу прощения, давай об этом не будем.

— Мне просто больше не нравится, — ответила Джина. Она заколебалась, потом продолжила: — И люди, которым это нравилось двадцать лет и все еще нравится, вызывают у меня отвращение, отвращение!

— А Америка тоже вызывает у тебя отвращение?

— Я не хочу больше никуда ездить. Я хочу только одного — сдохнуть!

— Пойдем выпьем кампари, — сказала Диана.

Джина послушно поднялась и пошла за Дианой. Сара с мужчиной тоже встали.

— При чем тут Америка? — спросил мужчина.

— Последние пять лет друзья приглашают Люди в Америку. А она не хочет, — Сара улыбнулась. — Не знаю, откуда вы, но здешним нравится ссориться.

Они подошли к бару на другом конце пляжа. Кампари подали прохладным, все выпили по два бокала. Джина взяла один и пила, постоянно морщась. Мужчина отошел к ограде.

— Он с самого утра меня провоцирует, — сказала Джина, — я могла сказать что угодно, кончилось бы все равно одинаково. — Она сползла вдоль барной стойки. — Ох, как же я от него устала!

— Выпей еще, — предложила Диана. — Кампари всегда помогает.

Джина выпила, снова поморщившись.

— Ты же не хочешь, чтобы я из-за него напилась? Это бессмысленно. И не потому, что я уже старая. Если он зайдет слишком далеко и мне это осточертеет, я все брошу, как в двадцать лет. — Она чуть тише добавила: — Никогда нельзя забывать, что в любой момент можно уйти, как будто тебе снова двадцать.

Мужчина вернулся выпить еще бокал. С таким видом, словно спор порядком ему наскучил. Сара подошла к нему.

— Это длится годами.

— Я знаю, это обсуждают по всей деревне.

— При каждой ссоре они думают, что эта — последняя.

И так годами.

— Но когда видишь их вместе, кажется, — не знаю, — что они вместе навечно. — Он допил. Потом посмотрел на нее снова, как в отеле минувшим утром. — А вы на стороне Джины?

— Мы стараемся не искать виновных.

— Это сложно, мы же все-таки не слоны.

— Да, сложно.

— Ну что, завтра прогулка на катере! Поедем, куда захотите.

— Может быть, на ту сторону гор, Люди постоянно твердит о местечке под названием Пунта-Бьянка.

— Куда захотите.

Сара не нашла, что ответить. Она встала и пошла к Диане и Джине.

— Вам то что, — сказала Джина, — вы молодые, можете поменять мужей. А у тебя, — она обратилась к Саре, — у тебя есть это сокровище.

Она показала в сторону малыша, игравшего в море.

Они молчали, глядя, как он играет. Люди и Жак спорили. Женщины не слышали, о чем именно. Люди кричал, а Жак явно пытался его успокоить. Мужчина, по-прежнему в одиночестве у ограды беседки, смотрел на море.

— Я должна проведать их до обеда, — сказала Джина.

Сара и Диана тоже решили пойти. Мужчина сказал, что дождется Люди и Жака. Сара прокричала Жаку, чтобы он отвел малыша к отелю и оставил с домработницей, чтобы ребенок поел. Жаку хотелось пойти в горы, но Люди не желал идти прямо сейчас, и Жак остался. Не успели женщины обойти беседку, как примчался ребенок. Он всем телом прижался к Саре.

— Я с тобой.

— Нельзя. Папа сделает для тебя кораблик. — Она прокричала Жаку: — Сделай ему кораблик.

— Иди сюда, — прокричал Жак.

Малыш не двигался. Мужчина спустился из-под навеса, подошел к Саре и взял малыша за руку. Он вновь посмотрел на Сару, дольше обычного, словно подначивая, — Диана заметила этот взгляд, — и увел малыша к Жаку.

Некоторое время они шли вдоль реки, потом по дороге мимо отеля, потом Джина повернула на крутую тропинку в горы. Был почти полдень. Земляничные деревья гудели от пчел и, как всегда в этот час, в воздухе стоял густой аромат цинерарий. Ветер начинал дуть позже, около двух. И дымка в небе, как каждый день, уже развеивалась, это означало, что дождя сегодня не будет. Жара в горах стояла ужасная. Она вставала здесь со всевластной, беспощадной враждебностью.

— Я боюсь пчел, — сказала Сара.

— Ты всего боишься, — сказала Диана.

— Иди следом за мной, — предложила Джина.

Она посторонилась, пропустив Сару.

— Даже солнца можно бояться, — сказала Диана. — А я и не знала.

— На самом деле, — пробормотала Джина, — ему нужна девчонка, совсем молоденькая, которая будет гордиться, что рядом зрелый мужчина. Я-то слишком хорошо его знаю. И не горжусь, даже наоборот. Лет двадцати. И мне будет спокойно.

— Конечно, — сказала Диана. — Тогда-то жизнь и начнется. А прошлое не будет иметь никакого значения. Ты совсем глупая!

Джина, остановившись, повернулась к Диане.

— Я знаю, но не когда говорю о нем. Тут уж нет!

— Наоборот, — сказала Сара, — особенно, когда говоришь о нем.

— Ничего нет хуже замужества, — заявила Диана.

Джина кивнула, погрузившись в мысли.

— Все дело в том, — пробормотала она, — что мне все еще нравится заниматься любовью.

Ни Диана, ни Сара ей не ответили. Джина шла быстро, подруги и прибившаяся к ним коза за нею не успевали.

— Есть ведь какие-то штуки, не знаю, лекарства, которые избавляют от подобных желаний…

Диана расхохоталась. Джина обернулась, даже не улыбнувшись.

— Вам-то смешно, а я знаю, когда мне разонравится заниматься любовью, я наконец-таки успокоюсь.

— Если вопрос только в этом, — сказала Сара, — ты всегда можешь заниматься этим с другими.

— Нет, я никогда не могла изменять. С другими я не могу. И никогда не могла, даже в молодости, еще с первым мужем.

— Да ты шутишь! — воскликнула Сара.

Джина обернулась. Глаза у нее были восхитительные, зеленые, как цинерарии.

— Если тебе нравится только с одним, значит, тебе в принципе это не нравится, — сказала Сара.

— Вот именно, — сказала Диана.

— Да вы просто шлюхи, — ответила Джина.

— Мне и полсотни было бы мало, — сказала Сара.

— Тебе уж наверное, но не Диане, — продолжила Джина.

— Кому мне изменять? — спросила Диана. — Мне тоже кажется, чтобы делать это с другими, нужно сначала понять, что значит делать это долгое время с одним.

Они пришли к заброшенному дому. Джина наведывалась туда третий день, чуть ли не по два раза за сутки.

Родители сапера, по-прежнему в компании бакалейщика, были еще здесь, они ждали в тени возле стены. Перед ними стоял мыльный ящик, куда они сложили останки. Все, что удалось отыскать. Ящик был плотно закрыт. Сверху стояли бутылка вина, стаканы, рядом лежали хлеб, кусок колбасы и апельсины. Старики сидели прямо на земле, бакалейщик — чуть в стороне. Два таможенника не спускали с ящика глаз, в ожидании, когда родители решатся подписать документы о смерти. Они тоже сидели на земле, среди камней, почерневших от взрыва, в тени у другого конца стены. Они мучились от жары, форма оттенка хаки была застегнута на все пуговицы, под мышками виднелись пятна от пота. Из-под фуражек текло ручьями. На ремнях висели старые карабины. Тень от стены была в этот час столь мала, что все сели рядом, напротив ящика из-под мыла.

Старики приехали с гор на противоположном краю долины. Никто их не знал. Как никто не знал и их сына. Он прибыл с Севера, чтобы обезвредить заряды, и не успел побывать в деревне. Единственное, что о нем знали, — ему было двадцать три. А бакалейщика тут знали все. Это был мужчина лет шестидесяти, овдовевший два года назад. Приятель Люди и Джины. С тех пор, как подорвался сапер, точнее, с тех пор, как приехали его родители, большую часть времени, порой даже ночами, бакалейщик проводил возле заброшенного дома со стариками. Так он чувствовал хоть какую-то перемену. Ему больше не нравилось место, где прошла вся его жизнь — медленная, долгая. Во всяком случае, он так говорил.

— Он сорок пять лет ждал какого-то взрыва, — завидев его, сказала Диана, — и взрыв действительно прогремел.

Это был худой, невысокий человек, весивший, вероятно, чуть больше ребенка. Но когда что-то случалось, глаза его загорались. Ему нравилось быть причастным ко всему на свете, пусть даже к горю.

— Всем здравствуйте! — воскликнула Джина.

Все, включая таможенников, приветствовали ее, лишь старуха молчала. Джина обрушилась на таможенников.

— Вы все еще здесь, за своим дурацким занятием?

— Это ж не мы решаем, — ответил один.

— Тупая у них профессия, — сказал бакалейщик. — Хотя они такие же люди, как все. Ничем не хуже.

— Да знаю я, — ответила Джина.

Женщины сели в тени. Все немного подвинулись. Старуха тоже, она отсела ближе к краю стены. Вероятно, она была старше бакалейщика. Руки ее были перепачканы в крови и земле. Два дня и две ночи они шарили среди камней и крапивы возле заброшенного жилища. Теперь все было сделано. Она отдыхала, дремала почти все время. Руки были до сих пор перепачканы, поскольку воды в горах не было, и она не могла их вымыть.

— Я принесу вам сегодня пасту, — сказала Джина. — Нельзя совсем без горячего. Можно заболеть, а болезнь — это не выход.

Старуха улыбнулась и еле слышно проговорила:

— А у вас… есть дети?

— У меня нет, а у нее есть ребенок. — Она указала на Сару.

— Сколько лет? — тихо спросила старуха.

— Четыре года.

— Какое чудо… — сказала женщина.

Все на нее посмотрели. Бакалейщик глядел на нее три дня, как безумный влюбленный.

— Мне с детьми все понятно, — изрек бакалейщик. — Раньше не понимал, а теперь…

Когда приходил покупатель и спрашивал соль, или что-то еще, например, сигары, — он отвечал: «Соли нет. Мне уже давно с солью все ясно!» Или: «Нет, что вы такое удумали? У меня — сигары? Мне уже давно с сигарами все понятно!» Теперь он продавал только овощи, мясо, раскупалось все быстро. Старый и одинокий, среди пустых полок, он потирал руки от удовольствия. Таково было простое дело всей его жизни. Он и подумать не мог, что однажды вдруг на все плюнет.

— Он тоже хлебнул горя, — сказал старик.

— Он да, уж конечно же, — ответила Джина, но она вовремя спохватилась, — у него тоже случилась беда.

— Да, — ответил бакалейщик, — она лежала мертвая, на прилавке. Смерть — всегда горе, даже после такой отвратительной жизни, какая была у нас.

Один из таможенников, взяв с ящика апельсин, принялся его чистить. Старик протянул еще один апельсин второму таможеннику.

— Возьми, — прокомментировал бакалейщик, — это не помешает нести охрану.

— Вы же понимаете, это не мы решаем…

— А как же гостьи? — тихо спросила старуха.

— Спасибо, — сказала Джина, — мы пообедаем позже.

— Даже не представляю, — почти прошептал бакалейщик, — где еще она могла умереть, если не за прилавком. Она прямо вцепилась в него, бедненькая, бедненькая моя!

Жара стола невероятная. Удушающая. Но не для старика и старухи, не для бакалейщика. Джина не сводила глаз с ящика.

— Нельзя же так, — сказала она совсем тихо, — на такой жаре.

— Да все в порядке, — сказал бакалейщик, — ящик хорошо закрывается. А в щелях полно мыла.

— Да что ж такое! — вспылила Джина. — Они же не могут сидеть вот так две недели!?

Никто не ответил. Таможенники были явно раздражены.

— Повторяю: давайте мы заплатим все пошлины, а вы оставите их в покое.

— Дело ж не только в пошлинах, — ответил таможенник, — вы же прекрасно знаете, нужно подписать акт.

— Да, верно.

Она сказала это, как если бы старухи здесь не было или оформление документов от нее не зависело.

— И правда, про акт я забыла.

— Это обязательно.

— Она не хочет подписывать, — сказал таможенник, — даже, если ей все сюда принесут.

Говорил он вежливо, чутко. Пожилая женщина смотрела и слушала. Не в силах разобраться, почему никак не может подписать бумаги, она смотрела то на Джину, то на таможенников.

— Так вы не хотите подписывать? — спросила Джина.

Женщина качнула головой, нет.

— Если она не хочет, я тоже не буду, — заявил старик, — времени у нас много.

— Она гневается на власти, — сказал таможенник. — Хотя никто здесь не виноват.

— Я ее понимаю, — встрял бакалейщик. — На ее месте я бы тоже ничего не подписывал.

Старуха посмотрела на него, сбитая с толку, глаза у нее покраснели от солнца. Она явно не разумела, что бакалейщик болтает. Как мог он ее понимать?

— Свидетельство, — мягко сказала Диана, — ничего не значит. Это просто листок бумаги.

Старуха, потупившись, не ответила.

Джина гладила ее по руке. Старуха не противилась.

— Вы правы, — сказала Джина.

— Да, полностью, — подтвердила Сара.

Женщину бил озноб. Рот открылся, как будто ей не хватало воздуха. Джина сжала ей руку.

— Но вы ведь не можете оставаться здесь вечно, — сказала она.

— Она гневается на местные власти, — сказал таможенник, — в этом все дело.

Женщина покачала головой, нет. Она снова заплакала.

— Не будем об этом, — сказала Диана.

— А я ее понимаю, — продолжал бакалейщик.

— Она не хочет, — кротко сказал старик, — но и сама не знает, почему так.

— Давайте больше не будем об этом, — сказала Джина.

— Прошло всего-то три дня, — продолжил старик, — вероятно, в этом причина.

— Я извиняюсь, — сказал бакалейщик, — но мне кажется, ей нужно совсем не то, что вы все с благим намерением хотите для нее сделать.

Джина в растерянности посмотрела на бакалейщика.

— Что, надо оставить их здесь на две недели?

— А почему нет? И даже больше, почему нет? Все имеют право переживать страдания так, как у них получается.

Джина не ответила. Люди, Жак и мужчина шли по тропинке. Пока они поднимались, все хранили молчание. Джина по-прежнему держала старуху за руку.

Другой рукой та вытирала нос. Говорил только бакалейщик.

— Я все понимаю, особенно в последние дни. Мне даже кажется, я мог бы понять еще больше. Я словно схожу с ума.

Грусти в нем не было. Завидев шедших по дороге, он замахал рукой. Очевидно, отказ женщины вызывал в нем душевный подъем.

— Здравствуйте, — сказали Жак и Люди.

Приезжий мужчина оказался здесь в первый раз, он помахал рукой. Как и все, он глядел на старуху. Та его не увидела.

— Она по-прежнему не хочет подписывать документы, — сказал бакалейщик.

Таможенники посмотрели на него осуждающе. А у старухи во взгляде мелькнула как будто улыбка, словно речь шла о чужой истории, к которой она сама не причастна.

— Вот и правильно, — сказал ей Жак очень мягко.

Они сели в тени возле стены. Женщина еще немного подвинулась. Тень была в этот час совсем узкой, и все сидели, прижавшись друг к другу. Они беседовали о том о сем, чтобы не вспоминать о бумагах. Женщина задремала. Должно быть, она всю жизнь прожила возле моря. Ее собственный запах выветрился. От нее пахло обжигающим прибрежным песком, усеянным мертвым лишайником.

Мужчина, немного бледный, смотрел на нее, потом на ящик. Он прижимался ногой к ноге Сары.

— А что будет, — тихо вступил Люди, который больше не злился, — когда начнутся дожди? Нельзя же превратиться в камень. Рано или поздно придется действовать.

Женщина пробудилась. Она повела рукой в знак покорности и полного безразличия.

— Кто ж знает? — спросил бакалейщик.

— Нет, — сказал Люди, — так нельзя.

— Решим, — ответил старик, — когда начнутся дожди. Если она не хочет подписывать, я тоже не буду.

Он обращался к жене. Она опустила глаза. Она преисполнилась невероятного могущества, выражавшегося в отказе, непонимании. Вероятно, она решила ничего больше не знать, как другие решают знать все. Разницы не было. При взгляде на нее возникали мысли о море.

— Она здесь приходит в себя, — проговорил старик. — Ей не хочется двигаться. Если она подпишет, придется двигаться дальше, а ей не хочется.

Жак не сводил с нее глаз, будто перед ним предстала сама красота. Люди и мужчина тоже смотрели.

— Я лично думаю, она никогда не подпишет, — сказал таможенник. Он шепотом обратился к Люди: — Вы не могли бы отыскать внизу начальника и все ему объяснить?

Но говорить среди молчаливых гор шепотом было бессмысленно. Звук прошелестел, словно эхо в морской раковине. Бакалейщик услышал.

— Ничего не получится, — сказал он. — Он не поймет. Не стоит и утруждаться.

— Я тоже думаю, что не стоит, — согласился второй таможенник.

— А если вместе пойдем, — сказал Жак, — Люди и я?

— Не выйдет, — сказал бакалейщик. — Он не поймет, в уставе об этом не говорится. Расценит как помешательство или провокацию.

— Не тревожьтесь, — сказал старик. — Там видно будет. Завтра, послезавтра… Время покажет. — Он вновь обращался к жене. Она снова дремала и его не услышала. — Они ничего не могут нам сделать, убить нас не могут, поскольку мы еще ничего не подписывали.

Все повернулись к таможенникам. Те молчали.

— Что они могут сделать? — спросила Джина. — Скажите!

— Могут помешать унести ящик, — ответил таможенник глухо.

Старуха проснулась. Тело у нее затекло, вырвался тихий стон.

— Нет, не могут.

— Не могут, — сказала Диана, — и хватит уже с этими документами.

— Да, хватит, — сказал Жак.

В горах было множество пчел, мух и других насекомых. Приходилось постоянно отмахиваться. Старик еще отгонял их время от времени, но старуха уже не обращала внимания. Ее руки и лоб были ими усеяны. Она снова заплакала, вздрагивая, уже без слез. Джина опять взяла ее за руку.

— Ну а что с пастой, — сказала она наконец, — вам больше нравится с мясом или с вонголе?

Старик, кажется, был смущен, даже обеспокоен.

— Если хотите вонголе, она готова, я сразу пришлю.

— Все любят вонголе! — сказал бакалейщик.

— Нет, — заспорил таможенник, — все любят с мясом.

Я моллюсков терпеть не могу.

— Вот и славно, — сказала Джина. — Значит, решили?

— Не стоит, — сказала старуха, потом спохватилась и указала на мужа, — или совсем немножко для него, если не затруднит.

— Сейчас сама же и принесу, — ответила Джина, — и еще вина.

Она встала. Остальные сидели и смотрели на старуху, будто парализованные. Старуха видела, что Джина встала, и сделала над собой усилие.

— А ребенок, о котором вы говорили, — мальчик? — спросила она у всех сразу.

— Да, — сказал Жак.

Она задумалась. Все молчали. Но она больше ничего не сказала.

— Вы француз? — спросил старик.

— Да, — ответил Жак, — из Парижа.

— А супруга?

— Англичанка. Из Лондона.

— Я итальянец, — сказал старик, — а она — испанка. Из Сарагосы.

Бакалейщик повернулся к мужчине. Мужчина сказал:

— Я тоже француз.

— Однажды, — вспомнил старик, — он ездил в Марсель на три дня, к родственникам.

— Какое чудо, — сказала старуха, вся в своих мыслях. Она опять задремала.

Солнце уже подбиралось к ногам. Оно обжигало. Было слышно, как жужжат мухи.

— Может, она больна, если спит так все время, — прошептала Джина.

— Нет, — ответил старик. — Просто очень устала.

Они встали. Люди спросил бакалейщика, пойдет ли он с ними. Бакалейщик замялся. Джина подбодрила его, чтобы он остался.

— Сиди спокойно, пасты на троих хватит, поешь лучше здесь, — она повернулась к таможенникам, — а вам — ни кусочка.

— Мы и не просили. Если бы наша воля… да сами знаете.

— Молодые — все глупые, — сказал бакалейщик, — все поголовно. Воображение приходит с годами, все думают, что наоборот, но нет.

— Я не буду делиться с таможенниками, — добавила Джина, — это не в моих правилах.

— Всем пока! — воскликнул Люди.

Они ушли. Вид у Люди был озабоченный, но не злой.

— Ты же не отдашь им всю пасту?

— Посмотрим, — ответила Джина.

Люди, раздосадованный, остановился. Залитый солнцем, жестикулирующий, он чем-то напоминал коня. Он всегда будет смахивать на коня.

— Так нельзя, ты же не отдашь сразу все!

— Если захочу, то отдам. А ты можешь поесть в отеле.

— Я обожаю вонголе, — пояснил Люди Жаку, — поэтому она и хочет отдать все старикам.

Джина молчала. Она взяла Сару под руку, стараясь поскорее вернуться. Мужчина шел позади с Дианой.

— Могу поклясться, решила отдать всю пасту прямо сейчас, потому что знает, как я обожаю вонголе, она внезапно об этом вспомнила, — продолжил Люди.

— Точно, — сказал Жак, засмеявшись.

Джина высвободила руку и шла, насвистывая. Внезапно она припустила бегом, объявив, что хочет побыстрее вернуться с пастой. Тропинка стала совсем узкой. Подул бриз, солнце палило, жара была, словно в печке. Мужчина шел позади Сары. Люди говорил Жаку, как жалеет, что женился на женщине, не слышащей просьб. Жак, как всегда, слушал. Сара слышала все, что они говорят. Мужчина, закурив, шел позади нее. Дойдя до отеля, Жак заказал несколько бокалов кампари. Люди опрокинул свой моментально.

— Носится со всеми стариками подряд, надоело, — сказал Люди.

Он выпалил это, завидев Джину, уже возвращавшуюся из дома.

— Что он сказал?

— Что он без ума от пасты вонголе, — ответила Диана.

— Завтра приготовлю еще, — сказала Джина, — а эта — не для тебя.

— Я говорил не это, — запротестовал Люди, — я говорил, мне не нравится, что ты носишься со стариками.

— Так, хочешь продолжить? — садясь, уточнила Джина.

— Лучше бы ты мне изменила, — сказал Люди.

— Кампари, — сказала Диана, — просто волшебный!

— Да, — согласился мужчина, — мне все больше нравится.

Все, кроме Люди, взяли еще по бокалу.

— Нет, я домой, — сказал он, — съем пасту до того, как она отдаст ее этим старым придуркам.

— Не думай об этом, — посоветовала Сара.

— Не уверен, что я смогу.

— Все-таки утомительно жить с детьми, — сказала Диана, — детство прекрасно, но в конце концов надоедает.

Люди усмехнулся, но Диана говорила серьезно. Он ушел, и Джина последовала за ним. Когда они были уже у дверей, из дома вышли малыш с домработницей. Малыш бросился через залитую солнцем площадь к родителям.

— Как вы там оказались? — спросила Сара.

— Дома он не хотел обедать, просился к мадам Люди. Раз уж вы ему все дозволяете, я решила не спорить.

От ребенка пахло моллюсками.

— Он что, ел пасту вонголе? — спросила она домработницу.

Все засмеялись. Диана пила уже третий кампари. Сара второй. Жак — тоже третий, сравняв счет с Дианой и тем мужчиной.

— Да, вроде были ракушки какие-то, — ответила домработница. — Ел, как поросенок.

— Ты ел, как поросенок? — спросил Жак, улыбаясь.

— Его надо отругать, всю скатерть заляпал.

— И правильно сделал, — сказала Диана, — в следующий раз не будут стелить скатерть. Скатерть в таких местах — безумие.

— Это месье Люди настаивает, но поросенок все равно ее замарал.

Сара, вдруг заинтересовавшись, взглянула на домработницу. Она все еще обнимала ребенка.

— Вы и правда — сказала Диана, — его терпеть не можете.

Она сказала это без возмущения, скорее, с любопытством. Домработница это поняла.

— Дело не в этом, мадам Диана, он просто никогда, никогда не слушается!

— Ему и пяти нет, — сказала Сара.

— Да это неважно, если вы всегда будете его так баловать, получится хулиган. Я вам говорю.

— Ну, если вы так считаете, — сказала Диана, — надо прислушаться.

— Я знаю что говорю, хулиган, ничего хорошего.

Сара посмотрела на мальчика. Он слушал домработницу очень внимательно. Он тоже старался понять, о чем она. Но что можно было прочесть по этим губам, уже обо всем забывшим, по гладким щекам, перепачканным в соусе, по волосам, пахнущим солнцем, по глазам, в которых уже плясал гнев, неистовый и свободный, как море. Раскрасневшись, он высвободился из объятий и повернулся к домработнице.

— Не хочу ее больше! Она самая злая на свете!

Домработница запнулась, затем, не сводя с него глаз, стала отшучиваться.

— На самом-то деле, — сказала Сара, — вы ладите.

— Нет, — сказала Диана.

— Я могу на часик уйти? — осведомилась домработница.

— Идите, — ответила Сара. — Зачем каждый раз спрашивать?

— Давайте, — сказал Жак. — Ваш идиот-таможенник все еще там.

— Вот как?! Не глупее вас будет!

Диана рассмеялась, Жак тоже. Мужчина и Сара за ними.

— Вот и нет, — сказал Жак, — гораздо глупее.

— Не по своей же воле он там сидит, это старая сумасшедшая не желает подписывать документы. Он лишь выполняет свой долг.

— Да меня уже достали те, кто выполняет свой долг! — взбеленился Жак. — Идите уже! Бакалейщик переведет вам, как будет «Люблю тебя, мой красавчик!»

— Бакалейщик заделался переводчиком? — засмеялась Диана.

— А как вы хотели?! — парировала, тоже смеясь, домработница. Раскрасневшись, она ушла. Но, сделав несколько шагов, ненадолго вернулась. Она уже не смеялась и решительно заявила Жаку: — Никуда с вами больше не поеду!

Малыш успел укрыться в отеле и прибежал обратно с конфетами. Жак, Сара и Диана стали обедать. Мужчина сел за столик и тоже принялся за обед.

— От нее нужно избавиться, — сказала Диана, — эту женщину оставлять нельзя.

— Да она не так уж меня раздражает, — сказала Сара, — это для малыша, она с ним лучше справляется. И в ней нет ни грамма низкопоклонства, мне это нравится.

— Верно, — согласился Жак, — но мы не можем ее оставить.

— Она не была такой, когда к нам пришла. Она сильно изменилась и говорит, что это мы виноваты.

— И все же, — сказала Диана, — надо ее заменить.

— Лично я бы ее оставила. Я устала искать домработниц.

— А от чего ты не устала? — спросил Жак. — Я тоже могу поискать.

Оба рассмеялись.

— Что в этой стране хорошего, — поспешно сказала Диана, — так это вино. Но нужно пить охлажденным. В отеле оно всегда теплое.

— Посмотрим, — сказал Жак, — не стоит портить себе жизнь, — он с улыбкой повернулся к Диане, — но что касается вина, это правда. Не знаю, на что готов, чтобы вино подали охлажденным.

Малыш посреди обеда заснул, положив голову на стол. Сара отнесла его на сиденье автомобиля. Когда она вернулась, Диана напомнила о мужчине.

— Может, позвать его выпить кофе?

Жак согласился. Мужчина присоединился к ним. Они говорили о жаре, о море, о новой войне. Они спорили обо всем, кроме жары и моря. Сара и Жак скоро ушли из-за малыша. Не будя его, они вернулись домой. Как обычно, Сара легла с ним рядом. Она думала о том, как плохо здесь детям, и мечтала о таком отпуске, когда малыш будет засыпать на чудесном прохладном воздухе. Казалось, вскоре начнется дождь, может быть, ближе к вечеру. Надеясь на это, она заснула.

II

Когда она проснулась, небо совсем прояснилось.

Она проспала всего час. Осторожно встала, чтобы не разбудить ребенка, который по-прежнему сладко спал. Домработница пока не вернулась. Жак тоже еще спал. С тех пор, как ушла домработница, минуло уже два часа. Наверное, я должна сменить домработницу, вспомнила она. Но, как и всякий раз, сказала себе, что, может быть, пока не стоит, может быть, они с Жаком расстанутся, когда ты одна, домработница не нужна. Она направилась в сад и села на ступени веранды. Рыбаки из соседнего дома уже вышли в путь. Идя друг за другом, они несли к лодкам сети, шесты и весла. Поднялся бриз. Он будет дуть до зари. Ветер, конечно, был жаркий, но он сушил пот, и во второй половине дня жизнь была терпимее. Возле острова, слева, одинокий рыбак забрасывал сеть. Он выбирал ее очень медленно, вращаясь вокруг собственной оси, как балерина, а потом снова кидал в воду — сеть расправлялась, становилась огромной по сравнению с человеком. Потом он опять ее выбирал, не спеша, с тем же умом, с той же сноровкой. В третий раз он поймал несколько рыб. Они сверкали на солнце. Саре вспомнились другие рыбаки, бросавшие сети меж заболоченных устьев в серые воды рек, когда все вокруг полнилось обезьяньим криком, они делали это так же спокойно, так же безукоризненно. Требовалось лишь немного собраться, и она вновь слышала обезьяньи вопли в мангровых зарослях, перемежавшиеся рокотом моря и скрипом пальм, оголенных ветрами. Они были вдвоем с братом, охотились с лодки на мандаринок. Брат умер.

Вот так должна протекать жизнь. Сара была в этом убеждена и всем сердцем хотела к такому вернуться.

Мужчина поймал еще несколько рыб. Брат умер, а вместе с ним умерло детство. Это должно было длиться всегда, при любых обстоятельствах, верила Сара.

Жак проснулся. Она слышала, что он пошел в ванную. Пора было и ей привести себя в порядок, побыть немного с ребенком, пойти в отель за Дианой, Люди и Джиной. Они решили чем-то заняться вместе во второй половине дня, она не могла припомнить чем именно — на каком пляже? — но о чем-то они договаривались. Мысль сходить в отель всегда ей нравилась. Она бы предпочла жить в отеле, а не здесь, в доме. Саре уже не хотелось иметь дом или квартиру, делить жизнь с мужчиной. В молодости она этого хотела. Теперь же, когда пришло, как она полагала, время стареть, она бы предпочла, чтобы это было иначе и в другом месте, например, в отеле, где все обезличено. На крыльце появился Жак. Он ел виноград. Он сразу же заметил вдалеке рыбака.

— Поймал что-нибудь?

— Что-то ловит, но не всегда. Раза два было.

— Какая жара, свихнуться можно!

Желание жить в отеле никак не соотносилось с ее чувствами к Жаку, оно касалось только ее самой и ее собственной жизни, она думала об этом уже несколько лет. Не только о том, что уже пришла старость и она хотела бы провести ее где-то еще, вдали от Жака, — Сара до сих пор полагала, что любовь как таковая стареть не способна, — она страстно желала, чтобы никто больше не страдал от ее тяжелого нрава. В отеле бы никто не страдал. Там ее сложный характер смог бы раскрыться лучше всего. Жак был полностью поглощен видом рыбалки.

— Как бы мне хотелось половить самому!

Характеры у всех разные, бывает, что с человеком сложно. И иногда хочется, чтобы он как-то себя проявил. Отель для этого — идеальное место.

— Пора к остальным, — сказал Жак. — Мы договорились встретиться на большом пляже.

— Она пока не вернулась, а малыш еще спит. Я не могу.

— Так возьмем его с собой, чего проще? Пойдем!

— Могу разок посидеть и на маленьком пляже.

— Да ну, вечером лучше всего на большом!

Он вновь посмотрел на рыбака, достававшего из сетей рыбу.

— Мне так нравится, когда мы купаемся вместе!

— Это потому что я так хорошо плаваю.

— Ну и что в этом такого? У тебя все получится… Я вот думаю, чего тот на одном месте стоит, — он показал на другого рыбака, чуть левее, — уже четыре раза вытаскивал сеть, а она все пустая.

— А ты его поучи.

Жак помолчал, потом спросил:

— Ну, что случилось?

— Не надо было спать после обеда.

— Что с тобой? — с нежностью спросил он.

— Ничего. Мне не нравится это место. Ужасный отпуск.

— Неправда. Отпуск получается ровно таким, каким мы хотим. Ты столько пережила, как же не понимаешь? — Он подошел. — Ты просто хочешь, чтобы он был ужасным.

— Может, и так.

— И ты хочешь, чтобы был виноват я, чтобы был виноват Люди. Но признаться себе в этом не можешь. — Он сел рядом. — Почему ты так настаиваешь, что отпуск ужасный?

Сара смотрела на реку. Рыбак вытаскивал из сетей рыбу. Жак это видел.

— Почему?

— Не знаю.

— Не знаешь или не хочешь знать?

— Мне кажется, нужно лет десять, чтоб объяснить.

— Я знаю. Ты можешь так жить месяцами, даже не задумываясь.

— Я не выношу жару.

— Я знаю, Люди тоже не выносит.

— Иногда я чувствую, что Люди мне больше не нравится.

— Если для этого хватило, чтобы он в гневе сказал о тебе то же самое, значит, он никогда тебе и не нравился.

— Откуда я знаю? Может, и не нравился.

Он обнял ее и поднял на руки.

— Ну, прошу тебя.

— Хорошо, я пойду.

Она высвободилась и направилась в ванную. Он снова ее поймал.

— Ты скучаешь? В этом все дело?

Она не ответила.

— Все дело в этом, или есть что-то еще?

— Да, я скучаю.

— Ну, я тоже скучаю. А по чему ты скучаешь?

Она выпрямилась и попыталась улыбнуться.

— Сама не знаю, может быть, по мужчине, который не принял бы того, что сказал обо мне Люди.

— Ну что теперь делать? — спросил он после паузы.

— Было бы хорошо узнать, почему же так вышло.

— Это все отговорки. Ты лжешь. — Он говорил для себя, не ожидая ответа. — Люди был в дурном настроении и брякнул, а я, не подумав, сказал тебе. Это ничего не значит. И ты это прекрасно знаешь.

— Не всегда. Иногда достаточно какой-нибудь мелочи, чтобы я об этом забыла.

— Бывают моменты, когда хочется, чтобы все было точно и ясно, разве не так?

— Вероятно.

Он прижал ее к себе и поцеловал.

— Мне не нравится, когда приходится гадать, что у других на уме. Если тебе в этом не помогают…

— А зачем каждый раз допытываться, почему кто-то грустит?

— Если я вдруг перестану интересоваться такими вещами, это будет означать, что я тебя разлюбил.

Она высвободилась из объятий и, улыбаясь, спросила:

— Что ты сказал?

— Только что?

— Да.

Он немного поколебался.

— Ничего нового. Просто я тебе надоел. — Он засмеялся. Она тоже стала смеяться. — А ты надоела мне. Что с этим сделаешь? — Он вновь ее обнял. — И, если б случилось что-то еще, неужели ты думаешь, я снова был бы таким кретином и все тебе выложил?

— Я же не все о тебе знаю.

Он несколько минут молчал, обнимая ее и наблюдая, как рыбаки забрасывают вновь сети.

— Пошли. Люди ждет.

Он отпустил ее и показал на рыбака слева.

— Он что-то поймал.

В сетях было много сверкающей голубой рыбы.

— Видишь, — сказала Сара, — он знал что делает.

— Целый косяк! — Жак немного тише добавил: — Как бы мне хотелось порыбачить на этой реке… Жаль, Люди это не нравится.

— Это не повод, чтоб не рыбачить.

Весь улов оказался в лодке, и Жак отвлекся.

— Пошли. — Он немного поколебался, затем продолжил. — Во-первых, тебе не так уж все надоело, как кажется, и даже я. Во-вторых, если мы действительно решим разойтись, не стоит портить друг другу жизнь.

— Ты, несомненно, человек жизнерадостный.

— Ты абсолютно права.

Он пошел в дом и, разбудив ребенка, вынес его на улицу. Они омыли его прохладной водой.

— Не люблю, когда он подолгу спит, — сказал Жак, — он становится вялым. А вялым он мне нравится меньше.

— А мне — больше.

Малыш слушал их с безразличием. Жак заговорил с ним о ящерицах, и он сразу же оживился. Сара пошла принять душ и переодеться. Она выбрала шорты и белую блузку. Жак крикнул, чтобы она как следует причесалась. Причесалась она старательно, сегодня она и так сделала бы прическу. Когда она вышла из ванной, домработница уже вернулась.

— А вот и я! Я вам нужна?

— Нет, — ответила Сара, — мы на большой пляж. Что нового в горах?

— Ничего. В пять часов пришла смена, и я отправилась вниз. Зря, как вижу, если вы все уходите.

— Нет, но вы опоздали на целый час.

— А что б стряслось, если б опоздала на десять? Делать-то все равно нечего!

— Если бы мы не решили отправиться на большой пляж, — сказал Жак, — вы бы понадобились, чтобы посидеть с малышом. Она по-прежнему не хочет подписывать?

— Нет. И там еще торчит этот тип — бакалейщик, который науськивает ее не подписывать. Можете говорить что угодно, но он просто трехнутый.

— А он говорит, почему она не должна подписывать?

— Он просто талдычит, что все понимает и на ее месте сам поступил бы так же. Кстати, а как бы я поступила на месте их шефа, как бы я их заставила, как…

— И как? — спросил Жак. Он побледнел от гнева.

— Не знаю, — ответила домработница, тон Жака ее испугал, — я бы сделала так, что ящик, значит, как будто украли. Вы же не думаете, что охранники там балдеют от счастья!

— Вы говорите страшные вещи, — сказала Сара, — иногда можно подумать, что вы просто чудовище.

Домработница посмотрела на нее с беспокойством, но быстро оправилась:

— Не люблю я всяких особенных, от них ничего ведь не требуется, просто ведите себя, как все. Тоже мне повод когда случилось такое несчастье…

— Вы просто глупы, — сказал Жак. — Она всю жизнь поступала, как остальные, целых шестьдесят лет старалась, как только могла, трудилась, повторяя за всеми прочими, а теперь ей вдруг расхотелось! Имеет она такое право или нет?

— Я не знаю, — промямлила домработница. — Но, все-таки, это не повод.

— Идите вы со своими таможенниками, и оставьте нас в покое хотя бы до ужина!

— Чтобы я еще раз поехала в такую дыру с хозяевами, — взвилась домработница, — не имея ни шиша, чтоб вернуться! Ну уж нет! Что ж за дерьмо-то такое! Никому ведь не скажешь! Ведь так я и знала!

— Ладно, — сказал Жак примирительно, — таможен- ник-то хоть ласковый?

— По-французски ни слова не понимает, и что мне с таким потом делать?

Домработница вошла в дом, и они отправились вдоль реки. Рыбак был еще здесь, он неутомимо забрасывал сеть. Вытащив ее, отплывал на веслах метров на пять и снова бросал. Жак остановился понаблюдать. Но они это не обсуждали.

— А она ведь права, — улыбаясь, сказала Сара, — должно быть, странно находиться здесь вместе с нами, почти взаперти.

— Конечно, она почти всегда все правильно говорит. Кроме тех случаев, когда строит из себя мещанку, как с родителями сапера. В принципе, мы все, — он улыбнулся, — находимся взаперти друг с другом. — Он вновь ее обнял. Они заговорили о рыбаке, о ловле. — И все же, мне бы хотелось разок половить. Можно порыбачить вместе с Люди, среди скал Пунта-Бьянка.

— Люди не любит рыбалку, можем вдвоем. Не знаю, я бы поудила у реки, не у моря.

— Я бы тоже, но для ловли в реке нужно разрешение. Мне тоже больше нравятся реки. У реки можно просто ждать, а море — там все по-другому.

— А я, — перебил ребенок, — я бы хотел поудить в море с катера. Вместе с папой, с Люди, без мамы.

— Он меня не очень-то жалует.

— Мне нравится тот месье, — продолжил малыш, — даже очень, и катер у него красивый.

— Какой же он глупый! — произнес Жак. — Если он тебе нравится, ты нам больше не нравишься.

— Почему? — удивился малыш.

— Почему? — удивилась Сара.

— Потому.

Дома у Люди никого не было. В отеле тоже. Катера у пристани они не нашли.

Они ждали паром, который был сейчас у другого берега. Небо снова заволокло, и туристы рядом судачили о дожде. С юга по-прежнему дул легкий бриз. Малыш спустился к реке, Сара пошла за ним. Жак болтал с домработницей Джины, красивой девушкой лет двадцати. Сара заметила, что она ему нравилась. Вскоре пришел паром. Переправа длилась недолго. На пароме плыли два молодых человека, жаловавшихся, что они приехали сюда развлечься, а последние два дня танцев не было. Паромщик объяснил, что в горах человек подорвался на мине, вон там, за отелем, где белые стены между смоковниц. Но молодые люди уже все знали.

— А что, если они останутся здесь на неделю? Всю неделю танцев не будет?

— С этого вечера танцы возобновят, — сказал старый паромщик. — Начальник таможни распорядился. Я даже не знаю… Это ничего не меняет, люди все равно страдают, думают о своем горе.

— А что из себя представляет этот начальник? — спросил Жак.

— Я не так уж хорошо его знаю. Он сторонится молодых. Не особенно разговорчив. Серьезно относится к делу, говорят, хороший начальник.

— Таможня — это призвание, — сказал Жак. Он повернулся к Саре. — Еще бы, обнаружить на дне лодки пятьдесят пачек Camel!

— Всякое бывает, попадают и сигареты, а иногда кьянти или лодочный двигатель, какая-то мелочь…

— Прибыльное призвание, — сказала Сара.

Молодые люди запели. Паром причалил. Жак поболтал немного со стариком, потом Сара и Жак направились к пляжу. На этой стороне было оживленно, сюда вело много дорог, в семи километрах от берега проходила национальная магистраль. Подобно смерчам, оставляя облака пыли, проносились порой мотоциклы. Пыль покрывала сады и фруктовые заросли по обеим сторонам от дороги. Они остановились выпить кампари возле небольшого бара прямо у пляжа.

Сюда съехались все, включая мужчину, чей катер стоял на якоре совсем близко, и туристов с другого берега. Пляж был огромным, он начинался в противоположном конце низины, у подножия гор, и до самой реки — километров пять — был абсолютно ровным. Вдалеке группками сидели туристы. Люди помчался к ним, как всегда, чем-то напоминая коня. Он взял Сару за руку.

— Ты очень красивая.

— Со мной иногда случается.

Малыш ухватился за шорты Люди. Отпустив Сару, тот посадил ребенка на плечи:

— Этот малыш так мне нравится, что однажды я его съем!

— Миленький мой Люди, — проговорил малыш.

— Вы — глупые, опять все проспали! Впрочем, чему удивляться? Мы все про вас уже поняли и больше не ждем.

— Там был рыбак, — сказал малыш, — я хочу рыбу!

— А почему тебе нравятся рыбы?

— Не знаю. Рыб я люблю даже сильней, чем тебя.

— Ах ты, негодник! Я передам рыбам, что ты негодник. Я ведь с ними дружу и могу им все расказать.

— Неправда.

— Здесь этот Жан, — сказал Жак.

— Ну да, — сказал Люди, — забыл тебе сказать, мы приехали с ним на катере — Джина, Диана и я.

— Должно быть, он страшно доволен, — сказал Жак, — он ведь этого и хотел. И как, понравилось?

— Просто невероятно, — он повернулся к Жаку, — и, ты знаешь, он очень приятный тип. Первые дни я боялся, думал, он начнет приставать с вопросами, но нет, ни о чем не спрашивал.

— Может, и приятный, но катер вызывает у меня отвращение.

— Он прекрасно им управляет, ты даже не представляешь! Не знаю почему, но мне кажется, он как раз для Дианы. Меня вчера осенило. Он ей очень подходит.

— Ошибаешься.

— Почему нет? На время отпуска, скажем? Для такой, как Диана, отпуск без мужчины — просто тоска.

— Не спорю, конечно, немного тоскливо, но у них ничего не получится. — Он собрался сказать что-то еще, но смолчал. — Вот увидишь. Лучше скажи, что там с пастой?

— Отдала все, до последней ракушки. Я дрался, чтобы оставила мне хотя бы две штуки. И все же она мне нравится, даже когда я ее ненавижу.

— Понимаю.

— Даже когда хочется ее придушить. На катере она и вида не показала, хотя была очень рада. И такая красивая, такие глаза!

— Вот и хорошо, если ей понравилось, — сказала Сара.

— Она ведь не обманщица, но обмануть может, — продолжал Люди.

— Все могут обмануть — сказал Жак, — к счастью.

— И она ведь не злая, но может рассвирепеть, — не унимался Люди. — Это так странно.

— А что ты ел? — спросил Жак.

— Какую-то ерунду, кабачок на гриле, — ответил он с грустью, — все думал о пасте.

— Когда дело касается еды, ты такой зануда, — сказала Сара.

— Когда я перестану думать о еде, я перестану работать. — Он натянуто засмеялся.

— И все-таки, — сказал Жак, — ты слишком уж поглощен подобными мыслями. Слишком, Люди. Я не говорю, что не нужно думать о еде. Я сам не понимаю людей, которые суют в рот что попало, но ты…

— Но еда — это символ, — запротестовал Люди.

— Разумеется. Но не всегда, — он засмеялся, и Люди тоже.

— Диана там с Жаном, — сказала Сара.

Жак повернулся к Саре, он улыбался.

— Ты тоже хочешь, чтобы они переспали?

— Я хочу, чтобы она переспала уже с кем угодно.

— Дружба — это прекрасно, но, честно говоря, я тоже на это надеюсь.

— Она так вкусно готовит, — продолжил Люди, — это из-за нее я такой стал. Теперь мне попросту крышка. Жрать люблю, как незнамо что.

Джина купалась в море, довольно далеко, вместе с двумя женщинами из отеля. Туристы болтали или играли в мяч. Было много детей, у каждой пары, как минимум, по ребенку. Малыш бегом присоединился к остальным детям. Все они были нагишом, выстроились вдоль берега в ожидании, когда волны утихнут, что случалось по вечерам, на закате, когда солнце касалось вершин. Джина крикнула, чтобы Сара плыла к ней. Но она заплыла чересчур далеко, и Сара присоединилась к Диане. Диана уже искупалась. Она лежала в купальнике возле Жана. Он тоже уже искупался. Должно быть, они плавали вместе.

— Быстренько искупаюсь и вернусь, — сказала Сара.

Она сняла блузку и шорты. Люди с Жаком плыли среди волн. Она медленно вступила в воду. Люди, крича, показывал, что ему холодно. Он единственный говорил, что море холодное. Эта мысль мелькнула у нее в голове, пока она на него смотрела. Вопреки тому, что утверждал Люди, с заходом солнца море становилось все жарче. Она недолго поплавала с Жаком, потом легла на спину и замерла. Жак, опустив голову, поплыл дальше. Она вернулась к Диане. Вытерлась, но купальник оставила, чтобы подольше чувствовать свежесть моря. Жан, улыбаясь, смотрел, как она вытирается. По его взгляду она поняла, что между ним и Дианой ничего не было. Диана относилась к нему, как к любому другому на пляже.

— Ты что-то быстро, — сказала Диана.

— Ну, не очень-то я умею, — ответила Сара.

— А я бы хотела там жить.

— Скажешь тоже… Что-то не так?

— У всех бывают мелкие неприятности, но могло быть и хуже.

— Вероятно, это зависит от нашего восприятия, — сказал, улыбаясь, Жан.

— Я об этом не думала, — сказала Диана. — Ты знаешь, что Люди не досталось ни одной раковины?

— Мне даже не верится, — сказал Жан, — я думал, она его в последний момент покормила.

— А что обо всем этом думает Жак?

— Он не сказал.

Сара обратилась к Жану:

— А что думает об этом мужчина? Жан, вы что думаете?

— То есть… — Он засмеялся.

— Да, вот именно, — сказала Диана.

— Понятно, — сказала Сара.

Они все смеялись.

— Лучше бы она ему изменила, — сказала Диана, — чем оставила без моллюсков.

Жан и Сара никак не отреагировали. Малыш отошел от других детей и направился в воду.

— Как бы он там не захлебнулся, — сказала Сара.

Все посмотрели в ту сторону.

— Да нет, все будет нормально, — сказал Жан, глядя на Сару. Она колебалась, потом все же встала, вошла в море и привела ребенка. Он не сопротивлялся. Она тщательно его вытерла, затем вытерлась сама и села возле Дианы. В этот час, среди открытой для всех ветров равнины было почти прохладно.

— Как же хорошо, — сказала Диана, потягиваясь.

Сара достала из сумки Дианы сигарету. Жан прикурил.

— Вы приплыли на катере? — спросила она. — Люди просто счастлив. Он так долго на него пялился.

— Люди просто ребенок, — заявила Диана, — на катере он так кричал, что было попросту страшно.

— А что он сегодня ел? — поинтересовался Жан.

— Жареные кабачки, ничего особенного.

— Я все думаю, а что вообще может расстроить Люди?

— Зима, — ответила Сара.

— Тут говорят, Люди настолько похож на ребенка, что вообще ни о чем не думает, — сказала Диана.

— Так говорят те, кто думают обо всем?

— У кого башка раскалывается от мыслей, — добавила Сара.

— А что думает Люди о подобных соображениях?

— Ничего. Просто радуется жизни.

— А к какому выводу приходят те, что стекаются сюда со всех концов мира, чтобы пристать к нему со своими расспросами?

— Ни к какому, — ответила Сара. — Он говорит: «Знаете, я ни о чем ничего не думаю!»

— Ничего себе, класс! — воскликнул Жан.

— Так, признавайтесь, — сказала Диана, — что может подумать мужчина об истории с пастой вонголе?

— Что с моллюсками можно сочинить любую историю. Так и создается литература.

— Глубоко, — сказала Диана, — ну, а что еще?

— Диана страшно хочет узнать, — сказала Сара.

— Просто до жути, — сказала Диана.

— Мне бы очень хотелось вас как-то порадовать, — ответил Жан, — но… правда, ничего больше на ум не приходит.

— А я-то подумала… — сказала Диана.

Все снова смеялись. Тихо покачивался на волнах катер из красного дерева. Жак и Люди, болтая, возвращались после купания. Диана, поднявшись, легла обратно. Жан курил. Солнце уже спряталось за горами. Закаты в этих широтах длились недолго. Небо стало таким же синим, как ночью, но все еще тихо светилось.

— Какой отпуск! — сказала Диана.

— Да, — согласилась Сара, — и самое прекрасное, что все это можно повторить. В следующем году ты вернешься. И я — тоже.

— Только без мужчин. Они такие верные, что даже противно.

Жан подвел катер поближе к берегу. Они за ним наблюдали.

— Ты просто слишком сложная, — сказала Сара.

— Как думаешь? — спросила Диана, указав взглядом на Жана. — Он умен?

— Даже самые умные из твоих философов сходятся в том, что время от времени необходимо окунаться в мировую безмозглость.

— Я серьезно, — сказала Диана. — Без шуток, как думаешь?

— А к чему тебе я, ты сама разве не видишь?

— Скажи.

— Я не умею отвечать на такие вопросы. Вместо меня всегда отвечает Жак.

— До сих пор я спала только с теми мужчинами, у которых все четко и ясно, и это не так уж здорово. Таким неведомы ни смыслы, ни пределы любви.

— А какие у любви пределы и смыслы? — осведомилась Сара.

— Откуда ж мне знать? — смеясь, сказала Диана. — На самом деле литература — это судьба, от нее просто так не избавишься.

— Что ж, судьба — это практично.

— Но мы можем хотя бы поговорить.

Жан, занимавшийся чем-то на катере, был по-прежнему далеко.

— Я просто зациклена на уме, — добавила Диана.

Несколько минут она сидела, улыбаясь, безмолвно.

— Хочешь, вернемся вместе на катере? — наконец спросила она.

— Я только за. Отвлекись, подумай, какой этот катер прекрасный.

— Ты знаешь, я могу повторять это всю неделю, толку-то.

— Ты просто зануда!

Жан вернулся одновременно с Люди и Жаком. Люди показал на гору.

— Там что-то горит! — он посмотрел на Сару с Дианой. — Теперь нам станет повеселее!

Диана и Сара вскочили. Вдалеке, километрах в десяти от пляжа, на фоне сумеречного неба в горах рдело пламя. Валил черный дым, уносимый бризом.

Казалось, пламя пойдет в сторону моря, а значит, к деревне.

— Пожар, — улыбаясь, сказала Диана. Она подмигнула Саре.

— Там только эта тропинка, — сказала Сара, — и горы повсюду. Не хватало только пожара!

Подошла Джина. Жан снова сел возле Дианы, он тоже глядел на горы.

— Движется вроде медленно, — сказала Джина, — далеко, можно не нервничать.

— Наоборот, — сказала Диана. — Если присмотреться, различишь, как огонь смещается.

— Ты ничего там не знаешь, — сказала Джина. — Пока доберется сюда, пройдет две недели. А в ближайшие дни наверняка будет дождь.

— Ты не понимаешь, тем двоим пожар на руку! — принялся рассуждать Люди. — Ночью он спустится и оставит нас без крыши над головой!

— В любом случае, — не сводя глаз с горы, продолжила Джина, — нельзя их бросать, нужно что-то придумать. Пусть либо подписывают, либо спасаются. Пора что-то делать.

— Пора, — сказала Диана.

— Но, когда огонь станет ближе, они будут просто вынуждены убраться оттуда, — сказал Жан. — Не понимаю, что вы можете предпринять.

— Нет, — ответила Джина. — Я думаю, она готова сгореть на месте.

— Я в это не верю, — сказал Люди. — Но, пусть даже и так, ты же не можешь посадить их себе на голову.

Джина пожала плечами. Люди был доволен.

— Сегодня вечером танцы, — сказала Сара.

К ней подошел малыш. Она принялась его одевать, но Джина притянула ребенка к себе и с каким-то диким упорством продолжила вместо Сары. При этом она постоянно его целовала.

— А та женщина не объяснила, почему так упрямится? — спросил Жан.

— Нет, — ответил Люди. — Стоит на своем, будто камень. Она теперь правда как камень. А камень оживить невозможно.

— Упрямится — неверное слово… — сказал Жак. — Как бы это назвать? — Он раздраженно повернулся к Жану. — Может, это невыразимо.

Все молчали. Джина продолжала одевать малыша.

— Я все думаю, почему бакалейщик мне так импонирует? — прорезался Люди.

Все смотрели на море. Оно было очень красивым. Небо окрасилось пламенем. Жан глядел на Жака, все остальные — на море.

Обращаясь к Жаку, Люди повторил вопрос.

— Как думаешь? Почему бакалейщик вызывает симпатию?

— Не знаю, может, потому что у него есть жизненный опыт, и в то же время он подобен ребенку.

— Откуда у него опыт? Может, опыт заключается в том, что его попросту нет?

— Надоел ты уже со своим бакалейщиком! — сказал Жак.

— И все-таки, — продолжал Люди. — Получается, чей- то опыт может иметь большее значение, а чей-то — меньшее. Но так быть не должно.

— И все-таки, — сказала Сара, — существует опыт, например, политический. Сразу видно, когда его не хватает. Люди, ты так не считаешь?

Жан тоже смотрел на море.

— Политика — это да, — продолжил Люди, немного смутившись, — но есть и другие вещи, работа, например. Труд — это политический опыт. Может, у бакалейщика именно такой опыт.

— Нет, нищета — не политический опыт, — сказала Диана.

— Нет, бедность — нет, — не унимался Люди. — Вместо политического опыта можем называть это опытом человеческим, но такие слова мне не нравятся. Любовь — тоже опыт, хотя я не уверен. Взгляни на бакалейщика — в его жизни любви вообще не было.

— Получается, — подытожила Диана, — мы не знаем, отсутствие чего именно имеет наибольшее значение.

— Стало быть, — вступил Жак, — нас больше всего волнует сейчас бакалейщик.

— Мне очень жаль, что я не могу быть полезен, — сказал Жан. — И я забираю обратно слова о той женщине.

— Почему ты так говоришь? — спросил Люди.

— Есть люди, с которыми сразу все понятно, — сказала Джина, — и есть такие, с которыми никогда ничего не понятно, хотя вы прожили десять лет, — поэтому он так говорит. Например, с теми, что наверху, никаких разногласий не возникает, их сразу понимаешь.

— Вы позволили себе столь вольно судить о той женщине, — сказала Сара Жану. — Вы назвали ее упрямой. И мы этого вам не простим.

— Мы — специалисты в области языка. Такого мы не прощаем, — сказала Диана.

— Нас всех объединяют суровые правила, — пояснила Сара

— Согласно которым различия не имеют значения, — добавила Диана.

— И согласно которым, как вы могли заметить, мы прекрасно понимаем друг друга, — продолжила Сара.

— Языковые ошибки становятся преступлениями.

— Они просто злюки, — прокомментировал Люди, — не обращайте внимания.

— Не принимайте на свой счет, — сказала Джина, — они так говорят, просто чтобы что-то сказать.

— Мы обожаем болтать, — сказал Жак.

— Я не хочу, чтобы он понял все превратно, — сказал Люди, — чтобы подумал, будто кто-то хочет ему плохого. Мне бы страшно этого не хотелось!

— А мне бы хотелось, чтобы он думал что ему заблагорассудится! — воскликнула Сара.

— Это попросту невозможно, — сказала Диана, — мы ему не позволим.

— Если вы слышите подобные вещи, — прокомментировал Жак, — значит, вы всем понравились.

— Благодарю за доверие, — ответил Жан.

— Вот, верно, — сказал Люди, — надо воспринимать это как проявление доверия.

— Ну разумеется, — Жан достал сигарету и закурил. Казалось, он несколько удивлен, но вовсе не сердится. — Вы отличные друзья. Правда, поневоле чувствуешь себя лишним.

— Наверное, — добавил Люди, — но не стоит нас избегать. Если же вам неприятно с нами, нужно сказать, тогда мы поймем, что действительно отвратительны, что в нашей дружбе есть что-то отталкивающее.

— Мы такие же придурки, как все, — сказал Жак, — просто наделены схожей глупостью, поэтому понимаем друг друга.

— Не обращайте внимания, — сказала Сара.

Жан взглянул на нее — лишь на нее, украдкой, — полный решимости, не имевшей никакого отношения к разговору. Никто этого не заметил.

— Так что? — спросил он. — Какие правила следует уважать?

— Я и сама не знаю, — ответила она, опустив глаза.

— Нужно спросить у них, — сказала Диана.

— Ну конечно, — сказал Люди, — мы попросту обидели человека, у него даже голос стал тише. — Вид у Люди был расстроенный, он почесал затылок.

— Что следует уважать? — переспросил Жак.

— Все и вся, — сказал Люди в порыве энтузиазма, — и в то же время — ничего и никого.

Жак и Сара в ответ улыбнулись.

— Нет, — ответила Диана, — не надо ничего уважать, совсем.

— Но старуху наверху, — добавила Джина, — уважать надо, — это абсолютно точно. Так? И старика, и бакалейщика.

— Само собой, — сказал Жак, — это естественно и несомненно. — Он с усмешкой обратился к Жану: — Вам не кажется, что вопрос не имеет смысла?

— Лично мне так не кажется, — тоже с усмешкой ответил Жан. Перестав улыбаться, он искренне добавил: — Но я сожалею, что говорил об упрямстве.

— Извините нас, — сказал Люди. — Я вот не уверен что надо с таким уж почтением относиться к старухе. Все начинается с непомерного уважения к подобной особе, а потом носишься со своим уважением ко всему и вся, и это становится подлинной страстью, мешающей остальным. Нет, я против.

— Ну, вот видите, — воскликнула Джина, указывая на Люди, — тут все идиоты.

— Получается, — добавила Диана, — Люди такой же дурак, как и бакалейщик. Но вообще Люди наделен очень редким видом идиотизма, такого идиота еще поискать.

Все засмеялись, включая Люди и Жана.

— Было бы хорошо, — сказала Джина, обращаясь к Жану, — если бы вы как-нибудь поужинали с нами дома.

Ребенок, набрав в руки песка, подошел к Люди.

— Я голодный.

— Скажи это своей бессовестной матери. Я ничем не могу помочь.

— Мы возвращаемся, — сказала Сара.

— Кто едет с нами обратно на катере? — спросил Люди.

— Я нет, — сказал Жак.

— Если вы пешком, то я с вами, — сказал Люди.

— Я поеду попозже, — сказал Жан. — Хочу немного прокатиться по морю.

Все удивились, хотя мужчина говорил тоном обычным. Он удалился. Остальные отправились группами ближе к реке. Люди шел впереди. Он взял под руку Сару. Жак шел рядом с Люди.

— Ты заметила, — спросил Люди, — какой он отважный?

— Заметила, — ответила Сара, — но ты не заводись раньше времени.

— Я не хочу, чтобы ему причинили вред! — Он посмотрел на Жака, который не обращал на их слова никакого внимания. — Если кто-то против его прекрасного катера, нужно ему об этом сказать, объяснить, пусть он поймет, во всем разберется и порадуется, что ему об этом сказали.

— Знаете что, — наконец произнес Жак, — порой хочется поддаться скверному настроению и пустить все на самотек. Никому ничего не объясняя.

— Конечно, — ответил Люди, — но, понимаешь, мне разонравилась идея любой ценой менять мир. Вы все время стремитесь его поменять, хотите его принудить. Разумеется, мир менять нужно, но в то же время нужно не мешать ему меняться самостоятельно, все должно быть естественно. И я с уважением отношусь и к катеру, и к любви этого типа к такой посудине. Перед вашим приходом Диана предлагала угнать катер ради забавы, чтоб покататься самим, а заодно разозлить Жана. Нет, ни за что!

— Мне она об этом не говорила, — сказала Сара.

— Да все хотят поменять мир, — продолжал Жак, — любой живой человек жаждет его поменять.

— Мне ваши чувства не нравятся. Кто сказал, что в этих переменах вы на что-то годитесь? — продолжал Люди. — Я помогу ему спрятать катер, и вы его не отыщете. Любой негр, работающий на белого, учится у него гораздо быстрее, чем белый у негра, и никто вас не просит лезть со своими благими намерениями и мешать негру мыслить, как белый.

— И чем это помогает негру? — спросила Сара.

— А тебя это устраивает? — возмутился Жак. — Когда негр начинает думать, как белый? Считаешь, он будет счастлив?

Их нагнала Диана.

— Не знаю, о чем речь, но я того же мнения, что Люди.

— О катере, — пояснила Сара, — Люди считает, нужно оставить этому типу то, что ему по праву принадлежит.

— В таком случае, я против, — сказала Диана, — мне тоже нужно кататься на катере. — Люди засмеялся и дернул ее за волосы. — Так же, как вашему Жану.

Малыш был впереди, он бежал по пенному следу. Услышав, что Диана говорит о катере, он обернулся. Жак был рассеян и явно думал о последних словах Люди.

— Не понимаю, как ты можешь говорить подобные вещи.

— Слушай, да меня уже тошнит от твоего марксизма, — завопил Люди, — ты все решаешь за этого негра!

— Перед тем как сесть на катер, — объявила Диана, — хочу жахнуть кампари, в бистро возле пристани.

— Нет, — мягко сказал Жак. — Допустим, все так, как ты говоришь, но если негр начнет думать, как белый, разум его окажется покалечен. Белый уже не тот белый, он помешался от притеснения негра. Все это старо как мир.

— Учитывая все сказанное, — сказала Сара, — придется угнать катер на время, Жан начнет думать, как катер, только когда последний окажется под угрозой.

Люди, смеясь, хотел и ее дернуть за волосы, но она увернулась и пошла с Дианой, рядом с которой бежал малыш.

— Они будут препираться до самого отеля, — сказала она.

— Мы украдем катер месье? — спросил малыш.

— Вот черт, — воскликнула Диана, — теперь все пропало!

— Ты не понял, — сказала Сара, — мы возьмем его в шутку, просто покататься. Мы иногда просто болтаем, это ничего не значит.

— Так мы его заберем? — снова спросил малыш.

Сара повернулась к Люди и Жаку:

— Дело накрылось, он все понял. — Она показала на малыша.

Люди громко расхохотался.

— О, прекрасно!

— Мы еще не решили, что будем делать с катером, — сказала Сара.

— Я хочу, — сказал малыш, — надо забрать прямо сейчас. — От нетерпения он затопал ногами.

— Значит, заберем, — сказала Диана. Она обратилась к Саре. — Мне срочно нужен кампари.

Они ускорили шаг, выпили по бокалу кампари и в темноте переправились через реку. Джина переправилась чуть пораньше с большой группой постояльцев отеля. Она спешила до ужина навестить стариков. Подниматься в горы никто не хотел. Люди сначала заколебался, но решил в пользу кампари. Все прилично выпили. Домработница, которой доверили ребенка после возвращения с пляжа, ходила взад и вперед возле отеля. Через полчаса вернулся мужчина, он сел за столик и начал читать газету. Когда с гор пришла Джина, всем уже подали ужин. А терпеливая домработница по-прежнему ходила возле отеля. Жак и Люди продолжали спорить, как влияют друг на друга черный и белый, а Диана и Сара рассеянно их подбадривали. Перед всеми стояли бокалы с кампари.

— А где малыш? — поинтересовалась Джина. — Он что, не ужинает?

— Мне кажется, ему лучше не видеть столько кампари, — ответила Сара, — но ты права, он проголодался еще на пляже.

— Он поужинает у тебя, — сказал Жак.

— С нами одни заботы, — смеясь, заключила Сара.

Она позвала домработницу. Та сразу нарисовалась в свете беседки. Она даже не слышала, о чем ее спрашивали.

— Уже полдевятого, — сказала она, — хотелось бы знать, что вам угодно.

— Где малыш?

— За него не волнуйтесь. Так что вам угодно?

— Позовите малыша, — сказал Жак, — там посмотрим.

— Он там мочит ноги у берега. Слушать меня не желает.

Она пошла к реке и принялась звать. Он ходил по берегу, не снимая сандалий, и перепачкался до коленок.

— А если бы он тонул, вы бы тоже ему не мешали?

— Если бы вы работали у меня, — сказала Джина, — я бы отвесила вам оплеуху.

— Не надо так говорить, мадам Люди, вы их просто не знаете.

— Мы знаем друг друга пять лет, — ответила Джина.

— И правда, это разные вещи, — сказал Жак очень тихо.

— Наверняка простудился, — сказала Сара, — учитывая, сколько он пробыл в воде. А я тут пила кампари, ни о чем не подозревая. Как же мне все это надоело.

— Вы не одна такая, — захныкала домработница.

— Теперь с меня уж точно довольно.

Домработница приняла участливый вид.

— Я отведу его домой и сменю обувь, — сказала она.

— Вы переходите все границы, — сказал Жак. — Говорю вам это спокойно. Я вижу, что вы переходите все границы.

— Вы выполняете работу недобросовестно, это нехорошо, — сказал Люди.

По вечерам в это время в беседке происходила одна и та же сцена. Постояльцы отеля осуждали домработницу, против нее была вся деревня, исключая таможенников. Домработница зарыдала.

Туристы из отеля с отвращением наблюдали, как она плачет.

— Я беру обратно слова о недобросовестности, — сказал Люди, — но вы не любите малыша. Заметьте, вас никто не заставляет его любить, нужно попросту выполнять работу.

— Она недобросовестно относится к малышу, — присоединилась Диана, — я прекрасно все вижу.

— Не надо рыдать, — сказал Жак. Он поднялся и взял домработницу за руку. — Мы надоели вам, а вы надоели нам. Но поскольку мы не можем расстаться здесь, расстанемся, когда вернемся в Париж. Вы меня слышите?

Домработница рыдала, заливаясь горючими слезами, ничего не отвечая.

— Вы понимаете что я говорю, или нет?

— Я понимаю, но… — И вновь залилась слезами.

— Надо дать ей кампари, — сказал Жак.

— Говна ей дать надо, — сказал Люди, — вы тупые.

— В чем дело? — спросила Сара у домработницы.

— В Париже будет все то же самое, я всегда буду лишь домработницей.

— Так вот что.

— Разумеется, — сказал Жак. — Кому хочется быть домработницей? — Он встал и дал ей бокал кампари.

— Спасибо, — сказала домработница, — я и так уже слишком много выпила.

— Мы дадим вам время, — сказала Сара, — вы найдете хорошее место, где не будет детей, будете искать сколько потребуется. Не плачьте.

Джина сняла с малыша сандалии и вытерла ноги платком. Она тихо ворчала на домработницу и на Сару.

— Вы слишком много выпили? — уточнила Диана. — Вот в чем дело.

— Сегодня выбирали королеву красоты, — призналась домработница, — так что само собой разумеется!

— И кого выбрали? — осведомился Жак.

— Ту малышку, — вы ее знаете, — дочь рыбака по соседству. Выбирали между ней и мной. Она — королева Красоты, а я — мисс Улыбка.

Все прыснули.

— Отлично, просто отлично, — сказал Люди.

Домработница тоже смеялась.

— Можете веселиться сколько хотите, я улыбаться умею, — она пришла в себя и продолжала привычным тоном. — Ну, так что мне с ним делать? — она показала на малыша.

— Отведите его домой, — сказала Сара. — Пусть поужинает у Люди, а потом домой и спать.

— Сегодня вечером я хочу пройтись, — сказала домработница.

Жак, взглянув на Сару, пожал плечами.

— Она каждый вечер куда-нибудь ходит, — сказал он, — сегодня без этого не обойтись?

— Сегодня я ничего такого не обещала, — сказала Сара.

Домработница глядела то на одного, то на другого. Люди был в бешенстве.

— Это правда. Вы каждый вечер занимаетесь своими делами.

— Вы, если можно так выразиться, мне обещали, — сказала домработница непреклонно.

— Выкручивайтесь сами, — сказал Жак. Он принялся за еду.

— Тогда не ходите к Люди, — решила Сара, — это надолго, а уже поздно. Покормите его и уложите в кровать. Но вы ведь его отлупите и на ужин дадите что попадется.

— Лупить не буду, не беспокойтесь. И поест он то же, что я. Вы придете домой после ужина?

— Приду, раз вы заявляете, что я обещала, но это против моей воли.

— Я не могу поступить иначе, — сказала домработница.

— Я бы предпочел, чтобы он поел у нас, — сказал Люди.

— Не пойду домой, — сказал малыш, — я хочу к Люди.

— Опять начинается, — сказала домработница, — как же мне все это надоело!

— Я пойду с вами, — сказала Сара. Она обратилась к малышу: — Я пойду с тобой на кухню и ты спокойно поешь. Я тебя понесу.

— Я тоже с тобой, — сказала Диана.

— Если он к нам не идет, — сказал Люди, — я для разнообразия останусь на ужин в отеле.

— Как хочешь, — сказала Джина, — тебе полезно для разнообразия съесть не пойми что.

Все притихли. Сара, Диана и Жак переглядывались.

— А что сегодня на ужин? — спросил Люди.

— Жаренная с фенхелем барабулька, — ответила Джина, — и баклажаны.

— А какие баклажаны?

— С сырной начинкой.

Все смотрели на Люди. Жак не сводил с него взгляда. Диана допила кампари.

— Так что, идете? — спросила домработница.

— Я все же останусь, — сказал Люди.

— А я не останусь, — сказала Джина, — от кухни в этом отеле меня тошнит.

— А мы тут заправляемся каждый вечер, — добавил Жак.

— У вас есть дом и домработница, — уходя, бросила Джина, — если хотите ужинать здесь, виноваты сами.

— Лучше разделить скверный ужин с друзьями, нежели хорошо поесть в пустом доме, — ответила Сара.

— Джина! — позвал Люди.

Она не ответила. Он побежал за ней и ужинать в отель не вернулся.

Диана и Сара ушли. Они несли малыша на руках по очереди. Потом, прогуливаясь вдоль реки, вернулись. Когда они пришли обратно, оставшиеся в отеле ужинали. Жан тоже принялся за еду. На нем была ослепительная белая рубашка. У беседки Диана взяла Сару под руку и показала на пламя.

— Смотри, разгорелось еще сильнее.

— Нет, нам только кажется, это все из-за отпуска.

— Может быть. А чего нашим друзьям не хватает? Мы все здесь друг друга любим, хорошо друг к другу относимся, чего нам не хватает?

— Наверное, какой-то тайны, чего-то неведомого. Нам все здесь известно.

— Наверное, дружба отдаляет нас от неведомого.

— Может быть.

— К счастью, есть этот Жан с катером, — засмеялась Диана, — а катер просто набит неведомым, он один здесь такой, бедненький, тащит на себе весь груз наших тайн.

— К счастью, он здесь.

— Должно быть, ты воспринимаешь это немного иначе.

— Ты и трех дней не жила с одним и тем же мужчиной. Это не объяснишь.

— Ты о чем сейчас?

— О цене неведомого.

— Понять я все же могу.

— Думаю, нет, ты и трех дней не оставалась с одним и тем же мужчиной…

— Ваши примеры нисколько не вдохновляют.

— Как раз наоборот.

— Нет. Никакая пара, даже самая распрекрасная, не способна воодушевить того, кто еще не любил. Это ты не можешь понять.

— Верно.

— Пережитая любовь мельчает, — смеясь, объявила Диана, — всем это известно.

Обе они замолчали, не двигаясь с места.

— Не знаю почему, мне кажется, что вы опять ругались, — сказала Диана.

— Дело не в этом.

— А в чем?

— Сложно объяснить.

— Принято говорить, что у всех пар — свои сложности.

— Может, и так.

Диана махнула рукой, словно выражая грусть, безразличие.

— Как с вами сложно.

— Хотела тебе сказать, я перестала расстраиваться из-за этого места. И Жак тоже. То есть, мы не так уж расстраивались…

— Вот и славно, — сказала Диана. Она стояла совсем близко и глядела на Сару. — Вот и славно. Я тоже хотела тебе кое-что сказать. Почему ты всегда делаешь так, чтобы по вечерам оставаться с малышом вместо домработницы? Жак прав, когда ругается.

— Я ничего не делаю, это она вечно куда-то ходит.

— Неправда, Просто тебе не хочется сидеть с нами по вечерам. Мы надоели тебе точно так же, как вы надоели мне.

— Вы мне никогда не надоедите, никогда.

— Порой это вопрос каких-то мгновений.

Они отправились к остальным под навес возле отеля.

О выборе речи не шло, здесь был только отель, во всяком случае, на их берегу. И никто не помышлял отправиться ужинать по ту сторону реки, где было еще два отеля. Нет, все оставались здесь, на жарком берегу, и ели одно и то же, — хозяин конкуренции не боялся, соперники оставались на другой стороне, — рыбу, пасту и суп. Хозяин заявлял, поставки доходят сюда еле-еле, так что меню не менялось. Это было делом привычки, и большинство посетителей привыкали.

Впрочем, на царившее настроение это не особо влияло. Люди переговаривались, окликали других за соседними столиками, и разговоры понемногу завоевывали все столики под навесом. Говорили об этом адском месте, о неудавшемся отпуске и жаре. Одни заявляли, что с отпусками всегда такая история. Другие не соглашались. Многие вспоминали о прекрасном отпуске в каких-то иных краях. Все сходились на том, что отпуск не всегда удается, нужно еще постараться, должно повезти.

Никто не помнил, чтобы отпуск выдавался настолько скверным.

О причинах провала мнения расходились.

Одни заявляли, что здесь тесно, отношения среди гостей не естественны и причин находиться вместе не так уж много. Другие считали, что тут не было никаких развлечений, поэтому все зависели друг от друга, желая повеселиться, искупаться, пройтись, перекинуться словом. Все вечно кого-нибудь ждали. Чтобы пойти к морю в полдень, нужно готовиться с девяти утра, только встав с постели спрашивая то одного, то другого, пойдет ли он сегодня купаться. И все потому, что и тот и другой ждали еще кого-то, кто накануне пообещал поплавать с ним, а потом договорился с кем-то еще. Эта была нескончаемая цепь ожидания.

Одна женщина заявляла, что против таких обстоятельств есть средства, надо только никого не ждать, как она, последние три дня ходившая на море без всяких компаний, в обществе мужа и двух маленьких сыновей. Но другие постояльцы, состоявшие в браке, с ней не соглашались. Отпуск не для того, чтобы купаться с детьми и мужем. Наоборот. Отпуск для того, чтобы купаться с кем-то еще. Можно сказать, в этом заключался смысл их бытия, все хотели непринужденных знакомств, простоты общения, избавления от привычных условностей.

Как правило, все признавали, что группа Люди справляется лучше остальных. Вероятно, потому что Люди давно здесь обвыкся и знал, как избежать многих препятствий.

Все дело в дороге, говорил кто-то еще, не хватает нормальной дороги. От имевшейся и почти непригодной возникало чувство клаустрофобии. Как можно жить, когда чтобы выпить кампари в другом отеле, нужно ехать семь или десять километров по непригодной дороге?

Относительно группы Люди и жары все были согласны. Для многих отпуск оказался провальным из- за жары. Люди пришел, когда все говорили как раз об этом, и, конечно же, он не был согласен ни относительно жары, ни относительно отпуска. Он сказал, ему нравятся и жара, и место, и сам отпуск. Когда через несколько месяцев станет холодно, воспоминания об этом месте и о жаре, картины удушающих убитых вечеров помогут ему терпеть хмарь и ветер.

После того как Люди заговорил о жаре, к разговору присоединился и Жан, заявивший, что в общем он мнение Люди разделяет. Что жара не такая уж нестерпимая. И что отпуск, во всяком случае, для него, не так уж и плох, поскольку сильно отличается от всех предыдущих. Его спросили, как он проводил отпуск прежде и в чем была разница, он ответил, что главное отличие заключается в людях.

— А какие здесь люди? — спросил его Жак.

Жан ответил, что все отличаются друг от друга, но у них есть нечто общее, чего он прежде никогда не встречал и — он засмеялся — что он постарается в этот раз никак не именовать. Жак засмеялся вместе с мужчиной, а Люди просто сиял от счастья.

— Может быть, такое впечатление складывается, потому что все мы — друзья? — спросил Жак.

Жан ответил, что, кажется, дело не только в этом. Жак не настаивал.

О родителях сапера за ужином почти не упоминали. Причин было много. В отеле и окрестностях знали, что Джина, Люди, Жак, Сара и Диана каждый день поднимались в горы навестить стариков и Джина доставляла туда еду, взять это на себя больше никто не мог. Любое вмешательство было излишним, все упомянутые во главе с Джиной заботились о родителях сапера с первых часов. Каждый считал должным осудить эти ежедневные посещения, один считал их попросту неуместными, другой находил, что они свидетельствуют о нездоровом любопытстве к трагическим обстоятельствам, а третий беспокоился, когда кто-то проявлял столько инициативы. Вероятно, на молчание влияло и то, что все приключилось три дня назад и уже не хватало чего-нибудь нового. Теперь всех занимал пожар.

Жан познакомился со всеми недавно, приехав как раз в момент катастрофы, он мог бы говорить о ней, не колеблясь. И, тем не менее, он говорил не более остальных. Должно быть, он догадывался, особенно после сцены на пляже, что все не так просто.

Все давно закончили с ужином и, болтая, собирались играть в шары, когда с другого берега донеслись, подобно отголоскам взрыва в ночной тиши, звуки проигрывателя с танцплощадки. Он заиграл впервые за долгих три дня, минувших после смерти сапера. Паромщик был прав. Начальник таможни посчитал, что пора перестать соблюдать условности из-за старухи, которой взбрело на ум, что она может не подписывать документы о смерти, и распорядился, дабы танцы возобновились. Все опустили глаза и смущенно молчали. Первым заговорил Люди.

— Им как будто сказали «Убирайтесь отсюда!», но, наверное, это нормально.

— Нет! — воскликнула Джина. — Не нормально.

— Но так не могло продолжаться вечно. Здесь полно молодых людей, которым хочется танцев…

— Нет, — повторила Джина, — это не нормально. И, даже если нормально, я больше не хочу об этом и слышать.

Люди не ответил. Мелодия звучала печальная. Была в ней какая-то горечь, словно что-то припоминалось и дни медленно сменяли друг друга после некоего события, и каждый должен был это почувствовать.

Играло танго, рассказывающее о любви. Ночь была тихой и жаркой, лишь едва ощущался бриз с реки, и музыка под навесом слышалась очень отчетливо. Ее бесстыдство было подобно крику. Никто не знал что думать после слов Джины. Мужчина тоже.

— Я за то, чтобы танцевать, — сказал Жак Джине, — даже в подобных случаях.

Джина пожала плечами. Все молчали.

— А разве не все за то, чтобы танцевать, борясь против бед? — спросила Сара.

— Да, — улыбаясь ответил Жак, — за триумф танцев.

— Я люблю танцевать больше тебя, — сказала Джина, — больше всех.

— Да. А что касается молодежи, мы ей тоже осточертели.

— Да, — согласилась Джина.

Поднявшись, она спокойно сказала, что если кто хочет лечь сегодня пораньше, играть надо прямо сейчас. Все встали. Жак подошел к Саре.

— Ты с нами?

Она напомнила, что должна сменить домработницу, которая ждет, чтобы пойти на прогулку с таможенником. Потом добавила, что вернется домой позже, а сейчас — да, пойдет с ними. Жак отошел, ничего не ответив, как всегда, когда речь заходила о домработнице.

Все ушли, разбившись на группы. Не успели они миновать лавку бакалейщика, как грянула музыка с другой танцплощадки, уже по эту сторону. Люди подобрался поближе к Саре. Несколько минут он шел молча, потом заявил:

— Пойдем играть с нами! Черт с ней, с этой домработницей!

— Она каждый день твердит о таможеннике, достало!

— Вот и пойдем, какая разница. Ну что там может случиться? — Он остановился, оторопев от собственных слов. — Прости. Иногда я говорю, как дурак. Я не это хотел сказать. Я хотел сказать, что ты слишком волнуешься из-за нее. Сегодня спокойно можешь поиграть, не надо так беспокоиться.

— Я попробую.

Люди взял Сару под руку и они пошли в сторону площадки. Проходя мимо горной тропинки, они машинально подняли взгляды. Белые стены оставленного дома были ярко освещены принесенными бакалейщиком штормовыми лампами. Это было единственное пятно света среди ночных гор. Старики тоже не спали.

— Этот бакалейщик определенно мне нравится, — снова завел Люди. — Им, наверное, мешает уснуть громкая музыка.

— Они, должно быть, много спят днем, ничего страшного.

— Ты слышала, что сказала Джина? Она бы вообще запретила танцы! Нет, слышала? Наверное, мечтает, чтобы мы все приняли участие в этом бдении со стариками!

— Да нет, она же согласилась играть.

— Это верно, — сказал Люди уже мягче. — Но видишь, как я устроен: когда Жак ей ответил, я стал переживать за нее.

— Жак тоже переживает. Что поделаешь? Хотела тебе сказать, завтра утром мы все отправляемся в Пун- та-Бьянка с тем типом.

— Когда он успел тебе такое сказать?

— Сегодня утром на пляже.

— Вот это да! — воодушевившись, воскликнул Люди. Но, заколебавшись, продолжил: — Но, может, он передумал после всех колкостей вечером. Ты видела, он поехал кататься один, словно ему на нас просто плевать. Заметь, я считаю, он прав.

— Он прекрасно видел, что мы смеялись.

— Ты что-то не особенно веселилась, да и Диана тоже.

Он не стал продолжать. Шел молча. Потом его охватили другие соображения.

— Знаешь, Сара, порой мне кажется, ты говоришь не то, что думаешь, — сказал он мягко.

— Я ничего не думаю. Порой кажется, я вообще не знаю, что это такое.

— У всех такое бывает. Я не это имел в виду. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Почему ты делаешь вид, будто не понимаешь?

— Я больше об этом не думаю.

— Некоторые слова причиняют боль, если их не высказывать. Я не хочу, чтобы ты таила в себе то, что могла бы сказать мне в лицо.

— Ты был прав, так что не стоит об этом.

— Ох, не могу больше, — застонал Люди, — так и знал, что ты еще обижаешься.

— Люди, я больше не обижаюсь.

— Я чувствую. Пойми ты. Я тоже считаю, что порой лучше промолчать. Когда знаешь, что если скажешь, это окажется ложью. Надо остановиться ровно на этой границе, ни до, ни после. Но все-таки мне больше нравятся те люди, которые пытаются перейти границу, которые стараются что-то выразить, нежели те, которые предпочитают не говорить ни слова. Да, первых я люблю больше. Ты умалчиваешь о том, что могла бы сказать против меня, умалчиваешь уже, как минимум, дня четыре. Мне это не нравится. И эти слова причиняют тебе боль, я уверен.

— Это можно выразить не только словами, можно что-то сделать, и это тоже принесет избавление.

— Ты бываешь порой настолько глупа, что мне даже нравится.

В этот момент они проходили под окнами ярко освещенной виллы и глянули друг на друга.

— А лицо кислое, как не знаю что, — тихо сказал Люди.

— И все из-за меня.

— Ты ошибаешься. Я вовсе не кислая, я — как ты, я всему радуюсь.

— И даже жаре и этому месту?

— Да, даже этому.

Люди вновь взял ее под руку и несколько минут помолчал.

— Пойми меня, — заговорил он. — Все уже случилось, я сказал эти слова, и ты ничего не можешь с этим поделать. Они нас разделяют. Если ты продолжишь вести себя так, как будто я ничего не сказал, ты наделишь их особой значимостью, в тысячу раз превышающей то, что я пытался выразить. Меня это страшно волнует.

— Потому что я об этом не думаю.

Они подходили к игровой площадке. Люди не унимался.

— А знаешь, что я думаю? Я думаю, что люди, которые всего боятся, способны на самые отчаянные поступки. На такие, которые другие просто не осмелились бы сотворить.

— Ты просто рассуждаешь о страхе.

— Может быть. Страх порождает отвагу и риск. Человек способен на что угодно, лишь бы не оставаться один на один со своим страхом.

— Зачем ты мне все это говоришь?

— Не знаю. Просто пришло на ум.

Они подошли к площадке. Жак был уже там. Он сходил в кафе и попросил включить свет. Когда он вышел, лампочки уже загорелись.

Они делились на команды под руководством Джины. Это всегда занимало время, участников было много. Сара заявила, что играть не будет, ей пора возвращаться. Люди попросил, чтобы она осталась, но не настаивал.

Пока все стояли под ярким светом возле площадки, пытаясь разделиться на команды с равными силами, Сара нашла скамейку в темноте. К ней присоединился Жан.

— Сегодня играть не хочется, — сказал он, — игроков и так много.

И правда, их оказалось столько, что можно было ждать до бесконечности. Некоторые из-за долгих сборов отказывались. На это Джина и рассчитывала. Жан смеялся, и Сара тоже.

В конце концов Джина взяла в команду Диану и Жака. Люди позвал наиболее умелых игроков из постояльцев отеля. В каждой группе было по шесть человек, а это чересчур много. Партии разыгрывались очень долго. Очень часто они заканчивались перебранками между Люди и Джиной, яростно доказывавшими друг другу, что счет неверный, однако их препирательства большого значения не имели, попросту демонстрируя азарт Джины и ее тягу к стычкам с Люди. Она их и провоцировала, никогда не приглашая Люди в собственную команду. Люди с радостью покорялся, истинное неистовство Джина выказывала лишь во время игры или на пляже.

Игра началась. Все были вовлечены с первых мгновений. Жан и Сара сидели бок о бок на скамейке с четырьмя другими болельщиками. Они оставались на месте первую часть игры, приблизительно полчаса. Когда Жан заговорил, его было почти не слышно из-за музыки с танцплощадки и криков играющих.

— Мне бы хотелось сходить с вами на танцы. — Он смотрел на играющих. Голос был спокойный, почти отрешенный.

— Почему бы и нет?

Жан посмотрел на нее.

— Мне бы хотелось знать, возможно ли это.

Сара запнулась. Жак, поглощенный игрой, глядел, как Диана бросает шар.

— Возможно.

Жан говорил медленно, как будто обдумывал каждое слово.

— Можем прямо сейчас.

— Да.

— Если я правильно понял, у вас не так много времени.

— Думаю, она все-таки может меня подождать.

Они встали. Сара подошла к Жаку. Жан остался возле скамейки.

— Мы ненадолго на танцплощадку. Потом я вернусь домой.

Жак посмотрел на Жана. Диана тоже. Жан улыбался немного смущенно. Жак улыбался, как человек, который все понимает.

— Хорошая мысль, — сказал Жак. — Чего просто сидеть и смотреть.

— Мне бы тоже хотелось с вами, — сказала Диана. Она произнесла это так, как если бы все было необратимо.

— Твоя очередь, — крикнула Жаку Джина.

Сара вернулась к Жану. Они миновали ограду.

Танцплощадка располагалась ближе к морю, возле устья реки. Напротив работало кафе. Между кафе и танцплощадкой пролегала дорога. Площадка представляла собой помост, обнесенный крашенным известью тростником. Отдохнуть и выпить можно было через дорогу, на террасе кафе. Днем это место оставалось пустынным и зайти можно было только в кафе, — из-за жары, — тростниковая площадка стояла безлюдной, никто не танцевал, только солнечные лучи. Теперь за тростником было полно молодых людей, и от яркого света по террасе метались блики и тени выбеленных стеблей и кружащих пар. Когда они пришли, играла «Мадемуазель из Парижа»[3]. Они заказали кампари.

— Странное место, — сказала Сара, — воткнули три тростинки, и народ бежит со всей округи.

— Я рад, что вы пошли. Но правда, танцы — странная штука.

— Забавно, мы сюда никогда не ходим. Все время только игаем в шары.

— Просто все рядом.

Они смотрели на танцующих. Говорили о танцах. Жан сказал, что в Африке не был, но приблизительно так представлял себе форпосты в Абиссинии или Сомали.

— Вы знали, что я пойду.

— Надеялся, но уверенности не было. — После паузы он продолжил. — Хотел спросить, почему вы всегда так устраиваете, чтобы оставаться с ребенком вместо домработницы. Я здесь уже четыре дня, а…

— Это она так все устраивает, чтобы я всегда помнила, что она меня ждет.

— Я не верю.

— Так и есть, когда знаешь, что тебя ждут, забыть невозможно.

— У нее есть любовник?

— Да. Таможенник. Он свободен только по вечерам.

— У вас тут все так сложно, у каждого особый характер, — он засмеялся, — как я рад, что приехал.

— Мне бы хотелось, чтобы вы поближе познакомились с Люди и Джиной.

— Мне тоже.

— Мне кажется, таких, как они, можно встретить только раз в жизни, и то, если повезет.

— Охотно верю. Но мы ведь всех встречаем только раз в жизни?

Они выпили кампари.

— Странно, — сказала Сара, — что мы не так хорошо знаем друг друга.

— Меня зовут Жан.

— Ведь правда, никто не зовет вас по имени.

— А вы — Сара. Верно?

— Верно.

— Для меня это не имеет никакого значения.

Она хотела выпить еще кампари. Жан тоже. Он сказал, что привык к кампари, хотя раньше он ему не нравился. Бывают вещи, которые сначала не нравятся, а потом к ним так привыкаешь, что они становятся просто необходимы. Теперь непонятно, как жить без кампари.

— Если бы вам не надо было возвращаться, мы бы отправились на прогулку на катере, — сказал мужчина.

— Это все равно было бы невозможно. Все страшно хотят прокатиться на катере. Звук двигателя слышно издалека. Но завтра утром…

— Завтра утром.

— Не знаю, что на нас нашло сегодня на пляже.

— Я ничего особого не заметил.

— Думаю, мы наговорили лишнего.

— Мы все говорим много лишнего. Даже самые вежливые.

— Вам было безразлично?

— Ну, не до такой степени… Но очень быстро я почувствовал, что меня задело лишь по касательной.

— Такое случается. Из-за того, что мы все время вместе.

Он склонился над столиком, они смотрели друг другу в глаза.

— И у вас есть ребенок.

— Да.

— И вредная домработница?

— Да. И я очень боюсь моря.

— Моря и множества других вещей.

— Да, и множества других вещей.

— Значит, я не ошибся, — смеясь, сказал он.

— Никогда ведь не знаешь, — тоже смеясь, ответила Сара.

— Нет, я думаю, мы ни в ком не ошибаемся. Даже если так, чем мы рискуем?

— Ничем.

Он склонился еще ближе, но она не двинулась с места. Она просто на него смотрела. Он понял, что она не может так же склониться, что она этого не желает, поскольку места здесь совсем мало, человек на тридцать, и все их знают. И причина — лишь в этом.

— Мне хочется еще кампари, — сказала она, — а вам?

— Десять. Мне хочется десять кампари. — Он приблизился еще. — А чего еще?

— Сама не знаю.

— Вы ничем особым не занимаетесь?

— Ничем. Хорошо сплю. А вы?

— У меня нет специальности.

— Это само по себе — специальность.

— Вот мы все и узнали, — смеясь, воскликнул Жан.

Несколько минут они сидели молча, допивая третий кампари. Потом вновь говорили об этом месте, о Люди, о сидящих в кафе, о жаре и о море. Потом Сара сказала:

— Мне пора возвращаться, нужно сменить домработницу.

Жан сказал, что с удовольствием проводит ее до дома, она не возражала. Он заплатил за кампари. Вид у него, казалось, смущенный. Дело было не в том, что он слишком молод, — нет, — он мог легко добиться успеха у женщин за счет невероятного обаяния. Это сразу было заметно. Например, в сближении за столом. Он оставил огромные чаевые.

Они подошли к площадке, когда бросал Жак. Жак был из трех лучших игроков команды. Все следили за броском. Никто в поздний час не заметил, что мимо в компании Жана шла Сара. Дорога была пустой, и четыре фонаря освещали лишь беленые стены вилл. Они прошли мимо трех магазинов и оказались на площади перед отелем, где стояло единственное дерево, о котором Люди твердил, что засохло оно не от солнца, а от щебенки. Возле отеля было еще три посетителя, среди них — бакалейщик. Сара повела мужчину к навесу. Оркестр на другом берегу играл «Мадемуазель из Парижа», и бакалейщик, сидя за столиком с лимонадом, отбивал такт рукой. Он зевал. С этого берега неслась мелодия Papaveri[4].

— Добрый вечер, — сказала Сара.

Бакалейщик с отвращением показал на лимонад.

— Надо уснуть. Наверху у них только вино, мне от него уже плохо.

Сара представила Жана. Но они уже были знакомы.

— У вас же катер. Сверху видно, как по утрам вы мчите в открытое море. Очень красиво, след остается надолго, сверху заметно.

— Так что, — осведомилась Сара, — кюре приходил?

— Завтра придет. Но я их знаю, они не дадут так сделать.

— Она поела?

— Суп поела, а сыр не стала. Когда они уедут, я их навещу. Мне всегда не хватало друзей, которых можно проведать. Не хватало поводов для путешествий. Поеду к ним зимой.

— Значит, теперь вы верите, что они, и правда, уедут?

— Это неизбежно, а как иначе? Все и так затянулось. — Он отпил лимонада. — Не знаю почему, но они мне нравятся. Может, потому что незнакомцы. Чтобы их развлечь, я рассказал им всю свою паршивую жизнь, и даже больше, рассказал о жизни, которой у меня никогда не было, но которую я хотел бы прожить. Никто никогда не слушал меня так внимательно, так что я устал как незнамо кто.

— С вами она должна говорить, мы как раз рассуждали об этом с Джиной.

— Время от времени она что-нибудь говорит, но больше ей по сердцу, когда кто-нибудь рассказывает, она любит истории. Я поэтому столько с ними трепался. Но она говорит только «спасибо» и «здравствуйте».

— А о жаре?

— Ни слова. И о пожаре тоже, она видела, что горит, и показала нам на огонь, на этом все и закончилось. — Он отпил еще лимонада. — Нужно видеть, как она слушает… Мне кажется, она не несчастна, на это у нее больше нет сил, нет молодости. Это что-то другое.

— Что именно? — спросил мужчина.

— Как бы это назвать? Этому нет названия. Это не нуждается в названии, зачем оно надо?

— Может, и так, — сказала Сара.

— Может, это усталость, — сказал бакалейщик. Он замолчал. Нынешним вечером он был таким же старым, как мать сапера.

— Завтра утром придем вас проведать. Может, им надоело, что мы все время к ним ходим.

— О, нет! Наоборот. Она еще тянется к миру, ей нравится слушать, порой даже очень.

Они ушли. Дорога за площадью была уже темной. Но воды реки отражали мерцание неба, и все было различимо. Жан шел совсем рядом. Настало время прилива. Было слышно, как медленно, монотонно волны плещут о берег.

— Тут хотя бы есть эта река, — сказала Сара. — На нее можно смотреть вечно. Реки бывают такими красивыми, особенно в местах, где заканчиваются, они громадные, потрясающие.

— Я поднялся вчера до моста. После излучины все совсем иначе, на берегах полно птиц. Вам надо это увидеть.

— Как-нибудь можно отправиться, после пляжа.

— Нужно раньше, в такой час птиц уже не увидишь.

— Люди мне рассказывал. Каждый год он хотя бы раз поднимается по реке.

— А о чем Люди вам не рассказывал? — мужчина приблизился и взял ее за руку. — Что случилось?

— Ничего.

Он незаметно ее обнял.

— Вы из-за этого типа так огорчились?

— Не знаю.

— Мне ведь тоже хотелось бы знать, о чем речь.

— Я не могу вам сказать.

— Вы не очень-то любите говорить?

— Не очень. — Она повернулась к нему. Они обменялись взглядами.

— Не надо грустить.

Они долго шли молча. Волнение на реке усиливалось. Потом он спросил:

— Прошло?

— Прошло.

— У меня такие странные ощущения, вы страшно мне нравитесь.

Ночь была такой жаркой, что соприкасавшиеся руки сразу стали влажными. До виллы они больше не сказали ни слова. Сара остановилась.

— Мы пришли.

Он поцеловал ее. Потом отошел. Она не двигалась. Они друг на друга смотрели. Сара видела, как в его глазах мерцают речные отсветы.

— Я не хочу уходить, — сказал он.

Сара не двигалась. Он снова поцеловал ее.

— Я не уйду.

Он снова ее поцеловал. Они вместе пошли на виллу.

Домработница ждала, устроившись на крыльце.

— Я задержалась, — сказала Сара.

— Уже десять часов, — изрекла домработница, — а вы сказали, что будете в девять. Я уже не успею на танцы. Как же мне все это надоело!

— Вы ходите каждый вечер, если разок опоздаете, ничего страшного. Я не успела, потому что сама ходила на танцы.

— Если и вы начнете туда ходить, то все, пиши пропало!

Она была уже готова, надела лакированные лодочки, ярко накрасилась и походила на милую шлюшку.

— Сходите, вы уже оделись, жалко будет, если останетесь.

— Да дело не в этом, — сказала домработница мягче, — он свободен лишь до одиннадцати.

— У вас еще час, он, наверное, ждал вас. И потом, сегодня вечером там столько мужчин, выбирай сколько хочешь.

— Вот те на! — возмутилась домработница. — Либо он, либо никто. За кого вы меня принимаете?

Она глянула на Жана, призывая того в свидетели подобного оскорбления, но он смотрел на реку, курил и не оборачивался.

— Простите, идите на танцплощадку.

— И правда, я уже нарядилась, на что ж я буду похожа, если бухнусь спать?! Ладно, счастливо, господа!

Она ушла. Жан повернулся к Саре, улыбнулся, будто через силу, и сел возле стены. Сара извинилась и вошла в дом. Там было так же жарко, как днем. Она потихоньку вошла в детскую. Домработница снова забыла открыть окно. Она открыла окно настежь, подошла к малышу и оглядела его в полумраке. Спал он крепко, но ему было очень жарко. Она поправила сбившееся покрывало и вытерла малышу лоб. Потом вновь на него посмотрела, думая о мужчине, ждавшем на веранде. Ребенок дышал незаметно, легко, как цветок. И лоб на ощупь был прохладный и влажный, словно цветочные лепестки. Она подумала, как каждый вечер, — но сегодня без горечи, здраво, — что в последний раз в жизни приезжает в место, где детям приходится до такой степени скверно. Малыш, когда она его целовала, заворчал и повернулся к стене. Она подождала. Малыш замер, и снова стало слышно его дыхание, успокаивающее, как дыхание бога. Она вышла из комнаты, вернулась на кухню, взяла бутылку кьянти и два бокала. Пошла на веранду.

— Проведала малыша. Она все время забывает открыть окно, все время!

— Забавно, приехав сюда, я вас долгое время не замечал.

Сара разлила вино по бокалам, поставила бутылку на подоконник и села рядом с Жаном.

— С меня хватит, я все могу стерпеть, но когда она забывает открыть окно!..

— Сначала я заметил, с какой любовью вы относитесь к сыну, меня это даже раздражало.

— Как и всех остальных.

— А потом эти препирательства с домработницей.

— Нужно найти другую.

— Но вас как таковую я просто не видел.

— И что?

— Я видел Люди и… Жака. И Джину, и Диану. Но не тебя.

— Ну, я была с ними.

— Почему?

— И в самом деле, как это я могла быть с ними, раз вы меня там не видели?

— Да, в самом деле… Я должен был уехать вчера. И вдруг увидел, как ты идешь по дороге. Вчера утром. Я уже видел тебя накануне. И вот. — Он выпил, поставил бокал перед собой и вдруг ее обнял. С того момента на дороге они больше не целовались.

— Надо только успеть очнуться, правда?

— Да, — ответила Сара. Он притянул ее к себе и долго смотрел, гладя по волосам.

— А я вас сразу заметила.

У них оставалось еще немного времени, а потом — оба это знали — пройдет много часов, прежде чем они снова смогут остаться наедине.

— Ты все, все замечаешь.

— Да. И радуюсь за тебя и за себя.

Он прижал ее к себе, и они оба повалились на пол веранды.

— Стало быть, ты можешь очнуться в любой момент, — смеясь, воскликнул Жан. Посмотрев в сторону реки, он спросил: — Но от чего? Хотел бы я знать.

— Да, в сущности, ни от чего.

— Это не так.

— Мне казалось, у всех так.

Ее изумляло, что она стала объектом его желания. Впрочем, ее всегда изумляло, когда мужчины ее хотели. В этом и заключалась невинность Сары, ее простота.

На их берегу играла «Мадемуазель из Парижа», а на другом — Blue Moon[5]. Однако все так совпало — и расположение реки, гор и дома, и поздний час ночи, и дувший с долины бриз, — что слышалась только Blue Moon, и они этого не замечали.

Жак вернулся через час после того, как ушел Жан. Она поздоровалась. Он зажег свет и разделся.

— Ты еще не спишь?

— Жарко.

Она смотрела, как он раздевался. Она думала о нем после того, как ушел Жан, думала о нем и о Жане. И, пока он раздевался, эти мысли не покидали ее.

— У тебя мокрые волосы.

— Купался с Дианой на маленьком пляже. Надо тебе как-нибудь сходить, это потрясающе.

— А другие не захотели? Люди?

— Ох, Люди! — Он закурил. Сел на кровать. — Люди-то хотел, не хотела Джина, потому что, возвращаясь, он бы ее разбудил. Вечно одно и то же. — Он лег, выключил свет. — А ты чем занималась?

— Ничем. Выпили по бокалу.

Он немного подождал.

— И он ушел?

— Да.

Он взял ее за руку.

— Ты хочешь мне изменить, да?

— Равно как и ты — мне.

Он курил в темноте, одной рукой прижимая Сару к себе. Когда он затягивался, лицо его освещалось, она видела это со стороны, сбоку от нее словно пылал костер.

— Зачем ты мне это говоришь? Говоришь, что хочешь мне изменить?

— Не знаю, время от времени хочется говорить тебе правду.

Она заметила, что он улыбнулся.

— А на самом деле это должно быть привычно.

Она не ответила.

— Ты прям страшно хочешь мне изменить?

— Равно как и ты — мне, — повторила она.

— Откуда ты знаешь, что я хочу тебе изменить?

— По тому, как ты смотришь на женщин. И еще я знаю, что мы с тобой в этом схожи.

Он подождал с минуту, продолжая курить.

— Знаешь, мне эта идея не нравится.

— А мне нравится.

Он положил сигарету в пепельницу, зажег лампу и посмотрел на нее при свете.

— Думаешь, Джине никогда не хочется изменить Люди?

— Думаю, нет. Но в точности никогда не знаешь.

— Почему есть женщины, подобные Джине?

— Понятия не имею. Они о таком и не думают. Ну, можно предположить…

Он не ответил.

— Но ведь для тебя было б невыносимо, — сказала Сара, — если б женщина о таком не думала.

— И правда.

Он вновь посмотрел на нее, погладил по волосам.

— Ты уже не так огорчаешься из-за отпуска. Ох, как же я этого ждал!

— Ты именно так это воспринимаешь?

— Именно так. Это сразу стало заметно. Даже слышно по голосу.

— К этому месту ведь привыкаешь, да?

Он выключил свет. Прошло несколько минут.

— Я плохо вот привыкаю, — сказал Жак. — Конечно, тут море, Люди, вроде как все нормально.

— Где-то же надо проводить отпуск?

— Наверное, — сказал он в нерешительности, — но мне не очень нравится так к этому относиться.

III

На следующий день по-прежнему стояла жара.

Ночью не было даже намека на дождь. Ветер дул слабый, и огонь в горах продвинулся недалеко. Сара снова проснулась первой, снова около десяти. Она отыскала ребенка на том же месте, что накануне, он сидел на ступенях веранды и глядел на сад, терзаемый солнцем.

— Смотрю, как бегают ящерицы, — сказал он.

С голыми ягодицами, в одной рубашке, он неотрывно смотрел на заросли горькой тыквы, из которых, по его мнению, появлялись ящерицы, стремившиеся к тростникам у реки. Она прошла на кухню. Домработница всегда варила кофе заранее. Подогревать его Сара не стала. Она выпила большую чашку — после жарких ночей, как и после спиртного, ее мучила жажда, — потом вернулась, закурила и села на ступенях рядом с ребенком.

И, поскольку был отпуск, ей не оставалось ничего другого, как ждать прихода Люди или Дианы.

Глядя вдаль на заросли горькой тыквы, малыш по-прежнему выслеживал ящериц.

— Много ящериц видел?

— Мильон, — ребенок задумался, — два мильона, не меньше. — Он повернулся к матери, но мысли его были далеко. — А папа?

— Спит. Хочешь есть?

— Я скрал хлеб на кухне, хочу, чтобы папа поймал мне ящерицу.

Она склонилась над ним, поцеловала. Как всегда, почувствовала напитанный солнцем запах.

— Ты что, сам справился и позавтракал?

— Я сходил к Жанне, она сказала: «Вот черт!» Тогда я пошел на кухню и взял в шкафу хлеба.

— Я бы дала тебе молока, — сказала как будто самой себе Сара, — но к утру оно здесь уже кислое. Давай я сделаю чай. Будешь чай?

— Да, а когда папа проснется, я скажу ему, чтобы он поймал ящерицу, и посажу ее в ящик.

Она вновь склонилась к нему и поцеловала, опять вдохнула — до головокружения — солнечный запах детских волос.

— Люблю тебя сильнее, чем целое море! — сказала она.

— А океан?

— Сильнее океана. Сильнее всего на свете!

— А если на свете этого нет?

— Сильнее всего, что есть на Земле, и всего, чего на ней нету!

— Я тоже, — рассеянно сказал ребенок, — а вот чего бы мне хотелось, так это красную ящерицу! Папа сказал, такие бывают.

— Бывают.

Она взяла его на руки, но он начал отбиваться, весь в мыслях о ящерицах. Она опустила его на землю, и малыш сразу вернулся к своей неустанной слежке.

Она пошла обратно, выпила еще кофе и заварила чай. Домработница встала. Она явилась на кухню потягиваясь и зевая. Должно быть, уснула она очень поздно. Косметика осталась со вчерашнего вечера, завитые волосы растрепались, лицо было какое-то разнузданное и перепачканное. Жара была настолько выматывающей, что редко хватало сил друг друга приветствовать. Домработница молча налила холодного кофе и, подобно сомнамбуле, отправилась в ванную. После встал Жак. Он подошел к Саре, поцеловал ее без единого слова и тоже выпил чашку холодного кофе. После он сделал то же, что Сара, — устроился на ступенях веранды. Она слышала, как он, изможденный, что-то говорит там о красных ящерицах. Чай заварился, и она принесла чашку ребенку.

— Ну и ночка, — произнес Жак. — Но после кофе немного лучше.

— Пора, пора уже пойти дождику.

Ребенок залпом выпил чай и просил еще. Дети и растения изнемогали от жажды.

— Два часа спал на веранде, постель просто горела. Я весь одуревший.

— Мы все, кроме Люди. — Она села на ступенях подле него.

— Папа, красная ящерица!

— Таких не бывает, — воскликнул Жак.

Он пошел на кухню, набрал кувшин холодной воды и отправился умываться в саду, возле горьких тыкв.

— Бедные дурацкие тыквы, ничего им больше не светит, — сказал он.

Она тоже пошла на кухню, наполнила кувшин и долго ополаскивала ребенка, на этот раз возле цинний. Рыбак за забором смотрел на них, улыбаясь. Ребенок, зажмурившись, звонко смеялся. Она еще трижды наполняла кувшин и лила на него воду долго, медленно.

— Как хорошо, что в скважине еще есть вода! — воскликнул рыбак.

— И правда!

Она не стала вытирать малыша, позволив ему голышом побегать по саду, чтобы он дольше ощущал свежесть.

На крыльцо вышла домработница — готовая, подкрашенная, с тряпкой в руке.

— Что будете? Я подыхаю.

— Да мы все подыхаем! — ответил Жак.

Сара умылась, как Жак, возле стеблей горькой тыквы. Потом, поскольку ванная наконец освободилась, она оделась и причесалась, делая все очень медленно. Вероятно, еще медленнее, чем просто из-за жары.

Так прошел целый час.

Жак, сидя на ступенях веранды, курил и смотрел на реку. С ребенком он не играл, сидел молча. Слишком жаркими были ночи. Сон выматывал. И по утрам — ничем не занятым, тяжким, — требовалось долго приходить в себя. Сара наконец села возле него. Приближалась пора купаний. Наступал час Корнеля*, когда приходилось выбирать поход к морю.

— Мне немного лучше, — сказала Сара. — А тебе?

— Нормально, — он посмотрел на нее, — а тебе, кажется, на самом деле уже хорошо.

— Да, получше. Во всем мире жара.

— Может быть. Но теперь, кажется, мне самому тут не нравится. — Он закурил. — Так что? О чем вы разговаривали?

— Обо всем и ни о чем.

— А еще?

— Да как обычно.

— Понятно.

Отсылка к Сиду и проблеме выбора между чувством и долгом.

— Забавно, мне бы в голову не пришло спрашивать, что вы обсуждали с Дианой.

— С Дианой все по-другому, — ответил он, поколебавшись, — ты прекрасно знаешь, я отдал ее тебе.

— Знаю.

Жак потянулся.

— Как же я хочу путешествовать! — воскликнул он. — Поехать куда-нибудь.

— А когда ты отдал ее мне?

— Какая разница?

— Я сказала, что знаю, но я не придавала этому такого значения.

— Да уже не помню… года два назад… Что это меняет?

— Ничего. Мне уже не хочется уезжать.

— А мне хочется. Хочется отправиться в путешествие. Я прямо подыхаю. Года два не работать и путешествовать.

— Жить в отелях, наверное, чудесно. Диана часто живет в отелях.

— Да. Думаю, ей это нужнее, чем кому-то еще.

— Наверное. Мне бы тоже так хотелось. Например, вот сейчас. А почему ей нужнее?

— Как сказать? Ей сложнее обустраиваться, пускать корни…

— Ей везет, она очень умная.

— Как одно с другим связано?

— Да никак. Просто размышляю. Это самая умная женщина из всех, что ты знаешь.

— Думаю, да. Но это ничего особенного не значит.

— Жаль.

— Что именно?

— Что ты отдал ее мне.

— Почему?

— Потому что я не знаю, что с этим умом делать.

— Это попросту самомнение. Кстати, мне на него тоже плевать.

— Ты всегда так говоришь. Я сама теперь не очень-то понимаю, зачем этот ум нужен.

— Нет, — воскликнул Жак. — Это просто непомерное самомнение.

— Если ты так уверен, ладно.

— Как же ты порой умеешь трепать мне нервы. — Жак встал, пошел на кухню, налил чашку холодного кофе и вернулся. — Думаю, я все же отправлюсь путешествовать.

Он посмотрел на Сару, глядевшую в сторону реки. Ребенок играл в лучах солнца.

— В поездке можно обойтись без всего.

— Да, — ответила Сара. — В отеле можно быть в полном одиночестве.

— Именно.

Он снова сел рядом с ней не ступеньках.

— А что этот тип собой представляет?

— Я не так хорошо его знаю. Он не особенно разговорчив.

— С ним все не так, как с теми, что постоянно болтают?

— Отчасти да.

— Не знаю почему, он мне не нравится.

Сара ничего не сказала.

— Я не доверяю людям, которые все время настороже. Эта аристократическая сдержанность мне не нравится.

— Тебе нужно время, чтобы отыскать людей, которые будут нравиться.

— Да, наверное.

— Вот увидишь, со временем он тебе понравится.

— Ты так считаешь?

— Вот сам увидишь.

Они замолчали, в калитку вошла Диана. Обычно она приходила позже Люди. Сегодня она приехала на велосипеде.

— Умираю, — сказала она, — у вас нет холодной воды? Я взяла велосипед у Люди, чтобы доехать быстрее.

Домработница принесла стакан воды. Диана выпила его залпом. Потом села на крыльцо.

— В остальном все ничего, — сказала она.

— У тебя красивая юбка, — сказал Жак.

— Юбка старая, — сказала Диана, она посмотрела на Сару. — Идем купаться?

— Возьму одежду, — сказал Жак. Он ушел в дом.

Ребенок играл неподалеку от Дианы и Сары, в тени горькой тыквы, в том самом месте, где умывался Жак.

— В грязи хорошо играется, — поддержала его Диана.

Он уже вымазался, но для детей все было лучше в сравнении с солнцем. Солнце пугало.

— Мы поругались, — сказала Сара.

— Вижу, а из-за чего?

— Да из-за какой-то ерунды, — ответила Сара, неопределенно махнув рукой.

Диана склонилась к ней, не сводя глаз.

— Правда из-за ерунды?

— Правда.

— Ты рано вчера вернулась.

— Выпили по бокалу с этим Жаном.

— Видела его утром в отеле. Он симпатичный.

— Он как-то отличается от остальных.

— Да, именно.

Пришла домработница, умывшаяся и причесанная.

— Так и что, — начала она, — чем будете заниматься сегодня?

Женщины захохотали.

— Не знаю, — ответила Сара.

— Чего, от меня советов не ждите! — шутя, воскликнула домработница.

— Надо подумать, — сказала Диана.

Прихватив одежду, вернулся Жак.

— Идем?

— Сейчас Люди придет, — сказала Диана, — давайте его подождем. Он вышел тогда же, когда и я.

— Вечно надо кого-нибудь ждать, — сказал Жак. — Что ж, подождем.

Все остались молча сидеть на крыльце, дымя сигаретами, потом из-за забора появился Люди. Свеж, как майская роза.

— Какая чудесная сегодня погода! — воскликнул он.

— Ты издеваешься? — спросил Жак.

— О, нет, жара просто прекрасна! Пока шел, слышал, как внутри закипает кровь, правда! Надо поторапливаться, там этот тип собирается в Пунта-Бьянка. А солнце и впрямь такое, что пора ехать. Он возьмет четверых, а Джулио еще шестерых. Поместимся?

— Поместимся, да? — спросила Диана.

Сара кивнула. Жак был в нерешительности:

— Я бы лучше остался и почитал.

— Здесь невозможно читать, — возразила Сара, — ты прекрасно знаешь.

Снова пришла домработница.

— Может, я вам тут докучаю, но чем вы сегодня займетесь?

— Поедем на прогулку на катере, — ответил Люди. — Ребенка мы взять не можем, солнце в Пунта-Бьянка для детей просто губительно.

— Покормите его, — сказала Сара, — дайте ему ветчины с артишоком.

— А как будет «ветчина»?

— Prosciutto, — сказал Люди. — А «вареная ветчина» — prosciutto cotto.

— Неужто вы думаете, я запомню?!

— Когда спрашиваете, берите бумагу и карандаш, — сказала Сара.

— Я вот думаю, что с вами со всеми сегодня такое? — парировала домработница.

Она принесла бумагу. Люди все записал.

— А чего с малышом делать?

— Сходите на пляж, и глядите в оба! — ответила Сара.

— Предупреждаю, если ринется в воду, ловить не стану, воды я страшно боюсь.

Люди встал и внимательно на нее посмотрел.

— Вы просто невероятная женщина, никогда не встречал никого похожего!

Домработница, польщенная, заулыбалась Люди.

— Что ж за дерьмо-то такое! — возмутилась Диана. — Пусть садится в поезд и уматывает отсюда, в конце-то концов!

Домработница, сбившись с толку, прекратила улыбаться и уставилась на Диану.

— Так, — сказал Жак, — сходите с ним на пляж. Если утонет, я вас по возвращении утоплю. Все ясно?

Все засмеялись. Включая домработницу, направившуюся к ребенку.

— Так, ты идешь? — спросила она. Ребенок послушался. — Давай одевайся, и поскакали!

— Нам пора уходить, — сказал Люди, — Джина хочет еще наведаться к старикам до обеда.

— Ой, и правда, они ж еще здесь! — сказала Диана.

— Не знаю, пойду ли, — сказал Жак, — наверное, все-таки останусь читать.

— Скалы очень красивые, — воскликнул Люди, — пойдем, ты и представить себе не можешь. Белые, — такие белые, что ты никогда в жизни не видел.

— Пойдем с нами, — сказала Сара.

Люди с Дианой ушли. Жак сбегал за плавками и они вдвоем быстро направились следом.

— Хочешь, чтобы я поехал с вами? — спросил Жак.

— Да.

— У меня так же. Когда тебя рядом нет, я начинаю беситься.

Они переглянулись и засмеялись.

— Что ж с этим поделать? — сказала она.

Люди с Дианой ждали у входа в дом. Солнце не особенно припекало. Небо заволокло густой дымкой. Река отливала железом. Ветра по утрам не было. Пожар распространился не сильно, но в воздухе пахло дымом. Люди с Жаком пошли впереди.

— Она отлупит его, — сказала Сара, — а потом будет спокойно смотреть, как он тонет.

— Утром на пляже полно народа, — сказала Диана, — ничего страшного не случится.

— Я должна меньше об этом думать.

— Не знаю почему, — сменила тему Диана, показывая на Жака, — иногда мне кажется, я больше дружу с тобой, а не с ним.

— Нет, это не так.

— Откуда ты знаешь.

Из-за дымки выглянуло солнце. Оно на мгновение все осветило.

— Просто знаю, даже когда вы ругаетесь, даже когда ругаетесь из-за меня, я все это знаю.

Диана не ответила. Она остановилась.

— Ох, как бы я хотела, чтобы наконец пошел дождь!

— Дождь будет, пойдем.

Жак и Люди обернулись.

— Нам от жары дурно, — сказала им Сара.

Жак пристально посмотрел на Диану, и они продолжили путь.

— Вот увидишь, в один прекрасный день неожиданно зарядит ливень.

— Все время ждешь чего-то, а я не такая уж молодая, у меня было много мужчин.

— Я знаю. Но ты только и делаешь, что слушаешь чужие россказни.

— Ох, как же мне эти россказни надоели!

— Но ведь у тебя есть собственная история. Всем надоедают чужие рассказы.

— Неправда, сложно обзавестись историей, если живешь одна. Например, ты — что бы ты ни делала, все сводится к истории с Жаком, ничего с этим не сделаешь.

— Истории — не про это, ты все соединяешь в одно.

— Ты слишком сложно устроена, чтобы провести ночь, как все, — сказала Диана.

— Я только что провела ночь, как все.

— Уверена?

— Абсолютно.

Они подошли к причалу. Жак и Люди ждали.

— Если дождя не будет, — спокойно сказала Диана, — мы все тут подохнем.

— Да нет, — возразил Люди, — все так думают, но это неправда.

— И все же, — сказал Жак, — похоже на рекорд.

— По всей Европе одно и то же, в Париже 43, в Модене 46, в Берлине тоже 43.

— Это не основание, — сказала Сара.

— Ты рассуждаешь так, как будто жара касается только тебя, — улыбаясь, сказал Жак, настроение которого явно улучшилось, — словно это твое личное горе.

— Я тоже начинаю так думать, — сказала Диана, — это какое-то женское свойство.

— Погода прекрасная, — воскликнул Люди, — жара, словно мир встал с ног на голову.

— А вот и остальные, — сказала Сара.

Остальные пришли из отеля. Они кричали, что все собрались, и спешили отчалить. Жак предпочел моторку. На катер Жана поднялись Диана и Сара, следом — Люди и Джина. Моторкой управлял юноша из деревни. В ней поместилось восемь постояльцев отеля. Жан поприветствовал Диану и Джину, а после — Сару. Диана посмотрела на него, но ничего особенного во взгляде не уловила. Он сел впереди, возле двигателя. Люди пристроился рядом. Диана — посередине, а позади сели Сара и Джина. Все заранее переоделись в купальники. Джина накрыла вещи непромокаемой тканью, и они отправились по реке. Моторка шла первой, но они быстро ее нагнали. Жан правил на скорости, чтобы всех обдувало. Люди смеялся. Диана кричала от удовольствия, Джина, закрыв глаза, наслаждалась. Сара вытянулась, чтобы всем телом ощущать ветер. Мимо проносилась унылая, выжженная солнцем деревня. Завидев катер, дети на берегу кричали от радости. Некоторые от восторга прыгали в воду, чтобы тоже поплавать. Люди, крича и смеясь, называл их по именам. Катер очень скоро добрался до моря. Сара видела Жака, стоявшего у носа моторки, он был смущен и смотрел на них, улыбаясь. Затем показался мол. Приблизившись, катер описал широкую дугу, почти не снижая скорость. Джина упала на Диану и стала вопить на Жана, словно знала его всю жизнь. Катер прошел мимо маленького пляжа. Сара смотрела изо всех сил, но так и не различила ни малыша, ни домработницы. Она обо всем позабыла. После пляжа показались скалы. Поначалу они были низкими, но по пути к Пунта-Бьянка становились все выше. Здесь на них еще росли земляничные деревья, смоковницы, попадались сосны и тисы, почти оголенные ветром. Вдоль скал были длинные глубинные волны, и катер шел тихо. Жан следил за мотором и специальным веслом, с которым управлялся посредством каната. Он держался на расстоянии от скал, пока не достиг небольшого залива. Там он крикнул Люди:

— Подойдем поближе, там видно морское дно.

Он сбавил скорость и наискосок подошел к скалам, поднимавшимся над водой метров на сто и почти полностью оголенным. Он приблизился метров на десять к подножию. Все хотели взглянуть на дно. Его можно было различить лишь с той стороны, где корпус катера отбрасывал тень, смотрели по очереди. Сара была после Люди. Казалось, дно очень близко, оно мерцало, как будто бы в лунном свете, который местами пронизывали зеленые полосы яркого солнца. Жан попросил Люди ненадолго встать у штурвала, это не сложно. Люди, немного испуганный, вцепился в штурвал. Жан прошел назад мимо Сары. Открыв ящик с очками для плавания, он наклонился над ней. Люди правил, в ужасе от свалившейся на него ответственности, смотря строго вперед. Диана и Джина свесились за борт, разглядывая дно. «Здравствуйте», — сказал Жан. Сара не ответила. Не торопясь, он вытащил очки из ящика, потерся головой о покачивавшуюся ногу Сары и поцеловал ее. Никто этого не видел, не мог видеть. Затем Жан вернулся к носу и взял штурвал у Люди. Он предложил очки Джине. Но она закричала, что боится нырять так близко к скалам, что ее унесет подводным течением и она не сможет вернуться. Жан не настаивал. Он прибавил скорости и пояснил, по-прежнему громко, — из-за скал голоса будто звенели, — что должен увеличить скорость, здесь опасно. Глубинное течение было мощным, — они обогнули мыс, — и катер прокладывал путь как получалось, его болтало, он постоянно кренился. Стоило чуть отвлечься, и катер мог на полной скорости врезаться в скалы. Наконец появился небольшой залив, где было спокойнее, на склонах росли земляничные деревья и цинерарии. С одной стороны залива скалы отбрасывали широкую тень. Жан решил ее пересечь и следовать вдоль скал. Когда катер оказался в тени, стало видно дно. Сара вскрикнула. Жан повернулся к ней, улыбнулся, но из тени не выходил. Он посоветовал всем рассмотреть дно. Перед ними предстала изнанка мира. Они оказались среди тихой, сверкающей ночи, полной недвижимых водорослей, замерших в полном беззвучии. В ее толще сновали неуловимые стайки рыб. Всякая жизнь вокруг угасала. Открывались нагие, пустые бездны. Со дна поднимались восхитительные синие тени, они шли из неведомых глубин, представлявших собой, вероятно, такую же картину жизни, как все вокруг представляло собой картину смерти. Диана вдруг закричала, что надо плыть прочь отсюда.

— Не могу на это смотреть!

— Никто не может, — ответил Жан.

Смеясь, он взглянул на Сару, но с такой настойчивостью, какой сегодня еще не выказывал, словно ощутил смелость всматриваться в подобные вещи.

Катер отошел от скал, оставив тенистый залив позади. Они направлялись в сторону моря и вскоре повстречали паром, нагруженный камнем и следовавший к речному молу. Паром шел так медленно, что казался недвижимым: сидевших и лежавших среди камней рабочих охватил беспробудный сон на плавучем острове. С катера их приветствовали и, крича, перекинулись с ними фразами о жаре и море. Вскоре паром был уже позади. Отъехав от скал метров на сто, Жан резко повысил скорость и направился прямиком к Пунта-Бьян- ка. Их почти догнала моторка. Сара вновь видела Жака. Раздевшись, он стоял на носу еле тащившейся лодки. Он улыбнулся ей, как несчастный рыбак, которому вдруг открылась его судьба. Она улыбнулась ему и помахала рукой. Он помахал в ответ. Жан снова прибавил скорость, и они опять обогнали лодку. Не прошло и десяти минут, как они были на месте. Скалы Пунта-Бьянка казались выше тех, что в заливе. Белый мрамор, абсолютно голый, без единой травинки. Часть скал обрушилась в море, и дно его было усыпано мерцающими глыбами. В получившейся после падения выемке образовался пляж. Вместо песка была мраморная галька, и вся она сверкала. Все вокруг так сияло, что казалось невозможным смотреть на скалы без боли в глазах. Люди и Жан прыгнули в воду, чтобы подвести катер поближе к пляжу. Желая облегчить им задачу, Диана, Сара и Джина тоже спустились в воду. Они сразу же окунулись. Как только катер остановился, жара стала просто невероятной и ждать было невыносимо. Диана и Сара плыли за катером до самой отмели. Из-за цвета деревянной обшивки мраморная галька под корпусом становилась как будто красной. Как только якорь был брошен, Жан, Люди, а потом и Джина, устремились в морские просторы. Простершись на воде, Диана осталась с Сарой. Здесь водорослей уже не было, только ранившие ноги камни. Вода была очень чистой, голова шла кругом, словно от алкоголя. Подошла моторка. Ее подтащили к катеру. Жан и Люди вернулись помочь. Жак, окунувшись, устремился к открытому морю, вернулся и лег на воде рядом с Дианой и Сарой. Они рассказали, что были на катере возле скал и видели невероятно красивое дно. Жак сразу поднялся и, крича, попросил Жана одолжить очки для плавания. Жан сказал, где их найти на катере, и Жак мгновенно за ними направился. Очков было две пары. Он взял их и поинтересовался, кто желает составить компанию. Диана отказалась, заявив, что и так уже умирает от счастья. Джина приняла приглашение.

— Пойдем, мой мальчик.

Вся группа была уже в море, рассеявшись кто куда. Удаляясь, Жак и Джина поплыли рядом.

— Как же она любит море, — сказала Диана. — Она в нем, как девочка.

— А ты плавать не будешь?

— Сегодня не хочется, потом поплаваю. Джина может купаться хоть каждый день, ей не надоедает. Мне наоборот.

— Для меня так вопрос не стоит, — ответила Сара, — и мне очень жаль.

— Чем вчера вечером занималась?

— Говоришь, чужие истории тебе опостылели, но каждый раз сама начинаешь.

— Дело не в том, чтобы я об этом узнала, а в том, чтобы ты сказала.

— А чем занималась ты?

— Купалась с Жаком. Мне хотелось купаться, и он составил компанию. Кстати, ты знаешь об этом.

— Я мало чего знаю. Но он сказал, да.

— Когда людям неохота разговаривать, мне противно…

— Я с тобой разговариваю. Я не спрашивала, он сам сказал, что купался с тобой на маленьком пляже.

— Это я попросила его пойти. Игра закончилась рано.

— Об этом он тоже сказал.

— Понимаешь, Сара, — мягко сказала Диана, — я давно знала, что рано или поздно это с вами случится.

— Ты ничего не знаешь.

Диана уплыла. Она хорошо плавала. Сара подумала, что тоже должна поплавать. Она попыталась плыть брассом к остальным, но дно очень скоро пропало, и она испугалась. Она вернулась туда, где была. Возле пляжа она оказалась совершенно одна. После того, как исчезла Диана, к ней потихоньку подплыл Жан. Он лег на воду рядом с ней. Жак был далеко. Он глядел на морское дно.

— Давайте подплывем к скале, — предложил Жан.

Скала, широкая и пологая, была метрах в двенадцати.

— Мне страшно, когда я не чувствую дна.

— Дно здесь близко. Я пойду рядом. Ты будешь видеть, что дно рядом, и будешь плыть.

— А почему не остаться здесь?

— Не знаю, чтобы увидеть, как ты плывешь. Чтобы заняться чем-нибудь вместе.

Она последовала за ним, стараясь хорошо плыть. Он, улыбаясь, смотрел, как она плывет, и заходил в море все глубже.

— Смотри на меня. Не спеши. Ты совсем близко от берега.

Когда они почти добрались, над водой была только его голова. Он был рядом. Скала оказалась гладкой, с подобием небольшой ровной площадки. Он помог выбраться из воды. Устав от плавания, Сара легла. Он сел рядом, опустив ноги в воду.

— Здравствуй! — сказал он.

— Сердце колотится, — сказала она, улыбнувшись. — Здравствуй!

Они посмотрели вдаль. Диана и Люди встретились. Слева от них было много постояльцев отеля, чуть ближе к Люди лежали на воде Жак с Джиной, как утопленники, неподвижно, лицом к другой стороне мира.

— Мне нравится думать, что мы с тобой переспали, — произнесла Сара.

Он наклонился к ней.

— Я хочу тебя. Здесь, прямо сейчас.

Она улыбнулась, он — нет.

— Мне хочется покурить, — сказала она.

— Наверное, я в тебя влюбился. — Он вновь посмотрел в сторону горизонта.

— И что же теперь? — спросила, смеясь, Сара.

На мгновение они замолчали.

— Если хочешь курить, могу принести сигарету, я умею курить в воде. Хочешь?

— Это не слишком удобно.

— Мне будет приятно.

— Тогда хочу. Но прежде плесни на меня водой, жара невыносимая.

Он набрал в руки воды и плеснул на нее. Она вскрикнула, вода показалась холодной. Вокруг по-прежнему было пусто.

— Как же я тебя хочу, — опять сказал он.

— Принеси, пожалуйста, сигарету.

Он нырнул. Она видела, как он несколько метров проплыл под водой, поглощенный размеренными движениями, словно существо не человеческое, пагубное. Затем скала его скрыла. Вернулся он очень скоро, держа голову над водой, с сигаретой в зубах.

— Возьми.

Она потихоньку вытащила у него сигарету. Он снова сел рядом, весь мокрый.

— Я хочу, чтобы мы опять переспали, — сказал он.

— Может, лучше об этом не говорить.

— Я хочу снова с тобой переспать. Хочу.

— Мне жарко. Плесни еще.

Он еще раз плеснул, но теперь коснулся ее, погладил, быстро, как вор. Однако вокруг были по-прежнему синева и спокойствие.

— Почему ты мне так нравишься? — спросил он.

— Сама не знаю, — она засмеялась.

— Я тоже не знаю.

Она молча на него посмотрела. Он более не настаивал.

— Ты сказала Диане?

Она покачала головой.

— Уверен, сказала, нет? Даже Диане?

— Диана ото всего скучает, даже от рассказов о… подобных вещах.

Жак и Джина медленно возвращались к пляжу.

— Тебе лучше отойти, — сказала Сара.

— Вечером мы снова увидимся.

— Нет, вечером мы крадем твой катер, чтоб немножко на нем покататься.

Он посмотрел на нее с недоверием, потом засмеялся.

— Насовсем?

— Нет. Просто, чтобы тебе досадить. И разок прокатиться.

— Я так и предполагал. — Он задумался. — Но вы не сможете им управлять. — Он явно думал о катере, несколько минут это занимало все его мысли. — Я могу сам покатать вас, а потом привезти обратно.

— Это невозможно. Все вбили себе в головы, что его надо украсть. Ты же прекрасно знаешь, чего только не выдумывают во время отпуска.

— Забирай!

— Все считают, ты слишком им дорожишь.

Он схватил ее за ногу.

— Поэтому ты вчера… позвала меня?

Она засмеялась.

— Даже если и так, — сказал он, глядя вдаль, — плевать.

Она не ответила. Он отпустил ее ногу.

— Ты тоже меня хочешь, — воскликнул он, — мне плевать.

— Где ты оставляешь катер на ночь?

— У острова, рядом с виллой Люди.

— Зачем ты его прячешь?

— Не знаю, чтобы досадить вам.

— Теперь уходи.

Купание продолжалось еще с полчаса. Сара вернулась на пляж. Она попробовала вместе с Жаком плыть на спине. Потом осталась на пляже. Потом на пляж вернулись все остальные. Потом все, кто поодиночке, кто группами, еще раз окунулись. Потом Джина всех созвала, пора было ехать. Обратная дорога была спокойной. Сара поехала на моторке, и Жак описывал ей красоты морского дна, сказал, что очень хотел бы увидеть их с ней и переживает из-за ее страхов, порой совершенно нелепых. Просил сделать усилие, преодолеть боязнь. Она пообещала. Они легли ближе к носу и всю дорогу болтали о вещах, не касавшихся их собственной жизни.

Вернулись за полдень. Джина сходила домой за фаршированными помидорами, которые обещала от нести в горы. Малыш с домработницей вернулись на виллу. Все, включая Жана, поднялись к белому дому. Каждый день, когда приходилось взбираться по тропинке, чтобы навестить стариков, ими овладевало особенное упорство, все считали это необходимым. Ветра по-прежнему не было и в лесу пахло гарью. Однако устилавшая небо дымка местами разорвалась и солнце сверкало нагое и одинокое, в самом зените. Из-за солнца огня было не видно, но из сосняка порой валил густой черный дым, а на востоке, где виднелась вдали приземистая деревня, от поднимавшегося с земли жара воздух буквально дрожал. Сара шла позади Жана и Дианы. Люди шел с Жаком, нес помидоры и что-то бубнил под нос. Опередила всех Джина, возглавлявшая шествие. Казалось, жара стала еще сильнее, достигла пика.

— Стало как будто жарче, — произнес Жак, — но, может, такое ощущение из-за дыма. Но какое чудесное было утро!

— Лучшее с тех пор, как мы здесь, — согласилась Диана.

— А ты видел, — спросил Люди, — как солнце сияет на мраморе? Почти как в Греции. Можно просто потерять голову. Нет, не стоит жаловаться на жару.

— А кто жалуется? — спросила Сара.

— Нужно ее постичь, — сказал Люди, — прислушаться к ней. Тогда ты ее полюбишь.

Он повернулся к Жану.

— Вы много путешествовали?

— Порядочно.

— Правда, такого солнца нет больше нигде?

— Нет, нигде.

— Нет такой белизны, сухости, да?

— Да, и, потом, не знаю, здесь совершенно особый запах. — Он сделал паузу. — Я нигде не чувствовал себя таким счастливым.

Жак обернулся, взглянув на Жана.

— Понимаю, — помолчав, добавил Люди.

— Там, где была я, — добавила Сара, — солнце тоже совсем не такое, — оно серое, дождливое, — и небо тяжелое.

— Сколько солнц, — сказал, шутя, Жак, — и все разные.

Бакалейщик был на горе. Он что-то рассказывал. Старики внимательно слушали. Качали головами, соглашались. Все трое сидели у стены, перед ними стоял ящик. Стена была изрисована граффити с именами, политическими лозунгами. Последняя, самая свежая надпись обращалась к туристам: «Хватит болтать! Подумайте о пятидесяти тысячах безработных нашего департамента!» Но бакалейщик вел речь о своей жизни. Таможенники, с карабинами на ремнях, сраженные скукой, спали с раскрытыми ртами в тени у другой стены.

— А потом семьи пришли к соглашению, — рассказывал бакалейщик, — и устроили свадьбу. Я оставил службу в военном порту. И мы сразу купили лавку. Ей нравилась бакалея, нравилось продавать. А мне — нет, но я любил ее, так что это не имело значения. Бедняжка…

— Привет, — воскликнула Джина, — мы принесли фаршированные помидоры. Думаю, по такой жаре их лучше начинять овощами.

— Она тоже тебя любила, — сказал Люди.

— Нет, — сказал бакалейщик, — она и на час не могла отвлечься от лавки, и так двадцать лет. Поначалу мне все время хотелось прокатиться на лодке, мы же у моря. Она считала это безумием. Два года ее упрашивал. Потом уже не просил.

Все расселись в тени у стены, старуха подвинулась. Сара оказалась между Люди и Жаном. Жак устроился напротив, у стены поменьше.

— А теперь, — сказал Жан, — не хотите прокатиться?

— Нет, вместе с ней я потерял всю радость жизни. Осталась только горечь.

— О, нет! — воскликнул Люди. — Не надо так говорить.

— Нет, после двадцати лет с женщиной, которая не меняется, прежним не станешь. Ты разрушен до основания.

— Я хотела сделать их с мясом, — сказала Джина, — но хорошего не нашла.

— Через пять лет она перестала меня звать по имени, она звала меня… по-другому. И многие в деревне, особенно дети, приходившие в лавку, звали меня, как она. Но в конце концов это уже ничего не значило. Забавно, я никогда никому не бил морду. Если бы я захотел, я бы мог переломать носы всей коммуне, но я этого не сделал.

— А я бы сделал, — сказал старик.

Старуха, соглашаясь, жалобно застонала. Она слушала бакалейщика с великим вниманием и о своей собственной истории ненадолго забыла. Сегодня она выглядела менее сонной.

— Забавно, я никогда не думал ее бросить. Как-то не приходило в голову.

Все замолчали и смотрели друг на друга. Жан достал из кармана пачку сигарет и пустил по кругу. Сигарету взяла только Сара. Жак в недоумении взглянул на Жана. Он часто смотрел на него после разговора о солнце.

— Значит, морду вы так никому и не набили? — спросила Диана.

— У меня был принципы, я хотел использовать силы для чего-то хорошего, хотел быть приветливым. Ждал случая проявить благородство. Но не представилось. Мне было бы противно использовать их лишь ради себя.

— Эх! — улыбаясь, воскликнул Люди, — можешь говорить что угодно, но ты же тощий, как спичка! — Он рассмеялся. Бакалейщик тоже, но как-то печально. — Если уж рассказываешь о себе, нужно говорить обо всем. Ты был сильным, но проломить головы всей коммуне…

— А как же дзюдо? Когда я ушел со службы в порту, я был чемпионом дзюдо. Тогда много кто увлекался, но я был лучшим. Я мог уложить всю деревню. — Он выставил руку, демонстрируя выпад.

— Получается, с возрастом ты усох?

— А я ему верю, — воскликнул Жак.

— А что, если и он в это верит, — сказала Джина, — разве не это главное?

— Я говорю правду. Я двадцать лет сохранял навыки дзюдоиста. Это помогло мне стерпеть многое, и толку в том не было никакого, но я не хотел пользоваться приемами, не хотел прибегать к силе. Я говорил себе, придет день, и ты ею воспользуешься, проявишь свое благородство, случай обязательно подвернется, ты не переживай. Но этого не случилось. Такая история.

— Простите, — сказала Диана, — но лучше бы вы воспользовались своими умениями по отношению к ней, — что-то придумали с этим дзюдо.

— Нет, ничего бы не вышло. Очень скоро она превратила меня в мужчину, которого уже никто не полюбит, ни одна женщина, даже она сама.

— Ты сам все это себе напридумывал, — воскликнул Люди.

— Нет, я стал мужчиной без гордости и, как она, без… тяги к любви. — Он удрученно добавил: — Но она была мне верна, как собака, ни разу за двадцать лет ни на кого не взглянула.

— И правда, — печально сказал Люди, — женственность в браке растрачивается. — Он посмотрел на Джину, которая уже теряла терпение.

— Не всегда, — сказал Жак, — кто-то ее сохраняет. Не обобщай.

— Так что с кюре? — воскликнула Джина. — Он приходил?

— Приходил, вернется вечером, — ответил старик, — но, — он посмотрел на жену, — думаю, мы смиримся, четыре дня прошло. Начальник таможни тоже приходил.

Женщина опустила глаза и вздохнула. Они помолчали.

— Мне кажется, — сказал бакалейщик, — я стал какой-то злой.

— О, нет! — воскликнула Диана.

— Да, все из-за дзюдо, я так и не воспользовался тем, что умею…

— А почему начальник таможни, а не кто-то еще? — осведомился Жак. Он посмотрел на Жана, натянуто улыбнувшись.

— Слишком долго искал случая проявить благородство, если бы я мог, то как-то спровоцировал бы ситуацию. — Он налил стакан вина. Должно быть, с утра он выпил уже порядочно. Он предложил выпить Жаку, тот согласился.

— Случай проявить благородство, — проговорил тихо Люди, — или, может, что-то другое…

— Так что, вы собираетесь уезжать? — Джина обратилась к старухе.

— Мы здесь уже четыре дня.

— Все ждут случая проявить благородство, — произнес Жак, — и никто никогда не прибегает к приемам дзюдо. — Он обращался к Люди. — Не стоит себя изводить. Таков наш удел.

— И все же, — проговорил Люди.

— Нет, — воскликнула Сара, — не все ждут подобного случая.

— Бакалейщик, — сказала Диана, — вам лучше отправиться в город.

— Слишком поздно. Что мне теперь делать в городе? Кинуться под машину?

— Да, так бывает, — сказал Люди, — просыпаешься однажды, а уже поздно. Я раньше не верил…

— Если веришь в такое, — сказала Джина, — чего ждать от будущего?

— В город едут, когда есть тяга, — сказал бакалейщик. — Тяга к любви, к чему же еще. Как мне нравились города, до безумия! Очень долго мне снились цветные сны с городами, я шел куда хотел. Но одних только снов мало, и я обозлился.

— Забавно, — сказала Диана. — Мне казалось, если хочешь провести отпуск в уединении, цветные сны с воображаемыми городами больше не снятся. Ну, это мое мнение.

— Чтобы покончить с уединением, — сказала Джина, — в любом уголке мира, где бы вы не были, ходят поезда, корабли и автобусы.

Люди вздрогнул, затем заулыбался Диане.

— Брак… — напряженно проговорил он.

Бакалейщик выпил еще стакан вина. Собственные слова его очаровывали и огорчали одновременно.

— Вам казалось, — начал Жак, — что в воображаемых городах представится случай проявить благородство?

— Да. В моих снах по ночам, а порой даже и днем, за несчастным прилавком. Особенно, когда она занималась учетом. Мне снилось, что я защищаю женщину, одну и ту же, которую видел, когда мне было пятнадцать, в кинотеатре, к ней лезли хулиганы на улице, залитой солнцем. Они приставали к ней, и я никогда не думал узнать почему. Появлялся я, раскидывал их по сторонам, и мы — она и я — уходили в город. Я постарел, а женщина в этих снах осталась прежней. Почему она снилась мне, когда жена занималась учетом? Не знаю. Надо подумать. Отныне я решил заниматься собственной жизнью.

— Уже половина первого, — произнесла Джина. — Не знаю, когда мы будем обедать.

— Ох, — воскликнул Люди, — довольно уже этих расписаний!

— Если бы я вас увидела, — сказала Диана, — то пошла с вами в город, куда бы вы захотели.

Бакалейщик поднял голову и в первый раз засмеялся.

— О, мадам!

Все, улыбаясь, посмотрели на Диану. Она покраснела.

— И правда, — сказал Жак, — она бы пошла с вами.

— А она — нет, — сказал Люди, указывая на Джину.

— И она тоже, — сказал Жак, указывая на Сару, — она бы точно пошла с вами. Видите, все же есть такие, которые бы пошли с вами…

— Я тоже думаю, — сказал Жан, — что они бы с вами пошли. — Он взял стакан с ящика, налил вина и выпил.

— Вы тоже это знаете? — спросил его Жак.

— Что? Что они бы с ним пошли?

— Да.

— Такие вещи легко понять.

— Это правда, — сказал Люди, — с женщинами все сразу ясно. Сразу можно узнать тех, которые бы с ним не пошли.

— Правда, — ответил Жак.

Все замолчали. Бакалейщик был на седьмом небе.

— Я вот думаю, чего ты все время до меня докапываешься, — закричала Джина, — если даже… если даже мой женский взгляд на какие-то вещи… тебя не устраивает!..

— И то верно, — сказал Люди, — невозможно вместе прожить все жизни. Это не значит, что мне не нравится, как живем мы с тобой.

— Иногда, — сказала Джина спокойно, — можно и ошибиться. Иногда те, которые так не выглядят, идут с мужчинами из городов в далекие дали. Но такие об этом не говорят.

— Верно, — сказала Сара.

— Да, — сказал Жак.

Люди улыбнулся Джине, но Джина улыбкой ему не ответила.

— А он, — молвил старик, весь в своих мыслях, указывая на ящик, — он города не любил, только эти проклятые горы.

— Сарагосу, — сказала старуха.

— Да… потому что туда он не мог поехать.

Старуха опять смотрела на ящик и тихонько стонала.

— Хватит уже, — воскликнула Джина, — пора обедать. — Она показала на старуху.

— Нет, — сказала Диана.

— Да, пойдем! — сказал Люди.

Он попрощался и ушел. Все последовали за ним. Сара пошла рядом, взяв Люди под руку.

— Она тоже гордится, — сказал Люди, — что никогда не меняется. Одно к одному. Он точно так же мог говорить и о ней.

Он обнял Сару. Жан, Жак и Диана шли позади молча, слушая, о чем говорят Люди с Сарой. Джина всех опередила, засунув руки в карманы шорт и надменно посвистывая.

— Вот сумасшедшая, чокнутая, — сказал Люди, — и еще гордится, да, гордится, что глухая ко всему, что ей говорят. — Он прижал Сару к себе.

— Моя девочка. Но, знаешь, она никогда не изменится, до самой смерти.

— Ты всегда будешь любить ее такой, какая она есть. И мы тоже.

— Ох! Не знаю.

— Я в это верю. Так любят, — не знаю, — море. И потом, может, тебе нужна именно такая, тяжело дающаяся любовь.

— Ты знаешь, я уже несколько лет думаю, что мог бы любить, например, совсем молоденькую девушку… Но, в то же время, я не в силах представить, что разлюблю ее, как-то без нее обойдусь… Это нет, никогда. Раньше я и помыслить не мог о другой женщине. Так что, видишь, вещи все же меняются. — Он говорил очень тихо, никто его слов не слышал.

— Но она знает об этом, она все знает. А почему именно молоденькую?

— Сам не знаю. Девушки не понимают, к чему стремиться, они хотят всего и не хотят ничего, им нужны крайности. Но любить девушку значит не любить никого, она исчезнет, изменится, превратившись в женщину. И все же я об этом иногда думаю. Это мой сон о цветных городах.

— Понимаю.

Джину опять стало видно за поворотом, она сбегала по склону, по-прежнему надменно посвистывая.

— Ох, я просто в бешенстве, — воскликнул Люди, — не пойду домой, пообедаю с вами в отеле, пусть оставит себе эти фаршированные помидоры.

— Ты же обожаешь фаршированные помидоры.

— Обожаю. Она так хорошо готовит, что превратила меня в мужчину, который за два часа до обеда уже думает, какие будут фаршированные помидоры.

Жак обогнал Диану и тоже пошел рядом с Люди. «Единственное, чего я не могу терпеть, — приговаривал он обычно, — это когда Люди хандрит!» Жара в горах достигла максимума. Все вокруг будто умерло. Лишь глухо шумели ударявшиеся о скалы волны да жужжали в ветвях земляничника пчелы. Пахло цветочным нектаром и дымом. Воздух был пропитан их смесью. Так пахла гигантская кухня сладостей.

— Пойдем обедать в отель, — сказал Жак, — хоть разок, Люди, поешь с нами. — Он вдруг обрадовался и, смеясь, побежал по склону. — Закажу кампари, чтобы к вашему приходу все было готово.

— Вот это да. Я так люблю Жака. — Люди немного помедлил. — А мне нравится идея пообедать с вами, Дианой и этим типом. Нет, конечно, она думает, что способна, — она бы очень этого хотела, — но она не может заменить мне друзей. А Жан, кстати, мне нравится, все больше и больше.

Саре не ответила. Люди повернулся к ней.

— А тебе?

— Нравится. — Она улыбнулась.

— Мне кажется, он в тебя немного влюблен.

— Ты что, разбираешься?

— Ты думаешь, я такой идиот? — смеясь, спросил он.

— Что ж, приятно.

— Что он в тебя влюблен?

— Да.

— Как бы мне хотелось, чтобы она была хоть чем-то на тебя похожа.

— Ты бы такого не вынес. Тебе было б еще труднее, чем Жаку.

— Разумеется, но радость и боль в чем-то схожи, страдания надо чередовать, иначе стареешь, тупеешь.

— Я тоже так думаю.

К ним приблизились Диана с Жаном. Диана слышала слова Люди о страдании.

— Легко рассуждать, — сказала она, — если бы все страдали лишь от того, что им хочется, это было б уже чересчур.

— Что с ней творится? — спросил Люди.

— Ей скучно, — сказала Сара. — Ты никогда не скучаешь?

— Иногда. Зимой. А летом — никогда.

Они подошли к отелю. Жак ждал под навесом, на стойке перед ним было шесть бокалов кампари. Малыш играл с детьми из отеля. Угрюмая домработница вперилась вдаль, погруженная в думы.

— Заказал один лишний, — сказал Жак, — Джина не хочет.

— Ничего страшного, — сказала Диана, — я выпью два.

— Она против аперитивов, — сказал Люди. — Вечно она против!

Сара подошла к ребенку, подняла на руки и расцеловала.

— Что вы здесь делаете? — спросила она домработницу.

— Жду вас. Дома он есть не желает, хочет к месье Люди.

— Очень жаль, — вставил Люди, — дома я не обедаю.

— В это время он должен спать, — воскликнула Сара.

— Ничего не попишешь, — сказала домработница, — он распсиховался, когда мы возвращались.

— Хочу поесть у Люди, — воскликнул малыш, — прямо сейчас!

— Давайте, идите, — сказал Люди. — Наплевать, сегодня меня там не будет, можете все сожрать. Когда она там обедает, остаются только пустые тарелки. Никогда не видел, чтобы еду вот так вот сметали, дочиста.

— Ну, — сказала домработница, — это уж слишком. Я и куска-то проглотить не могу, у меня нет аппетита.

— Я ни в чем вас не упрекаю, наоборот, мне даже приятно.

— Выпейте кампари, — сказала Сара, — а то вид у вас странный. Вам станет получше.

— Противный он, — сказала домработница, — но я выпью, чтобы взбодриться. Довел меня до белого каления на пляже, и это еще мало сказано.

— Он очень трудный, но не злой.

— Хотелось бы верить! О, как мне все это надоело! За аперитив спасибо. Чего с этим делать после обеда?

— А чего вы с этим хотите делать? Уложите спать, потом я вернусь. И будьте уже поласковее. — Она взяла малыша, поцеловала в макушку. Малыш отбивался и кричал, что голоден.

— Понимаете, — смиренно начала домработница, — для вас все совсем по-другому, он ваш, так что вам не понять.

— Да нет, мы все понимаем, — воскликнул Жак. — Но, даже если бы не понимали, что вы могли бы с этим поделать? Что с того, что он наш?

Домработница расплылась в улыбке, попрощалась и направилась к дому Люди.

— Видеть ее больше не могу, — сказала Диана.

— А мне она порой нравится, — сказал Люди, — например, сегодня. А бывают дни, когда она даже миленькая.

— Я все же к ней привязался, — сказал Жак, — не могу с собой совладать.

Под навесом было свежо. Они молча потягивали кампари. Диана и Жак выпили по три бокала, остальные — по два. Другие гости уже принялись за обед. Они все время заказывали обед последними, но им никто не пенял, поскольку аперитив лился рекой. Жан тоже заказал три бокала.

— Кампари начинает мне нравиться, — сказал он, — это даже забавно.

Он обращался к Саре. Только Диана это заметила. Кампари действовал очень быстро, к тому же они были голодными после прогулки. Напиток был освежающим, его пили, как воду, и все сразу становились бодрее и веселее.

— Пойду куплю сигарет, — сказала Сара, — а вы пока садитесь.

— Возьми мне две пачки, — попросил Жак.

Она ушла. Не успела она дойти до дороги, как к ней присоединился Жан. Он улыбался. Казалось, он несколько опьянел.

— Мне тоже нужны сигареты.

Дорога обжигала сквозь сандалии еще сильнее, чем в горах, где все же была слабая тень от земляничных деревьев. По бокам росли скудные олеандры, источавшие все тот же сладковатый аромат, от которого чуть мутило. Солнце было настолько слепящим, что они даже не могли взглянуть друг на друга. Видя лишь собственные запыленные ноги в сандалиях, они очень быстро шли в ярком сиянии белых стен и речных вод.

— Я не хотел, чтобы ты шла одна к бакалейщику, — смеясь, сказал он.

— Я боюсь, все это очень заметно.

— Я не виноват, это все жара и кампари.

Они пришли в лавку. Все окна были закрыты, внутри оказалось прохладно. Бакалейщик вернулся с гор и сидел на стуле посреди комнаты, поедая колбасу с хлебом.

— Ох, снаружи просто парилка, — сказала Сара.

В лавке пахло колбасой, чесноком, апельсинами. Жан спросил, есть ли американские сигареты. Бакалейщик сказал, что больше их не продает, но наверху есть запас, и он его охотно отдаст. Пошатываясь, поскольку был уже в возрасте и порядочно выпил, бакалейщик пошел наверх. Они услышали, как он ходит по комнате. Пока бакалейщика не было, Жан бросился к Саре и, сжимая в объятиях, беспрестанно ее целовал. Затем снова послышались размеренные шаги. Жан почти грубо ее оттолкнул и сел на стул посреди комнаты. Сара прислонилась к пустым полкам у кассы. Бакалейщик наверху закрыл шкаф и пошел обратно. В тихой прохладе дома скрипнула еще одна дверца.

— Видимо, не нашел, — сказала Сара.

— Хочу, чтобы мы сегодня еще увиделись! Сегодня же вечером!

— Да, вечером.

— Приходи на танцплощадку на другом берегу. Не катайся на катере. Скажи, что хочешь на танцы, но на другом берегу. Скажешь?

— Скажу.

Бакалейщик отыскал сигареты. Он закрыл шкаф, дверца опять скрипнула, он снова прошел по комнате.

— А если кто-то захочет со мной?

— Приходи одна.

— Хорошо.

Он посмотрел на нее, хотел что-то сказать, потом засмеялся.

— Почему ты смеешься?

— Думаю о том, что хотел сказать.

Бакалейщик спустился по лестнице.

— Есть пять пачек, но это последние.

Жан, казалось, не слышал. Сара подошла и взяла сигареты. Бакалейщик оглядел их по очереди.

— Вы устали, — проговорил он. — И правда, чертова лавка стоит на краю деревни, а солнце сейчас такое…

— Большое спасибо, — сказал Жан. — Сколько получается?

— Я хотела Nationale, — произнесла Сара, — возьму только две пачки, чтобы был случай лишний раз тебя навестить.

— Как мило, — сказал бакалейщик. — Когда они уедут, я буду почаще в лавке. Что мне еще-то делать?

— Съездишь их навестить.

— Съезжу. А зимой буду пить вино, чтобы время проходило быстрее.

Они заплатили за сигареты и вновь оказались на знойной дороге.

— Ты придешь?

— Собираюсь прийти.

Дорога, насколько хватало глаз, оставалась пустынной, даже птиц не было. Все на виллах обедали.

— Нужно, чтобы ты хотела прийти.

Опустив головы, они шли очень быстро, словно их кто-то преследовал.

— Я не узнаю твоих ног, — проговорила Сара, — может, я вижу их в первый раз.

— Что бы ни случилось, нужно, чтобы ты пришла.

— Он часто мне изменял, а я ему никогда.

— Я знаю.

Из распахнутых окон слышались голоса, они звенели на солнце.

— Это важно. Это секрет. Я никогда не могла бы подумать…

— Все именно так.

— И не так уж принципиально, что это за секрет.

Они были метрах в двадцати от отеля.

— Я мог бы сделать это прямо сейчас, прямо на солнце.

— Я тоже.

— Вечером, на танцах на другом берегу.

Они дошли до отеля. Все уже принялись за обед. Кроме Люди.

— Вас так долго не было, что мы уже начали, — сказал Жак.

— И правильно сделали, — ответила Сара. — Он искал американские сигареты, перерыл там всю лавку, казалось, это никогда не закончится.

— А где Люди? — спросил Жан.

— Пошел домой, — сказала Диана. — Джина за ним даже не приходила. Вскочил вдруг, словно у него колики. Мы как раз говорили об этом с Жаком. А ведь он уже решил, что останется с нами.

— Такое впечатление, что человек действует не по собственной воле, — сказала Сара. — Как будто, не знаю… им управляет кто-то еще. Как будто этого хочет не он, а Джина.

— Она хочет не этого, — сказала Диана. — Она хочет, чтобы он приходил домой не так, как все остальные мужчины, а превращаясь в противника, во врага.

— Это красиво, — сказала Сара. — Так проживать любовь. Так сильно хотеть ее удержать.

— Не знаю.

— Он посмотрел на жареную рыбу и пошел на попятный? — уточнил Жан.

— Да, — смеясь, сказал Жак. — Посмотрел на нее с отвращением, перевернул, понюхал и припустил отсюда.

— Отдав старикам пасту, — сказала Диана, — она хотела наказать его за чревоугодие. За влечение к ее блюдам и к ней самой.

— Ну, если хотите, — ответил Жак. — Джина никогда не согласится… в общем… мы все это понимаем. Она против такой вот жизни… или такой вот преданности… это одно и то же.

— А преданность вообще имеет смысл? — спросила Диана.

— Думаю, да, — сказал Жак. Он задумался и, смеясь, продолжил: — Например, когда не можешь никуда скрыться.

— Может быть, однажды Люди отведает жареной рыбы в отеле, — сказал Жан.

— Кто знает? — ответил Жак.

Они продолжили с аппетитом обедать, говоря обо всем — о жаре, путешествиях и меню. Они выпили по эспрессо, кофе был вкусным, и это их несколько взбодрило.

— Пожар снова усилился, — воскликнул Жан.

Сквозь заросли красного винограда, росшего с боков у навеса, на востоке, гораздо отчетливее, чем накануне, виднелось огромное выжженное пространство.

Это был крутой склон горы, высившейся напротив реки. Посреди еще оставался островок зеленого леса.

— Теперь, — машинально сказала Диана, — им в любом случае придется уехать.

— Это вопрос нескольких часов, они решили исполнить все требования, — сказал Жан.

— Но не из-за пожара, — сказал Жак. — Здесь это обычное дело, как воздух и море.

Они немного поговорили об этом, затем Жак обратился к Саре:

— Хочу тебе кое-что сказать, мне тут пришла одна мысль.

— Когда именно?

— Ночью, не мог уснуть из-за жары. Я бы хотел, чтобы мы куда-нибудь съездили, на неделю. Ты, Диана и я. Малыша оставим с Люди и Джиной.

— А зачем?

— Развеяться. К тому же, есть вещи, которые мне бы хотелось увидеть.

Диана, казалось, уже обо всем знала. Должно быть, Жак успел ей сказать. Но было непонятно, согласна она или нет. Эти двое знали друг друга очень давно. Между ними сложилось абсолютное взаимопонимание, поколебать которое могло лишь скверное настроение, да и то ненадолго.

— Только не прямо сейчас. Через несколько дней.

Жак переменился в лице. Он откинулся на спинку стула, закурил, и можно было подумать, он узнал все, что хотел знать о жене. Жан тоже закурил, не сводя глаз с пожара.

— Мне казалось, тебе здесь не нравится, — сказал Жак.

— Я ненавижу это место, даже сильнее, чем оно того стоит, гораздо сильнее, чем ты.

— Это подозрительно, — с легкостью сказала Диана.

— Может быть.

— Некоторые люди из-за пустых дорог и горестного солнца способны потерять голову.

— Так и есть, очень хочется уехать, и в то же время уехать сложно.

— Все так.

— Сплошная литература, — сказал Жак.

— Литература всегда в помощь, — сказала Диана.

Жак, улыбнувшись, посмотрел на Жана:

— Вы когда-нибудь видели такое потворство собственным чувствам?

— Не знаю, — ответил Жан, будто оправдываясь. Он по-прежнему смотрел на пожар.

— В самом деле?

— Да, никаких даже мыслей.

Жак повернулся к Саре. Подождав немного, продолжил:

— Небольшое путешествие. Съездим в Рим. Потом Неаполь. А потом Пестум. Можем даже забраться подальше.

— Лучше все-таки подождать, — сказала Диана, — а то такая жара.

— Это правда, мы просто умрем, — сказала Сара.

— И что такого? — смеясь, сказал Жак. — Жара пройдет. Завтра, послезавтра или через несколько дней пойдет дождь и все это прекратится.

— В стране, где нет коньяка, — сказала Диана, — никогда не знаешь, как закончить обед. Думаю, все же возьму кампари. — Она повернулась к Саре. — Кампари?

— Нет, — Сара улыбнулась Диане.

— Может, дождь пойдет прямо сегодня, — предположил Жак.

— Это вряд ли, учитывая, сколько мы его уже ждем.

— Да всякое бывает.

— Что ж, дождемся дождя и поедем.

— Хотите выпить со мной кампари? — спросила Диана Жана.

— Нет, кофе. Никакого кампари после обеда.

— Никто не хочет выпить со мной кампари. Отправиться сейчас в путешествие значит зажариться. Такое важно учитывать, если хотите, чтоб вам было комфортно.

— Такое важно учитывать, если не хочешь никуда ехать, — возразил Жак.

— Я не создана для геройских странствий, — сказала Сара.

— У меня не такой длинный отпуск, я не могу сидеть и ждать, когда пойдет дождь.

— Наверное, все же выпью.

— Ночью я смотрел карту. По пути в Рим можно остановиться в Тарквинии, взглянуть на этрусских лошадок Люди. Он прожужжал нам все уши, все время о них болтает. А после Неаполя будет не жарче, чем здесь.

— Через несколько дней.

— Можешь сказать, зачем ждать?

— Сейчас мне не хочется.

— А мне все время хочется путешествовать, постоянно.

— А мне нет, — сказала Диана.

— Извините нас, — сказала Сара Жану.

— Это вы меня извините. Я давно должен был уехать, ио оставаться непричастным всегда так сложно.

— Это хорошая слабость, — сказал Жак, — всегда нужно вмешиваться.

Все замолчали. Жак задумался. Сара заказала кофе, Диана еще кампари.

— Я был в Пестуме в прошлом году, — сказал Жан.

— Неужели?! — воскликнул Жак. — И как там?

— Очень красиво. Это у самого моря.

— Особенно храм Посейдона, да?

— Да, — медленно проговорил Жан, — особенно храм Посейдона. Храм Цереры менее впечатляющий.

— Люди говорит, он почти столь же великолепен, как храм Агридженто на Сицилии.

— Не знаю. Этот из красного гранита. Очень внушительный. И свет — просто невероятный.

Жак слушал, погруженный в мысли о Пестуме.

— И везде буйволы. Кроме них — никого, место пустынное.

— Может, дождь соберется, — сказала Сара, — уже минут десять, как небо заволокло, но мы не заметили.

— Вот видишь, — воскликнул Жак.

— Не думаю, что он пойдет прямо сейчас, — улыбаясь, сказал Жан.

— Только им об этом не говорите, — улыбаясь в ответ, произнес Жак.

— Я правда не хочу ехать по этой жаре. Извини, пожалуйста.

— Что, правда? Ты в самом деле не хочешь?

— Не сердись.

— Сам разберусь, — поднявшись, ответил Жак. — Пойду отдохну. Если хочешь, вернемся к этому вечером. — Он ушел, затем вернулся, подошел к Жану и спросил:

— А что вы обо всем этом думаете?

Жан медлил с ответом.

Диана, вскочив, закричала:

— Жак!

— Что такое? — спокойно спросил Жак.

— Почему вы спрашиваете меня? — так же спокойно произес Жан.

— Не знаю. Предпочитаю, чтобы между нами было все сказано.

— Обо всем?

— Да, в границах разумного.

— Умоляю, молчите, — сказала Диана. — Пусть хоть раз кто-то откажется ему отвечать.

— Я промолчу. — Жан улыбнулся. — Извините.

— Это тоже ответ, — сказал Жак.

— Именно, так зачем спрашивать?

— Я хочу сказать, если вы молчите… — начал Жак. Он повернулся к Саре и, словно никого больше здесь не было, спросил: — Ты идешь?

— Я приду через десять минут.

— Мне кажется, все это не настолько серьезно, — внезапно сказал Жан.

— Мне тоже, — ответил Жак.

Он ушел. Как только он скрылся из вида, Диана сказала:

— Поначалу я всегда выступаю против тебя, но в конце все меняется, я тебя поддерживаю, даже когда ты ошибаешься.

Ни мужчина, ни Сара ничего не ответили.

— Он считает, что все должны перед ним исповедоваться. Иногда мне хочется его просто избить.

— Ему очень хочется в Пестум, — сказал Жан. — Мне кажется, он хороший парень.

Диана и Сара с удивлением переглянулись.

— Дело не в этом, — сказала Диана.

— Ну, я его совсем не знаю.

— Он самый бестолковый из всех, — сказала Сара.

Диана выпила уже довольно много кампари.

— Мне тоже, — сказала она, — хотелось отправиться в Пестум.

— Да и мне, — ответила Сара. — Кому не хочется? Но я не желаю, чтобы меня принуждали.

— Это мы поняли. А теперь никто не поедет. Так все и упускают случай…

Сара не шевелилась. На террасе отеля они были одни. Они засиделись дольше обычного. Официант в ожидании клиентов дремал под навесом.

— А вот и солнце проглянуло, — воскликнул Жан, — я же говорил.

— Если так будет и дальше, мы попросту сгинем, — сказала Диана. — Пойду часик посплю. Так что, как всегда, в половине шестого на большом пляже?

— Договорились, — сказала Сара, поколебавшись, — сегодня я хотела сходить на танцы на том берегу.

— Хорошая мысль, — опустив глаза, сказала Диана. — И правда, хоть какое-то разнообразие…

— Да, чтобы как-то отвлечься.

Диана ушла. Жан и Сара остались наедине. Официант, сидевший на другой стороне террасы, наблюдал за ними, позевывая. Жан смотрел на Сару. Но она смотрела лишь на пожар, разраставшийся на горе, черной от дыма.

— Думаю, они отказались от мысли о катере.

— Пойдем ко мне в номер.

— Здесь все на виду.

Она встала. Официант, все так же зевая, пытался разобрать, о чем они говорят. Недвижимая деревня потонула в забытьи сиесты.

— Побудь еще немного.

— Если я побуду еще, то пойду к тебе в номер.

— Так не уходи.

— Я терпеть не могу, когда все на виду.

— Сара.

Она удивилась, но едва заметно.

— Ты все грустишь.

— Все грустят. Я грущу не так, как Диана.

— Умоляю, пойдем ко мне.

— Если я пойду к тебе, то буду думать о нем.

Он взмахнул рукой, словно защищаясь.

— Все равно, мне плевать.

— А мне — нет. Я хочу прийти к тебе и больше о нем не думать.

— Значит, до вечера.

— Да. Вечером я скажу, что пойду на танцы на другом берегу, чтобы они могли угнать твой катер.

— Ты уже сказала, но про катер все давно забыли.

— Это неважно. Я скажу так, как будто они собирались его угнать. Кто знает? Если услышим шум мотора, вернемся домой.

— А ведь я приехал сюда невинным, — он улыбнулся, — теперь эта история становится общим местом.

— Надо будет сразу вернуться. Когда они приедут, продемонстрируешь удивление.

— А вдруг я не сумею? Ладно, разберемся. Сейчас я думаю только о танцах с тобой.

— Если ты не удивишься, они все поймут.

— И что? Ничего не случится, зря ты так думаешь…

— Случится. Это будет ужасно. Или я могу сказать, что рассказала тебе, когда мы услышали шум мотора. Но все равно придется поохать.

— Как хочешь. — Он заговорил тише. — Я видел, за танцплощадкой, недалеко от моря, поля кукурузы.

— Да. Там большой пляж.

— Там, на равнине, ничто не мешает ветру. И по ночам там свежее.

— На этом берегу все гораздо сложнее.

Возникла пауза. Официант, по-прежнему, не спал.

— А дорогой этот катер?

— Не думай о катере.

Она встала. Он попытался ее удержать, протянул руку, но из-за официанта не коснулся ее. Она ушла. Она очень спешила и вернулась на виллу вплавь. Жак, лежа на веранде, читал.

— Везет тебе, можешь читать.

— Я могу читать где угодно. И при любых обстоятельствах.

Она побежала в ванную, разделась. Он пошел к ней. Она мылась. Он наблюдал у двери.

— Мне этот Жан теперь тоже нравится.

— Ну вот видишь.

— Люди, которым нравишься ты, мне всегда симпатичны, — улыбаясь, добавил он.

Она вылила на плечи второй кувшин и оделась.

— А тебе он больше не нравится?

— Почему, конечно, нравится.

Она вышла из ванной, и они отправились на веранду. Листва едва заметно зашелестела.

— Уже поздно, — произнесла Сара, — пора поспать.

— Мне бы хотелось, чтобы ты сказала, что собираешься делать.

— Собираюсь отправиться в путешествие, но через несколько дней. Когда пойдет дождь.

Жак молча сел на пол. Она осталась стоять.

— Можем остановиться в Тарквинии, — продолжила Сара. — Это идея.

— Можем.

— Я посплю до пяти, иначе опоздаем на море.

— Подожди чуть-чуть, не ложись.

Она помедлила, взяла со стола раскрытую книгу.

— Ты не так много прочел.

— Нет, скажи… — Он прислонился головой к креслу. — Ответь… я собирался сказать, что очень хочу в путешествие с тобой. — По лицу было заметно, как сильно он устал. Он поднял голову и продолжил: — Я не могу смириться, что нельзя уехать прямо сейчас. Не могу. Я все готов понять, например, что тебе сложно переносить жару. Но… я не в состоянии думать, что останусь здесь, даже на день.

— Если это настолько серьезно, я могу поехать.

— Нет, нет, понимаешь, у меня должны быть силы это стерпеть, должно получиться. Я бы очень хотел. Я бы страшно хотел иметь силы уехать одному. Без тебя.

Она встала и пошла в дом. Он пошел за ней.

— Я бы хотел этого, я бы хотел, чтобы у меня получилось.

— У меня это получилось, — напомнила она.

— Я знаю. — Он шел за ней по темному прохладному коридору. — Извини.

Она повернулась.

— Уже несколько лет мне иногда снятся другие мужчины.

— Я знаю. А мне снятся другие женщины.

— И что делать?

— Любовь к кому-либо, — кем бы он ни был, — никогда не заменит любви вообще, с этим ничего не поделаешь.

— И ничего не придумать, ничего нельзя сделать?

— Ничего. Ложись, отдохни.

Она пошла отдыхать. Он ее не удерживал. Она легла возле вспотевшего, спавшего глубоким сном малыша. И вместо того, чтобы думать обо всем случившемся, она снова принялась размышлять, как плохо детям в таких непроветриваемых домах, в таких дальних далях. Она представляла, что снова настанет отпуск и малыш будет играть в прекрасной прохладе. Было так жарко, что казалось, скоро начнется дождь, дождь пойдет ближе к вечеру. С этой надеждой она и уснула.

IV

Когда она проснулась, небо было ясным. Снова дул беспрестанный, едва ощутимый бриз, веявший с их приезда.

Она встала и, пошатываясь, отправилась в сад. И, как всегда в этот час, было заметно легкое дуновение, носившееся над нежными, зелеными берегами. Пересекая прихожую, она увидела, что дверь в спальню раскрыта и Жака там нет. Она дошла до входной двери, откуда открывался вид на реку. Ветер был теплый и непрерывный, он принес с собой запах гари. Должно быть, Жак не ложился. Наверное, пошел проведать Люди или Диану, или даже Жана, если он еще сидел под навесом возле отеля. Чтобы поговорить о поездке в Пестум. О храме Посейдона, между колонн которого паслись буйволы. Люди часто об этом рассказывал. Шесть рядов, по четырнадцать колонн в каждом, красный гранит, а между колонн спят буйволы. Храм стоял здесь, в безрадостном саду на берегу дикого моря, простершегося в рыжеватом и хищном свете заката. В затихшем доме будто зашуршала мышь. Ребенок проснулся. Он пришел и сел рядом в полном молчании, голый. С головой, мокрой от пота. Она налила в кувшин прохладной воды и омыла его возле цинний. Ребенок сразу ожил и вновь принялся твердить о катере и желании поймать всю рыбу в океане. Потом он забыл и о катере, и о рыбе, и стал играть. Пока он бегал на теплом и влажном ветру, Сара приняла душ, оделась и причесалась. Потом вернулась, села на ступенях веранды и стала ждать домработницу. Танцы, как всегда, начнутся вечером. Нужно, чтобы домработница осталась с ребенком. Домработница появилась.

— Кажется, они сегодня отчалят.

— Не знаю, нужно, чтобы вы остались с ребенком, я вернусь поздно, когда закончатся танцы.

Казалось, домработница удивилась, потом расстроилась.

— Ой, как некстати, я как раз назначила ему встречу.

— Вы ходите туда пять раз на неделе. Можно хоть раз…

Домработница рухнула в кресло рядом с Сарой. Перспектива провести вечер без танцев ее удручала.

— Да знаю, но я вот все думаю, чем еще в этой паршивой стране можно заняться, если не ходишь на танцы.

— И то верно. Ночью можно поспать, днем искупаться, в конце концов, заняться любовью, но кроме этого

— Сама не знаю.

Обе улыбнулись. Домработница не собиралась сыпать остротами.

— Что правда, то правда. А вы не можете, например, побыть там до девяти, а потом бы сходила я?

— Не могу, иначе бы так и сделала. Я одолжу вам книгу.

— А с ним чего? — спросила домработница, указывая на малыша.

— Он будет со мной до ужина, зайдете за ним в отель. До ужина вы свободны.

Домработница пошла предупредить таможенника, что свидание вечером не состоится. Сара осталась на веранде. Было около пяти. Малыш носился по цементной дорожке от дома к калитке. Он снова вспотел, но она знала, что не сможет запретить ему бегать, и даже не пробовала. Те же рыбаки, что накануне, с унылым упорством бросали на реке сети. Деревня была пустынной. Мимо проезжал только автобус, да еще каждую четверть часа появлялся на грузовом мотороллере торговец мороженым, звон его колокольчика разносился по всей округе.

Шло время. Рыбак вытащил верши. Спросив, какие новости, сказал, что дальше так продолжаться не может, овощи от жары тухнут, это проклятие. Прошло еще какое-то время, не так много, но она успела о многом подумать. Жак не возвращался. Вероятно, уже ушел из отеля. С кем он был? Наверное, он на большом пляже, с остальными, с двадцатью пятью отдыхающими, которые каждый вечер после сиесты переправлялись на другой берег. Или с Жаном. Она бы знала, если бы была на вилле Люди. Там всегда известно, что творится в округе. А на их вилле ничего прознать было нельзя, здесь непонятно было, как земля крутится. Она еще подождала. И вновь оказалась на сверкающей танцплощадке, далеко, среди кукурузных полей. И среди вытянувшихся теней красных колонн Песту- ма, на закате, пугаясь уснувших буйволов. И не было ничего, что могло бы сравниться с новым желанием, с новым миром. Ей казалось, она понимает это лучше остальных женщин. Всегда думаешь, что о таком знаешь больше, чем остальные. И она тоже так думала.

Было уже поздно, когда она наконец решилась пойти с ребенком на пляж. Глядя на рыбаков, они медленно шли вдоль речного берега. Сара рассказывала малышу, как ловят рыбу в открытом море. Не дойдя до отеля, она услышала шум мотора, Жан на катере направлялся к пляжу. Была, должно быть, половина шестого. В отеле никого не осталось. Ей сказали, что все только что уехали, кто на катере, кто на пароме, Жак был среди них. В ожидании, когда вернется паром, она выпила кампари и пошла к маленькой пристани. Там был бакалейщик. Сидя на парапете, он наблюдал, как приходили и уходили постояльцы. Он тоже сказал, что видел, как все уезжали, одни на пароме, другие на катере того мужчины. Он впервые сказал ей «ты». И сказал, что должен ей кое-что передать.

— Месье Жан наказал передать, чтобы ты его дождалась, он вернется за тобой и за малышом, чтобы вам не тащиться пешком от реки к пляжу. Я и ждал, чтобы тебе передать. Теперь пойду в горы.

— Сегодня последний вечер?

— Ну да. Я против такой регистрации, но рано или поздно подписать все равно придется.

— Наверное, дома у них теперь не так много работы. Зачем тогда уезжать прямо сейчас?

— Глупости. Привыкнуть к отдыху, как и ко всему остальному, можно только в молодости. У нее такой привычки никогда не было. Когда она спит, это ее утомляет.

— И то верно, и потом, когда становится ясно, что так продолжаться не может, хочется, чтобы все закончилось побыстрее.

— Для тебя — может быть, потому что ты молодая, а для меня — нет.

— Наверное.

Она говорила рассеянно. Он это заметил.

— Ты какая-то грустная.

— Это кажется.

— Бывает, грустно, когда солнце заходит.

— Да нет. К тому же, до заката еще много времени.

— А они долго меж собой говорили, месье Жан и твой муж. Правда, не знаю, о чем.

Она посмотрела на реку.

— О чем вот — не знаю, — повторил он.

— Обо мне.

Подобные вещи бакалейщика больше не удивляли.

— Я так и думал, что о тебе. Но ушли они вместе.

— Тяжело быть женой.

— Но жены почти у всех.

Они смотрели на реку. Одинокие рыбаки бросали сети, паром шел обратно. Издалека с моря донесся грохот мотора. Прошло минут десять, и показался катер. Он описал широкую дугу на реке и на скорости стал подниматься вдоль русла.

— Они едут вместе, — сказал бакалейщик.

На катере, ближе к носу, виднелись два силуэта. Она подняла малыша на руки, чтобы он мог увидеть.

— Поедем кататься по морю, — сказала она. Малыш засмеялся, вырвался и запрыгал от радости. Бакалейщик, как всегда, смотрел только на катер.

— Искупаемся, а потом поиграем в мячик с Люди.

— Чем хороши катера, — сказал бакалейщик, — так это тем, что не надо грести.

— Ой, как быстро едет! — воскликнул ребенок.

— Да, плюс скорость. Ну куда так мчаться на море? Хотя иначе уже не можешь.

— Можно немного попутешествовать, — ответила Сара.

Она снова взяла ребенка, но он опять вырвался, весь в мыслях о катере.

— Порой, — продолжил бакалейщик, — я еще жду чего-то от жизни. Иногда мне кажется, что такой вот кораблик… или даже скромный автомобиль…

— А почему нет?

— А что делать, если посреди моря взорвется двигатель?

Сара не слушала. А ребенок слушал.

— Я умею плавать, — сказал малыш.

— А я нет, — сказал бакалейщик. Он, как ребенок, глядел на катер. — Вот увидишь, однажды, идя на такой скорости по реке, где столько песчаных отмелей…

— Что? — спросил малыш.

— Ничего, — он понизил голос. — И ведь правда, я обозлился, раз говорю при нем подобные вещи.

Ребенок потерял всякий интерес к бакалейщику.

— Неужели ты настолько боишься стать злым? — спросила Сара.

— А что может быть хуже?

— Волки — злые, — проговорил ребенок.

— Понимаешь, старость тянется очень долго, — сказал бакалейщик, обращаясь к ребенку.

Он сказал, что пора возвращаться в горы. Не попрощавшись с Сарой, он пошел прочь. Потом приплыл катер. Жан и Жак стояли у носа. Оба устало улыбались. Жан повернулся назад, чтобы причалить. Жак так и остался стоять, смотря на нее с застывшим улыбающимся лицом.

— Как это мило, — сказала Сара.

Вероятно, они много разговаривали после обеда под навесом отеля, пока была сиеста, когда все спали, провалившись в забвение. И, вероятно, несмотря на добрые побуждения, у них не особенно получалось ладить. Жак помог Жану развернуть катер, чтобы отплыть. Отныне их что-то связывало, быть может, бессмысленность неразрешимых споров.

Она и малыш устроились сзади. Катер сразу отчалил. Он наискосок пересек реку и до моря шел вдоль противоположного берега, мимо подъемных кранов и каменных глыб, которые, казалось, ждали годами, когда их наконец пустят в дело. По словам Люди, тут собирались построить мост.

— Все в порядке? — спросил на ветру Жак.

— В порядке.

Она могла смотреть на него лишь урывками, исподтишка. А он рассматривал ее, как обычно рассматривал женщин в кафе, на улицах. Он глядел на ту, которая принадлежала ему по праву. Затем отвернулся и стал следить за тем, как маневрирует катер. Теперь она могла видеть только их спины. Одного она знала всегда. Другого — нет, — его она не узнает уже никогда. Другой превращался в мужчину, узнать которого ей больше не суждено. Невозможно вместе прожить все жизни, сказал Люди. Такие познания несовместимы. Ребенок кричал от счастья. Детей интересуют только волны да пенный след, тянущийся за катером. Жан описал большую дугу возле мола, затем вдруг на всей скорости направился в море. Жак, казалось, не удивлен. Пляж удалялся, и вместе с ним удалялись зеленые поля кукурузы. Все там оставалось на прежнем месте, с той лишь разницей, что тишину сменил шум мотора.

— Мы несемся, несемся! — кричал малыш.

Жан обернулся, его волосы растрепались, он улыбался. Он как-то странно махнул рукой, вероятно, показывая, что иначе сделать не мог. Затем стал снова смотреть вперед. Жак не двигался, по-прежнему стоя чуть позади Жана.

— Быстрее! — крикнул ребенок.

Жан вновь обернулся, прокричав, что быстрее нельзя. Сара, заслонив ребенка руками, защищала его от ветра. Он закрыл глаза. И она тоже закрыла глаза, чтобы не мучиться от сильного ветра. И тогда, в реве яростных порывов, на берегу моря вновь показалась непобедимая кадриль колонн Пестума.

Наконец Жан сбавил скорость и одним махом повернул катер к большому пляжу.

Там все их ждали.

Сара попросила Диану присмотреть за ребенком и отправилась в море. Жан с помощью Жака втащил катер на берег и тоже пошел к морю, но в противоположную сторону. Он быстро удалялся, плывя изо всех сил. Она видела, как тает его мимолетный след. Малыш присоединился к другим детям, они носились у берега, соревнуясь с набегающими на песок волнами. Диана, Люди и Джина болтали. Все казалось привычным. Правда, Джине не хотелось знать, что случилось. И Люди тоже. А Диана — это было заметно сразу — поняла все, как понимала всегда, и страдала, как страдала постоянно, переживая за каждого и не в силах облегчить горе или любовные муки. Жак присоединился к Саре.

— Попробуй плыть на спине.

— Сто раз пыталась, не получается.

— И все же попробуй, мне хочется, чтобы ты научилась.

— Бывает, чему-то научиться нельзя, бесполезно.

Он перестал ее уговаривать, но на этот раз не сердился. Остался стоять в воде рядом. Она немного проплыла брассом, он шел за ней. Она остановилась, он тоже.

— Я пошел в отель. Он еще сидел там. Мы поговорили.

Она не ответила. Проплыла еще немного. Потом пришлось остановиться.

— Я никогда не научусь.

— Постарайся меня понять.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Я не хотел с ним разговаривать. Я пошел в отель, чтобы не оставаться дома, не докучать тебе. Он был еще там, один, под навесом. Я минут десять терпел, но не мог не заговорить.

Она вновь погрузилась в воду. Без остановки она могла проплыть лишь несколько метров. Он подошел к ней.

— Говорили о том о сем. Он немного рассказал о себе.

Она снова немного проплыла, остановилась. Он шел за ней, будто робот.

— О тебе мы не говорили.

Она не могла на него смотреть. А он был к ней словно прикован.

— Когда он заговорил о себе, я забыл… кто он на самом деле.

Она вновь поплыла прочь, попыталась скрыться. Но это, как всегда, утомляло.

— Я обещал себе, что не буду с ним разговаривать.

Я просто не выдержал.

Жан плыл обратно, смотря на них. Жак его не заметил.

— Когда я его увидел, он был один, и я не мог устоять, мне хотелось его немного узнать, хотелось немного узнать мужчину, с которым…

— Ох, как же мне хочется научиться!

— С которым ты будешь все ночи, пока я в Пестуме.

— Не стоило этого делать, я тоже поеду.

Он заметил, что Жан плывет в их сторону.

— Нет, я не хочу, чтобы ты ехала. — Он смотрел на Жана. — Я хочу, чтобы хоть раз все обрело смысл. — Он немного поколебался, затем сказал, по-прежнему смотря на Жана: — Чтобы хоть раз все чего-то стоило.

— Я понимаю.

Он посмотрел на нее, несколько сбитый с толку.

— Иначе мы из этого никогда не выберемся.

— Да.

— Да?

— Как скажешь.

Он решил еще немного поплавать, опустив голову, с лицом, искаженным от отвращения. Он плыл, как Жан, изо всех сил, в открытое море. Джина, Люди и Диана, искупавшись, уже возвращались к пляжу. Малыш спокойно играл у берега с тихими вечерними волнами. Сара вновь попробовала поплыть на спине. Остальные были по правую сторону, где играли дети. Жак, казалось, уже далеко. Он по-прежнему плыл, словно участвуя в битве. Жан плыл обратно, прямо к ней, чего прежде еще не делал, плыл решительно, оставив всякую осторожность. Солнце было вровень с горами, море чернело под багровеющим небом. Жан подплыл совсем близко и, почувствовав дно, распрямился. Он тоже смотрел на Жака вдали. Лицо у него было таким же искаженным от горечи и усталости. Он долго смотрел на Жака, потом повернулся к ней.

— Мы долго с ним говорили.

Она лежала на воде, смотря только на него на фоне гаснущего неба.

— Побудь еще здесь. — Он уже не смотрел на Жака, он видел только ее. — Сегодня вечером.

Она тоже встала. Он подошел еще ближе. Она отступила.

— Я очень тебя хочу, — сказал он.

Он говорил в своей обычной манере, правда, теперь в голосе звучала усталость. Она повернулась к равнине, уже укрытой тенью и дымкой, поднимавшейся от политых садов.

— А у нас столько времени, чтобы поговорить, не было, — сказала она.

Он тоже посмотрел на равнину, но сразу вновь повернулся к ней.

— Он умеет слушать, хочется говорить с ним часами…

— Знаю. — Она тоже посмотрела на Жака: он плыл по-прежнему, вдали, разъяренный. Она улыбнулась тому, что вспомнила. — И он ужасно любопытен. Когда ты с ним говорил, он забыл, кто ты… А о Пестуме говорили? — в голосе Сары послышалась нерешительность.

— Об этом тоже. Он много расспрашивал о Пестуме и окрестностях.

— Он хочет завтра туда отправиться.

— Он не сказал.

Они обменялись взглядами.

— После твоих рассказов мне тоже… хочется там побывать — море, буйволы…

Он оглядел ее всю.

— Ты знаешь, о чем я… — добавила она.

Он поднял руки, затем в бессилии опустил.

— Это невыносимо. — Он смотрел так, словно собирался ее задушить. — Невыносимо думать, что мы не сможем переспать еще раз. Один-единственный раз. — Он не ждал, что она ответит, так и стоял, смотря на нее, разведя руки. — Достаточно только захотеть. Ты можешь прийти вечером.

Жак очень медленно плыл обратно, справа от них, направляясь к отдыхавшим на пляже.

— Пора возвращаться, — сказала она.

— Ты придешь вечером?

— Чтобы прийти, нужно этого захотеть так… как я уже ничего не хочу.

— А с ним бы пошла?

— С ним я когда-то хотела.

— Ты делала с ним подобные вещи?

— Да. Пора возвращаться.

Они направились к пляжу, держась на небольшом расстоянии друг от друга и не сворачивая к тем, что были на берегу, вероятно, чтобы выиграть немного времени.

— Я женат. И тоже уже делал подобные вещи. И думаю, могу повторить.

— Тогда у тебя, наверное, нет жены.

— Наверное. Ты весьма рассудительна.

— Не думаю, что мы с Жаком какие-то рассудительные, как раз наоборот.

Перед ними на вечернем ветру шелестели поля кукурузы. В этот час, по эту сторону реки жара становилась воспоминанием. В воздухе стоял запах политых садов. Жан смотрел на вершины, вырисовывавшиеся на фоне безоблачного неба, еще освещенного солнцем.

— Половина седьмого, через три с половиной часа ты могла бы быть здесь.

Она смотрела на Жака. Жан направился к Люди, ни на кого не смотря, казалось, его никто не интересует.

— Мне больно об этом думать, — проговорил он.

— Но ведь хорошо знать об этом.

— О чем?

— Что ты бы этого хотел. Еще есть время подумать.

Запах политых садов был настолько сильным, что перекрывал запах моря. Это был восхитительный дух дождя, утоленной жажды.

— Что вдруг случилось? — спросил он.

— В первый день, когда ты только приехал, я видела тебя во сне.

Он медленно сжал кулаки. Они говорили тихо, идя на расстоянии метра, смотря на болтавших людей вдали.

— Но сейчас, когда я вижу тех, что здесь собрались… я все еще могла бы это сделать…

Залитая солнцем вершина горы на другом берегу будто бы зашаталась. Потом это прошло.

Он не решался, потом очень тихо сказал:

— Послушай… я ни о чем тебя не прошу. Я просто говорю, что буду ждать тебя в кафе возле танцплощадки столько, сколько потребуется.

— Когда изменяешь, брачных ночей не бывает.

— Плевать. Я ни о чем тебя не прошу. Я буду в последний раз ждать тебя в кафе возле танцплощадки. — Он подумал, что она сейчас что-то ответит. — Не отвечай.

Больше они не сказали ни слова. Очень скоро они подошли к остальным. Жак казался спокойным, почти умиротворенным. Он курил, лежа рядом с Люди. В долине темнело. Было свежее. Это был единственный час, когда в сумерках после купания казалось, что жизнь возвращается. Сара легла между Люди и Дианой, растянувшейся на песке с сигаретой в руках. Жан сел чуть в стороне, возле Люди. Люди с Джиной опять обсуждали поездку в Америку. Джина по-прежнему не хотела никуда ехать. Она не хотела вообще ничего, только жить в своем доме и чтобы никто ее не трогал. Люди бушевал. Жаку, казалось, не было дела. А Диане наоборот.

— А я считаю, что каждый волен делать то, что ему хочется, — сказала она.

Никто не спорил, даже Джина ничего не сказала. Возникла пауза, потом Диана продолжила, как будто припоминая.

— Что ты вчера говорил? Что негр учится у белого с большим успехом, чем белый у негра?

— Да, — ответил Люди, — ну, можно сказать и так… А чего вдруг?

Диана была рассержена, но умело это скрывала.

— Ничего, просто вспомнила и все.

— Так это же не всерьез, — ласково сказал Жак, улыбнувшись Диане, — ты же прекрасно знаешь, Люди просто сморозил глупость, он имел в виду совершенно другое.

— Кто знает? — воскликнула Джина. — Кто знает, что он имел в виду?

Люди расхохотался и завопил.

— Когда я говорю что-то, что тебе не по нраву, — кричал он Жаку, — ты заявляешь, что я говорю, не подумав, и на самом деле так не считаю.

— Это настолько глупо, что ты просто не мог сказать это специально.

— А что, если мне нравится быть глупым, — по-прежнему хохоча, вопил Люди, — что, если это диалектика у меня такая, спор внутреннего хозяина и раба?

— Что ж, пусть все идет своим чередом, — медленно проговорил Жак, он погрустнел, — не будем обращать на это внимания. Пусть тогда тот, кто должен взбунтоваться, бунтует в свой срок.

Сара легла возле Люди. Жан, сходивший поднять якорь у катера, вновь устроился подле Джины.

— Однако, — продолжила Диана, — ни в коем случае нельзя забывать, что освобождение всегда влечет за собой притеснение.

Жак никак не отреагировал. Он демонстративно избегал разговора с Дианой. Теперь он думал лишь о Люди, а вовсе не о своей участи, решавшейся в эти дни. Так Жак был устроен.

— Диалектика Люди просто прекрасна, — сказал он, смеясь при виде того, как Люди смущенно чешет затылок.

— Я всего лишь хотел сказать, — пояснил Люди, — что наше ужасное время таит в себе незаменимые ценности, вот и все. Разумеется, мир менять надо. Но, конечно же, мне по-прежнему будет нравиться говорить, что менять его вовсе не следует. Такой уж я человек.

— Что ж, мы согласны, — воскликнул Жак.

— Даже, если бы вы не были согласны, — сказала Диана, — согласиться пришлось бы, мысли Люди тебе известны гораздо лучше, чем ему самому.

— Я знал, — сказал Жак, чеканивший каждое слово, — что Люди подобных вещей думать не мог.

— У меня голова кругом от твоей проницательности, — сказала Диана. — А какая глубина…

— Нет. Я делаю что могу, чтобы понять людей.

— Теперь, когда они согласились и все стало ясно, — сказала Сара, — вероятно, можно поговорить о чем-то другом.

— Да что с вами со всеми сегодня? — спросил Люди.

— Ничего особенного.

— Я лично иду домой, — воскликнула Джина. — Эти разговоры мне надоели, к тому же я должна до темноты проведать стариков.

— Скажи, когда мы сможем поговорить о поездке, — сказал Люди.

— На том свете, не раньше. Тебе нравится буянить, выяснять отношения, спорить. А кто-то просто не хочет! Какие еще тут претензии?

Подняв руки, Люди вскочил, затем опустил их и, застонав, сел на прежнее место. Джина встала и пошла прочь, затем вернулась, словно ее осенило. Подойдя к Жану, она в гневе спросила:

— Вы-то, небось, Америку знаете?

— Знаю.

— Тогда чего вы ждете, скажите ему, что он найдет там любых женщин, каких только захочет! И даже таких, которых он не захочет! Скажите!

— Дело не в этом, но, если вы так хотите, могу сказать.

Джина запнулась, потом быстро взялась за свое. Никто уже не смеялся.

— Что ж, говорю. В Америке, как и везде, он найдет любых женщин, каких только захочет. — Жан помедлил. — Нужно лишь захотеть.

— Вот так, — сказала Джина Люди. Ее трясло.

Люди вновь поднялся, крича во весь голос. Он встал напротив Джины.

— А что, если мне нужна ты, что, если хочу я тебя, идиотка несчастная!

Джина со злорадством расхохоталась.

— А что, если мне обрыдло жить с мужиком, который день ото дня только молодеет? У которого, что ни день, в башке новые бредни?

Люди снова сел, спокойно проговорив в сторону:

— Видите, хотеть путешествовать для этой женщины означает быть сумасбродом.

— Вот дерьмо! Все, я пошла!

Она удалилась. Диана тихо напевала. Жак казался очень усталым.

— Я извиняюсь, — сказал Люди.

— Да ничего страшного, — ласково сказал Жак. — С парами всегда тяжело.

— Хочу вернуться вместе с тобой, — сказал Люди. Он был расстроен. Взял Жака под руку.

— Я возвращаюсь на катере, — заявил ребенок.

— А я вот не знаю, — сказала Диана, глядя на Сару.

Сара настаивала, чтобы дождаться парома. Люди, Жак и Диана поехали обратно на катере вместе с Жаном. Сара попросила взять ребенка. Уходя, она слышала, как Люди сказал:

— У нее день тоже не задался.

Жак не ответил.

Она пришла в отель позже, чем остальные. Жан уже поднялся в номер. Катер он пришвартовал у маленькой пристани.

— Можем идти без него, — сказала Диана, — он сказал, что в горы не хочет, ему надоело. Я его понимаю.

Никто не ответил. Сара поручила малыша домработнице, ждавшей их под навесом. Почти сразу все отправились в путь, даже не выпив кампари. Будто следуя обязательствам, от которых не могли уклониться.

Люди и Джина все еще друг на друга сердились из- за поездки в Америку, о которой говорили, пока возвращались к отелю. Джина, как всегда, шла одна, опередив остальных. За ней шел Жак. Диана следовала за Сарой. Такая же обеспокоенная и печальная, как на пляже. В горах было почти темно. Лишь на западе виднелся еще синеватый свет. Здесь ветер на жару никак не влиял. Жара поднималась от сгоревшей земли и растений. По-прежнему пахло гарью и цинерариями, но глаза больше не обжигало. Вдали по-прежнему потрескивал пожар. Временами в огонь падали шишки, они взрывались, будто снаряды.

— Уж не знаю с чего, — произнес Люди, — но мне хочется, чтобы эта гора вся сгорела!

Бакалейщик принес штормовую лампу и два одеяла. Он опасался, что ночью пойдет дождь. Он разговаривал с молодым кюре, сидевшим между старухой и мыльным ящиком. Кюре обращался к старухе с монотонной речью. Он не слушал, о чем говорит бакалейщик. Старуха слушала кюре с интересом. Бакалейщик еще не зажег лампу, и они говорили в тусклом свете, отраженном от белых развалин. Люди и Джина кратко поприветствовали кюре. Они были знакомы. Кюре пришел из деревни на равнине.

— Здравствуй, Альфонс! — воскликнула Джина.

— Здравствуй! — ответил кюре. Казалось, появление компании его раздосадовало. Но он мужественно продолжил свои рассуждения.

— Вас же не просят свидетельствовать пред ликом Всевышнего. Это пустая формальность. Просто бумага, угодная Господу. Надо подписать. Дева Мария на вашем месте подписала бы.

Старуха слушала. Старик смотрел на нее.

— Она подпишет, — тихо проговорил он.

— Его прислал начальник таможни, — пояснил бакалейщик.

— Это мой долг пред всеми, кто оказался в затруднительных обстоятельствах, — сказал кюре. — Долг пред моими агнцами. Никто меня не посылал. Я пришел, потому что таков мой долг.

— Он окропил ящик, — пояснил бакалейщик, затем повернулся к кюре, — я знаю тебя лет двадцать, мне- то можешь сказать, тебя прислал начальник таможни?

Таможенники слушали, помятые, одуревшие от жары, которую терпели с полудня в полном обмундировании.

— А что вам даст, ежели узнаете? — спросил один.

— Понимаете, я уверен, это начальник таможни. Послушай, Альфонс, ты вот толкуешь об агнцах, это ладно, я не против, но она-то не здешняя.

Кюре сделал вид, что не слышал. Он смотрел на старуху и говорил только с ней.

— Подумайте о Пресвятой Деве, три дня и три ночи провела Она на Голгофе…

— Здесь точно так же, — сказал старик.

— Вот дурак, — пробормотал бакалейщик, — какой же дурак…

Старуха слушала с рассеянным видом. Старик поглядывал на нее украдкой, опасаясь, как бы кто не сказал ей ранящих слов.

— Мы подпишем, — повторил он, — она не против.

Старуха согласилась, еле заметно кивнув головой.

— И вообще, — сказал бакалейщик, — ты кюре, подобные бумажки тебя не касаются.

— А как твоя мать поживает? — спросила Джина. — Я его с пеленок знаю.

— Ах, да, — сказал бакалейщик, — мать посылала его воровать помидоры. Первая красавица на деревне была. Теперь он отряжает ее звонить в колокола церкви.

— Как она? — снова спросила Джина.

— Постарела, — робко сказал кюре. — Мадам Люди, скажите ей, что нужно подписать документы.

— Сам скажи. Я как-нибудь зайду твою мать проведать. Погляжу, как ты с ней обращаешься, не тяжко ли ей расплачиваться за то, что растила тебя на ворованных помидорах. Не поручусь, Альфонс, что она с тобой счастлива.

Альфонс попытался отшутиться. Остальные едва рассмеялись. Старуха улыбалась, как и всегда, когда говорила Джина.

— Вот, опять возится со стариками, — еле слышно сказал Люди, — ходит все, проверяет, просто болезнь какая-то.

Таможенники были рады таким визитам. Стоя на карауле, они страшно скучали и использовали малейший предлог, чтобы развеяться.

— Я лично считаю, — сказал тот, что моложе, Диане, — она сама не понимает, почему не хочет подписывать. Знает об этом не больше нашего.

— Мы-то понимаем, — сказала Диана.

Таможенник рассмеялся.

— А что тут понимать? Понимать-то нечего.

— Все, что раздражает таможенников, нам очень даже понятно. Вот так.

— Она просто хочет мне досадить, — бурчал Люди, — поэтому постоянно к ним лезет. Чтобы досадить мне, не более. Уверен, она эту ветошь терпеть не может.

— Все хотят кому-нибудь досадить, — сказал Жак, — нет? — он повернулся к Саре, натянуто улыбнувшись.

— Оставь их, — попросил бакалейщик Альфонса. — Иди исповедуй других. Эти к тебе отношения не имеют. Они же сказали, что все подпишут, так что не утруждайся.

— С вашими любезностями, мадам Люди, — промолвил Альфонс, — вы лишь укрепляете их в заблуждении.

— Замолкни, Альфонс, — сказал бакалейщик.

— Да, лучше тебе заткнуться, Альфонс, иначе получишь под зад, — добавила Джина.

— Видишь, — пробурчал Люди, — пристала к кюре, хотя все прекрасно знают, что он идиот. Прям не терпится кого-то облаять.

— И все же, — продолжил Альфонс, — если она собрала останки, значит, собирается их хоронить. Мадам Люди, я прав или нет?

— Так уж повелось, что разбитое собирают, — сказал бакалейщик, — это нормально. Должен знать, если у тебя есть хоть малейший жизненный опыт. Когда что-нибудь бьется, осколки собирают и кладут вместе. А о похоронах думают позже, если вообще думают.

— Но ведь речь не об осколках, — сказал Альфонс, — речь о возлюбленном сыне. Получается, что не подписывая бумаг, — машинально продолжал он, обращаясь к старухе, — вы откладываете погребение.

— Если он сейчас не заткнется, — сказал Жак, — я врежу ему по морде. Оставьте их в покое!

Старуха в смятении подняла руку. В ее глазах была вековая боязнь гнева. Она умоляюще посмотрела на Жака.

— Простите, — вымолвил Жак.

Он обратился к старику, смотревшему на него с одобрением, но смолчавшему: тому хотелось засвидетельствовать свою симпатию к Жаку, но он опасался обидеть кюре.

— Зажжем лампы, — сказал бакалейщик. Он со стоном поднялся, снял нагар, протер платком стекла и зажег фитили.

Пламя ослепило старуху. Она опустила взгляд, посмотрела на руки. Потом снова на пламя. Глаза блестели, но взгляд был пустым. Она смотрела то на руки, то на ящик. Таможенник рассказывал не слушающей Диане об отношениях приятеля с домработницей. На ящике с полудня лежали фаршированные помидоры, стояла бутылка вина, рядом валялись сигареты Люди и мандарин. Старуха рассеянно глядела на это. Потом на руки. Они были черные от крови и грязи. Лицо было почти таким же. Потом она смотрела снова на ящик. В ее глазах можно было различить неизбывную боль из-за смерти ребенка. Кюре все раздумывал, что бы еще такого сказать, чтобы побудить ее подписать бумаги. Но старик нарушил молчание.

— Так и что, — обратился он к бакалейщику, — вы расширили лавку, и что потом?

— Ах, да! — спохватился бакалейщик. — Тогда все стало просто ужасно. Простой лавки ей уже не хватало, ей надо было полку с колбасами, потом с овощами. Прошло шесть лет, как мы поженились. После овощей ей понадобилось продавать сигареты, она уже не могла остановиться.

Старуха вновь слушала с детским выражением на лице.

— Я ее спрашивал, почему бы не заняться еще и автомобилями, но она уже ни над чем не смеялась. Однако, когда в ход пошли сигареты, я начал смекать, ежели она так печется о заработке, значит, чего-то ей не хватает в жизни. Я принялся думать, может, ей нужен не я, а кто-то другой. Порой на рынке я ей на кого-то указывал. Смотри, мол, какой симпатяга. Она ни на кого не обращала внимания, только на овощи. А я все глядел на них, думая, что вон тот или этот подойдут ей больше, чем я, и представлял ее улыбающейся в их объятиях.

— Ты, конечно, ее очень любил, — воскликнул Люди.

— Конечно, — сказала Сара.

Джина слушала очень внимательно, по-прежнему с выражением укоризны и подозрения на лице.

— Теперь даже не знаю. Я любил ее уже не ради себя, а ради нее, но хороша ли такая любовь? Я все думал: ты отдашь ее в объятия другому мужчине. Я был одержим, все желал проявить благородство. Все представлял, как ее отдаю, — возьми, она твоя, — и ухожу в одиночестве, как герой, бреду в лавку.

— А что было потом? — спросила Диана.

— Я представлял себя с другой, не только с той, которую видел во сне, а вообще, просто с другими женщинами. Она могла быть любой, лишь бы ей нравилось со мной путешествовать. Мне казалось, выбирать не обязательно. У меня ведь уже имелась жена. Плохая или хорошая, она занимала всю мою жизнь. Так что я бы обрадовался любой, которой бы нравилось со мной путешествовать. А путешествовать один — нет, я бы не смог.

— Понимаю, — сказал Люди, глядя на Джину. — Лучше не путешествовать вообще, чем одному.

— Кажется, что это возможно, — сказала Сара, — однако на самом деле — это неправда.

Жак улыбнулся, глядя на лампу.

— Уже поздно, — сказала Джина, — а им еще нужно принести суп.

Люди ее перебил:

— Забавно, ты даже не хотел выбирать.

— Я слишком долго выбирал первую. Я бы обрадовался любой. Она могла оказаться какой угодно, лишь бы мы были схожи, и я бы с радостью на ней женился. Я и сейчас думаю, что был прав. А выбора я опасался. Предвидя, что останусь один, я принялся ухаживать за всеми незамужними в деревне — за теми, которым нравилось путешествовать и которые в поздний час слонялись перед отелем. На прочих, особенно работящих, я не смотрел. И так, понемногу, прослыл дамским угодником. Она это знала.

Он прервался, закурил.

— И что она говорила? — спросил Люди.

— Может, он не хочет дальше рассказывать, — воскликнула Джина, — оставь человека в покое.

— О, я могу рассказать все о своей жизни, словно она не моя, а чья-то чужая. — Он обратился к старикам. — У вас вот не так же? Словно вы одновременно и здесь, и где-то еще?

Старуха вздрогнула, как будто ее ударили.

— С горем совсем иначе, — продолжил бакалейщик, — оно напоминает, кто мы на самом деле, нас как будто щиплют во сне.

Старуха опять вздрогнула. Можно было подумать, что она либо сумасшедшая, либо робеет при посторонних. Но старик об этом, казалось, не беспокоился.

— Что она сказала, когда обо всем узнала? — осведомился старик.

— Она рассердилась, это нанесло урон лавке. Тогда я перестал за кем-либо ухаживать. А ее никто не желал. И дело не в том, что она была страшной, — вовсе нет, — можно сказать, она была даже привлекательной, однако, видя ее, ни о какой любви мужчины не думали. Она сама никогда не думала, что может пойти куда-то с другим, не со мной, у нее такого и в мыслях не было, а мужчины, едва бросив на нее взгляд, сразу все понимали.

— Она вполне могла думать об этом, да только так, чтобы ты не догадывался, — произнесла Джина. — Что ты знаешь о том, что было у нее в голове?

— Это по глазам видно, — сказал бакалейщик.

Старуха смотрела на Джину, беспокоясь из-за ее тона. Джина это заметила и ободряюще улыбнулась.

— Нет, — продолжила она уже спокойней, — по глазам видно не все.

Кюре, казалось, не терпится продолжить речь, однако ему не дали.

— И все же, многое видно, — сказала Диана.

— По глазам не определишь, сколько можно стерпеть, — продолжила Джина, — я имею в виду, стерпеть за всю жизнь с одним и тем же мужчиной.

— Этого, может, и не видно, — произнес Люди, слегка пошатнувшись.

— Можно сделать так, что по глазам никто ничего не увидит, — сказала Сара.

— Да пусть думают, что все наоборот, — воскликнула Джина.

— Пусть уж лучше наоборот, — шутя, сказал Жак.

— Я не люблю престарелых мечтателей, мне противно, — сказала Джина, — только собой и любуются, на других даже не взглянут.

— Что ж поделаешь? Порой жизнь так складывается, что становишься мечтателем, — сказал бакалейщик печально, — и вот к чему это приводит. — Он снова как следует затянулся.

— Отчасти, да, — сказал Люди.

— Ты, наверное, все нервы жене вымотал, — спокойно сказала Джина.

— Само собой, я ей докучал.

— И я бы лично еще подумала, если бы пришлось выбирать между ежедневными морскими прогулками и бакалейной лавкой.

— Может, и правда, — сказал Люди, — но все это уже в прошлом…

— Ты же видишь, что для него еще нет.

Старуха снова смотрела на ящик. И незаметно, без слов, по лицу у нее текли слезы. До сих пор никто не видел, чтобы она плакала. Все затихли. Глядя на нее, молчание нарушил старик. Он обратился к Жаку.

— Моложе всех нас, — сказал он, показывая на ящик.

— Может, вам еще немного побыть здесь? — тихо спросил Жак.

— Дом-то стоит пустой, — ответил старик.

— И правда, — сказал Люди, — дом — это важно.

— Искать мины — проклятое дело, — вставил кюре.

— Не больше, чем любое другое, — отрезал бакалейщик, уставившись на кюре.

— Он пытался заняться чем-то другим, — молвил старик, — но после службы ничего не подвернулось.

— Это уже третий, кто подорвался в нашей округе, — произнес кюре.

Старик продолжал, будто не расслышав, ни на кого не обращая внимания, глядя лишь на жену.

— И ему нравилось, нравилось искать мины. Но почему? — Он помолчал. Но она не ответила. — Неизвестно. Может, ему по душе было бродить в одиночку по берегу моря. Теперь никто в мины не верит, никто не боится. Спустя столько времени. Невозможно же постоянно бояться одного и того же. — Старик впервые говорил так долго. Казалось, он запьянел. Вероятно, он выпил вечером с бакалейщиком. — Это не профессия. Я твердил ему, желая отбить охоту, что это занятие для бродяги, но ему было плевать. Ох, дети… Те два года, что он работал, мы постоянно переживали.

Старуха слушала, но не говорила ни слова. Возникла пауза.

— Что же это такое, — застонал старик, — одни ведь страдания. — Он опустил глаза, готовый заплакать.

— Вернусь завтра, отслужив мессу, — сказал кюре. — Постарайтесь ее убедить.

— Нет, — сказал бакалейщик. — Завтра они уже все подпишут. Не утруждайся. В восемь начальник таможни принесет все бумаги.

— Я все же приду.

— Когда кто-нибудь умирает, они считают себя обязанными, — сказал бакалейщик. — Ты не придешь, Альфонс. Никто в это не верит.

Кюре ушел. Никто с ним не попрощался. О нем сразу забыли.

Пришла домработница Джины, она принесла котелок и тарелки.

— Вас не было, так что я решила прийти сама.

— Это суп, — пояснила Джина, — надо быстро съесть, иначе остынет.

— Спасибо, — воскликнул старик.

— Поешь с ними, — сказала бакалейщику Джина. — Не знаю, зачем, но я тебя угощаю. И не старайся тут что- то понять.

— Я и не стараюсь. Однажды во всем разобравшись, я таких попыток почти не предпринимаю.

— Вот это славно, — воскликнул Жак.

Таможенники смотрели на дымящийся суп, позевывая, как два кота.

— Если проголодались, — сказала им Джина, — можете спуститься в столовую.

Домработница Джины разлила суп. Но никто к еде не притрагивался.

— Хотелось бы проведать их этой зимой, — проговорил, задумавшись, бакалейщик.

— А что мешает? — осведомился Люди. — Закроешь лавку и в путь.

— Я принесу с собой горестные воспоминания. Я не осмелюсь.

— Нет, — произнес старик, — надо приехать. Рядом с деревней у нас и горы, и море. Почти как здесь, только реки нету.

Старуха покачала головой, показывая, что не следует сравнивать.

— Ну, не во всем, — продолжил старик, — нет, но есть море и горы.

— И не так жарко, — проговорила старуха.

— Это да. Ветер дует все время, круглые сутки.

— Но что мне там делать?

— Будешь гулять, — сказал Люди. — Найдешь, тут я спокоен.

— Кто знает? Может быть, и поеду…

— Дом в самой низине, — пояснил старик, — на берегу моря. Из окон видна площадь.

— Ну, я подумаю, — сказал бакалейщик. — Это не далеко, если на автобусе. Час езды.

— Жизнь менять тяжело, — воскликнул Люди. — В мире нет ничего сложнее.

— А те, кто больше всех жалуются, меньше всего хотят что-либо менять, — изрекла Джина.

— Но это всего лишь небольшая поездка, — ответил старик.

— Надо съесть суп, — сказала Джина.

— Кстати, — вспомнил Люди, — а как вам паста вонголе?

— Превосходная, — сказал бакалейщик. — И она тоже поела. Сказала, что вкусно. Он повернулся к старухе, которая внезапно словно бы ожила, заслышав о пасте.

— Я хотела спросить, — сказала она, — вы моллюсков как варите? Помидоры сразу кладете или потом?

Она говорила непринужденно впервые с тех пор, как погиб ребенок. У Джины с головы до ног пробежала дрожь.

— Ну, то есть как, — сказала она. — Сначала варю моллюсков, да, где-то за час… Потом кладу помидоры, я их всегда позже добавляю, затем еще час все вместе.

— И еще вы кладете стебелек сельдерея, — сказала домработница Джины.

Джина казалась совсем обессиленной, она промолчала.

— Вот именно, — сказала старуха, — сельдерей чувствуется.

— Сельдерей — замечательное растение, — дрожащим голосом произнес Люди. — А больше ты ничего не кладешь, Джина?

— Кажется, нет.

— Еще важно приготовить моллюсков заранее, — сказала старуха.

— Да, именно, — ответила Джина, — чтобы ушла вода.

— Да.

Джина встала, сказав бакалейщику:

— Присмотри за ними. Подай им суп. А то нам пора. До свидания.

— Спасибо! — воскликнул старик.

Старуха слабым голосом всех поблагодарила.

По дороге обратно Джина расплакалась. Люди ее ни о чем не спрашивал. Он просто ее обнял, и они медленно шли до отеля, отстав от всех, словно любовники.

Жак заказал всем кампари. Этим вечером Джина все же согласилась выпить бокал. Люди вдруг заметил, что Жана нигде не видно. Учитывая, который час, это казалось странным. Многие постояльцы уже сидели за столиками и ужинали.

— Надо подняться за ним в номер, — сказал Люди, — пусть выпьет с нами аперитива. Может, он все еще сердится.

— Жак мог бы сходить, — сказала Диана.

— Да не стоит, — ответил Жак, — все равно спустится, чтобы поужинать.

— И все же, — сказал Люди, — пойду позову.

Он вошел в отель. Пока его не было, Джина ни с того ни с сего сказала:

— Господи! Я так хочу, чтобы он поехал в Америку без меня!

— Он сможет, — сказала Сара.

Джина посмотрела на нее в изумлении, раскрыв глаза и ожидая продолжения, но Сара больше ничего не сказала. Жак в рассеянности их не слушал.

— Ты так говоришь, — произнесла Джина, — но сама не веришь, что он поедет один.

— Я верю, как если бы это уже случилось. Тебе не стоит так волноваться.

Джина, улыбнувшись, призвала Диану в свидетели.

— А малышка-то наша себе на уме, но мне нравится.

— Может и так, — без улыбки сказала Диана, — но хорошо бы еще понять, чего в конце концов тебе хочется.

— Не стоит забивать себе голову тем, чего мне хочется и чего не хочется, — сказала она. — В особенности — тебе.

Появились Люди и Жан. Они разговаривали, словно приятели.

— Извините, что не пошел с вами в горы, — сказал Жан. — Очень устал.

Он был такого же роста, что и Люди, но более хрупкий. На нем была белая рубашка, которую он надевал по вечерам.

— Бывает, — сказала Джина, казалось, она настроена поболтать, — из-за жары и после купания такое часто случается.

— А по ночам так тяжко, — сказала Диана, — что отдохнуть как следует невозможно.

Жан посмотрел на Диану. В глазах у него мелькнула тень улыбки.

— Именно, по ночам страшно душно.

Джина заказала еще кампари, Люди был счастлив. Жак пил уже третий бокал. Допив, он потянулся, словно только что очнулся от сна, и снова заговорил о небольшом путешествии, в которое ему так хотелось отправиться.

— Да что с вами со всеми такое, почему вас вечно куда-то тянет? — воскликнула Джина.

Никто не ответил.

— Пора бы подумать об ужине, — сказала Диана.

Гости садились за столики. Как только Диана заговорила об ужине, к ним подошла слонявшаяся перед отелем домработница. Она вела за руку малыша. Малыш зевал. Он увернулся от домработницы и принялся карабкаться на перила террасы.

— Ну, что мне с ним делать, домой отвести?

— Хочу поесть у Люди, — воскликнул ребенок.

— Я тоже хочу, — сказал Люди, — чтобы он сегодня пришел.

— И то правда, еда в этом отеле скверная, — произнесла Сара. — Тогда отведете его домой после.

— А мне самой где поужинать?

— У нас дома, — сказала Джина. — Там и вам хватит.

— Так что, вечером-то все в силе? — осведомилась домработница. — Идете гулять?

Жан не шелохнулся. Жак поморщился, но сразу же с собой совладал. Домработница, как всегда, с недовольным видом ждала ответа.

— Не знаю, — ответила Сара.

— Я так и думала, было бы хорошо все же знать, чего вы хотите.

— Я скажу вам чуть позже.

— Да дело не в этом, просто утром сказали, что пойдете гулять, а теперь это самое…

— Но я, по всей видимости, вернусь.

— Это уж слишком! — воскликнула домработница.

Жак глядел на нее в упор. Неожиданно он сказал:

— Каждый может поменять планы. Вас предупредят.

Домработница взяла малыша за руку, пожала плечами и направилась к дому Люди. Но, не пройдя и нескольких метров, она вернулась.

— Если вы снова вдруг передумаете, можете отыскать меня у мадам Люди.

— Договорились, — ответила Сара.

— Этим вечером я бы с радостью покаталась на катере, — как ни в чем не бывало сказала Диана.

— Ночью на море волны, — ответил Жан, — правда, не такие сильные…

— Вот тебе на! — сказал Жак. — Мне казалось, морские приключения тебе надоели.

Все остальные опять говорили, что отпуск не удался, и высказывали предположения, можно ли еще что-нибудь предпринять.

— Я лично считаю, — сказал Люди, — выходит так скверно, потому что мы все делаем слишком поздно — ужинаем слишком поздно, играем в шары слишком поздно. Поэтому так тяжело вставать по утрам, и купаться мы идем слишком поздно, и потом все по новой…

— Наверное, — задумчиво сказала Диана, — но что в жизни бывает вовремя? И что значит вовремя просыпаться?

— Поужинаем сегодня пораньше, — объявила Джина, — откроем новую эру. Если хочешь, конечно, — она обратилась к Люди.

Они ушли. Гости уже принялись за еду. Жан, как обычно, сидел один за столиком сбоку. В меню опять были бульон и жареная рыба. Все в молчании пили бульон. Жак тоже пил. И Жан тоже. Потом подали жареную рыбу. Жак долго на нее смотрел, потом отставил тарелку на край стола.

— Нет. Хватит. Не могу больше.

— Я тоже, — сказала Диана.

Жак вновь взял тарелку и поднял ее над столом. Руки у него дрожали. Он позвал владельца отеля.

— Не стоит кидать это на пол, — произнесла Сара.

— Пожалуй.

Пришел владелец отеля. Он был огромных размеров, с отупевшим лицом.

— Можете забрать вашу рыбу. Я больше не могу ее видеть.

— Если хотите, есть яйца и эскалоп.

— Тогда яйца и эскалоп. И то и другое.

Владелец, забрав рыбу, ушел, но тотчас вернулся.

— Забыл сказать, дополнительные блюда у нас по двойной цене.

— Да хоть по тройной, — сказал Жак, рассмеявшись, — мне все равно.

Жан тоже не притронулся к рыбе. Закурив, он подождал, пока владелец отеля отнесет рыбу на кухню, а потом тоже его позвал.

— Извините, но, правда… я тоже больше не могу есть рыбу. Я возьму эскалоп и яйца.

— И то и другое?

— Да. Что угодно, только не основное меню.

Жак обернулся. Они улыбнулись друг другу. Остальные постояльцы уже съели рыбу. Немного неуверенно, владелец отеля призвал их в свидетели.

— Но ведь на море едут как раз для того, чтобы отведать рыбы, вкусной и свежей рыбы? Я в этом году что-то не понимаю клиентов.

— Да хоть и на море, это не важно, — воскликнул один из постояльцев, — никто не может все время есть одну рыбу. Она нам всем уже надоела.

Хозяин ретировался на кухню. Жак, засмеявшись, повернулся к Жану.

— Любому терпению приходит конец, — сказал он.

— Да.

Все засмеялись. Диана тоже. Наклонившись к Саре, она сказала:

— Забавно, все платят, даже не заглядывая в меню. Жак, браво!

— Видишь, надо только проявить фантазию.

Постояльцы принялись обсуждать, какой это скверный отель, какой скверный у отеля владелец. Никто не спорил. И предмет разговоров быстро сменился. Заговорили о скверном отпуске. О жаре. Об отпуске в прошлом году, об отпуске в следующем, который, несомненно, будет гораздо лучше. Обсуждали моря и горы, говорили о холоде и жаре, куда можно поехать с детьми и куда их лучше не брать. Каждый знал потрясающие места, где можно прекрасно провести время, но никто не говорил, почему туда не поехал. Все находили естественным, что оставались здесь или даже приехали сюда снова. Диана принялась сравнивать отпуск хороший и скучный. Можно ли назвать отпуск скучным, или он просто не удался? Он не удался, однако он не такой уж и скучный, решили почти все, за исключением одной женщины. О жаре говорили, что выносить ее невозможно, она отнимала все время. Получалось, что претерпевание зноя превращалось в занятие. Жара и стужа сильно разнились. Жара вызывала мысли об отдыхе, холод — нет. Вызванная зноем тоска, страх перед солнцем, по словам Дианы, ощущались как будто бы реже, нежели такие же чувства, соотнесенные с холодом, однако на деле они оказывались более изнуряющими. Жара не располагала к работе, она связывалась исключительно с отдыхом, в то время как холод был, вероятно, более плодотворен, принуждал к действию. Зимой у людей возникали самые разнообразные мысли. Летом же проглядывала подлинная людская природа. Так что человеческое поведение оказывалось более значимым не зимой, а летом. На солнце характеры раскрывались и окружающие легко могли это заметить. У каждого относительно отпуска имелись свои воззрения. Кто-то считал, что можно обойтись без него. Другие полагали, что это неотъемлемая часть жизни. В городах нервы порой не выдерживают. С этим все были согласны — жить везде тяжело. Зашла речь о городах, в которых, собственно, так и жили, о городах, в которых хотелось бы жить, о столицах, провинции, мегаполисах, об их достоинствах и недостатках. Каждый говорил о своем городе с очевидной тоской, словно рассказывал об изгнании. Однако каждый дорожил своим образом жизни и был готов свидетельствовать, что все не так уж и плохо.

Сара, Диана, Жак и Жан говорили мало. За исключением сцены с рыбой, ужин проходил спокойно, как всегда. Джина и Люди вернулись довольно быстро. Общая беседа еще не закончилась. Люди сразу присоединился. Он сказал, что хотел бы жить в огромной столице, в настоящем мегаполисе, это была мечта всей его жизни. Джина сказала, что подобные речи ей ненавистны, поскольку они ни к чему не ведут, и что партия в шары сейчас гораздо важнее, она просто умирает от желания начать поскорее. Другие, не особо спеша, согласились. Произвольная смена настроений Джины порой раздражала. Настало время, когда одни шли играть, а другие спешили на танцы. С разницей в несколько минут на двух берегах зазвучала музыка. На этой стороне, ближе к ним играла Blue Moon, на той — какая-то незнакомая мелодия. Жан посмотрел на Сару, как вор. Все встали из-за столов. Остался сидеть только Жан. Жак, немного поколебавшись, к нему подошел.

— Пойдете играть в шары?

Они оказались лицом к лицу.

— Я устал, не хочется.

— Вам лучше поспать, — воскликнула Джина. — В первые дни всегда так, завтра будет получше.

— Мне бы хотелось, чтобы вы пошли с нами, — сказал Люди, — но, раз вы устали…

— И мне бы хотелось, — сказал Жак доверительным голосом.

Диана внимательно наблюдала за Жаком.

— Он прекрасно знает, как мы были бы рады, — сказала Диана, — не надо настаивать.

— Извините, — сказал Жан, — я еще собираюсь на танцы на том берегу.

— Хорошая мысль, — воскликнул Люди. Он вынужденно рассмеялся. — Девушки там симпатичнее, это уж точно. Даже не знаю, как так получается…

— Так что же, — сказал Жак, — настаивать бесполезно?

— Извините. К тому же, завтра надо пораньше встать.

Я тоже планирую небольшую поездку.

Возникла пауза. Жак по-прежнему стоял рядом с ним.

— Жаль, — наконец произнес Люди, — что и вам здесь не нравится.

— Через несколько дней я вернусь за катером. А пока могу оставить его вам, если хотите. — Он улыбнулся Люди. — Я покажу, как управлять.

— Нет, мне нравятся прогулки в компании, а в одиночестве — увольте.

— А мне и одной бы понравилось, — сказала Джина.

Люди, казалось, не слышал.

— Даже в последний вечер не хотите пойти? — спросил Жак.

— Нет. Извините.

По дороге к площадке группа распалась. Жак в одиночестве пошел впереди. Диана, окликнув, догнала его. Сара несколько минут шла одна. Затем потихоньку, как кот, к ней подобрался Люди.

— Ты все еще на меня в обиде? — мягко спросил он.

— За то, что ты сказал, что я злая?

— Да.

— И ничем не интересуюсь?

— Да. Я сердился. Жак сказал, что передал тебе эти слова, поскольку тоже был в гневе. Я очень теперь сожалею.

— Нет. Несколько дней я обижалась, хотя понимала, что ты был прав. Но теперь я не обижаюсь.

— Почему ты говоришь, что я был прав? Ты еще сердишься?

— Нет, я правда немного злая. Человек ведь все про себя знает.

— Это правда, — задумчиво произнес Люди, — чуточку злая. Но ведь все такие. Я такой. Жак тоже.

— Я злее, чем Жак.

— Как Джина?

— Не знаю.

— Почему все злые?

Сара не ответила.

— Знаешь, — продолжил Люди, — может, все свирепеют от долгой любви. В золотой тюрьме великого чувства. Ничто не сковывает сильнее. А, когда человек скован и заперт, он начинает звереть — любой, даже самый хороший.

— Наверное. Но ты должен все же меня любить, я ведь знаю, что злая.

— Ты моя девочка! — Люди сжал ее в объятиях. — Я всегда буду тебя любить!

— Будет ужасно, если разлюбишь.

— Я всегда буду любить вас — тебя и Жака. Всю жизнь. Я люблю вас так сильно, что порой мне кажется, только благодаря вам я и познал дружбу. — Он задумался. — И с вашей же помощью я пришел к выводу, что люди, у которых нету друзей, — как, например, у нас, — просто калеки. Мне уже надоели разговоры о злости, — сказал Люди. — Неужели нельзя обойтись без них?

— Полагаю, тут ничего не поделаешь. — Сменив тон, Сара спросила: — Ты заметил, какая Джина сегодня довольная?

— Заметил.

— Как бы мне хотелось, чтобы она изменилась! Чтобы она была такой постоянно!

— Кто знает, что будет дальше? — задумавшись, воскликнул Люди. — Ты ее осуждаешь?

— Да. Но я всегда буду ее защищать.

— Знаю. Я так же к ней отношусь. Но я, наверное, обращаюсь с ней несколько грубо. — Люди задумался. — Слушай, мне кажется, этот Жан как-то переменился. Сказал, что устал, а сам собрался на танцы. Зачем тогда говорить, что устал?

— Если ты устал, не обязательно сразу ложиться спать.

— И все же, меня бы расстроило, если бы он на нас обиделся. Может, Жак прав и Жан немного… Как бы сказать? От нас отличается. Может, его не особо интересуют политические проблемы. Мне он кажется очень милым, с ним все не так, как с другими. Мне он понравился.

— С ним, правда, все по-другому.

Люди украдкой на нее посмотрел.

— Жак строг к людям. Во всяком случае, к Жану, я так считаю.

— Я думаю, он ему тоже понравился.

— Как бы то ни было, они разговаривают, может, немного странно, но разговаривают.

— Именно.

— А ты с Жаном поладила?

— Да.

Люди непринужденно добавил:

— Мне кажется, ты лучше ладишь с людьми, чем Жак, потому что… не знаю… может, тебе легче дается общение.

— Наверное, но не всегда.

Они остановились достать сигареты и закурили.

— Не люблю, когда ты грустишь, — сказал Люди.

— Я хотела кое-что с тобой обсудить.

— Нет, не надо со мной ничего обсуждать, — он вдруг пошел быстрее, потом остановился и взял Сару под руку. — Маленькая моя Сара, пожалуйста, не грусти.

— Я не грущу.

— Может быть, тебе лучше отправиться в путешествие с Дианой и Жаком?

— Может быть.

Опустив голову, он пошел дальше. Он любил Джину особой, беспримерной любовью. Чужие противоречивые желания, разногласия его расстраивали.

— Я хотел сказать… — он говорил с трудом, медленно, — то, что ты рассказала мне вечером, — не знаю, почему, меня напугало. Я потом думал об этом, и мне было страшно.

— Ты о чем?

— О том, что ты говорила про слова и про горечь. Ты говорила, можно сделать такое, что будет равняться словам и избавит от злобы и горечи, помнишь?

— Не стоит бояться, когда кто-то что-либо объясняет.

Они прошли еще немного. Люди сильнее сжал ее руку.

— Я хотел сказать… что отдал бы кучу людей, тысячу всяких типов… лишь бы избавить Жака от боли. Хотел тебе это сказать. Такой вот я негодяй. — Он подождал. — А ты бы отдала?

— Конечно.

Они пришли. Как и накануне, все спорили, кто в какой команде. Как и накануне, Сара отказалась играть и большинство сочло это естественным. Джина взяла Жака в свою команду. Диану тоже. И Жак, и Диана не особо хотели играть, но все же решили участвовать.

Жак бросал первым. Он был на площадке один, целился, на его красивом лице легли тени. Жара ему шла. Ему точно стоило сюда приехать. Саре показалось, они давно друг с другом не говорили.

Перед тем как уйти, она долго ждала, пока сделают броски все остальные и Жак прицелится во второй раз. Настал черед Жака. Диана и Джина, наблюдая, стояли по обе стороны от него. Их команда проигрывала. Жак бросил, выбив три шара команды Люди. Диана и Джина радостно закричали. У Жака оставалось еще два броска. Сара поднялась со скамейки и вышла за ограждение. Оказавшись на дороге, она обернулась, Жак смотрел на пустую скамейку. Джина бранилась, чтобы он скорее бросал. Он сделал еще бросок. Теперь на скамейку смотрел только Люди.

Паромщик оказался на месте, лежал на дне лодки. Разговаривал с двумя молодыми людьми, которые накануне жаловались, что нет танцев.

— Видите, — сказал паромщик, — в конце концов танцплощадки открыли.

— Если их закрывать каждый раз, когда в деревне кто-нибудь умирает… — начал один из юношей.

Паромщик принялся объяснять, что это была не обычная смерть, погибший был не из местных, он стал жертвой войны, поэтому в коммуне и объявили траур. Молодые люди расспрашивали о танцах на том берегу. Много ли там девушек?

— Говорят, туда приходит больше народа, там веселее.

— А что с музыкой?

— Ее и здесь слышно, вроде все то же самое, нет?

Они и правда могли в этом убедиться.

— А вы собираетесь на ту сторону? — обратился паромщик к Саре.

— Нет, — ответила Сара, — уже слишком поздно.

— Вы никогда не ходите на ту танцплощадку.

— Просто все время о ней забываем.

Они уплыли. Сара спустилась вдоль берега. Наверху, в горах, штормовые лампы уже не мерцали. Всех, наверное, сморил сон. Последняя ночь перед тем, как они увезут останки погибшего сына. Старуха, наверное, не уснула, или едва задремала, чувствуя неотступную боль, ощущая едкий запах пожара, среди почерневших от взрыва камней. Невозможно было представить себе эту старуху, воображение было над ней не властно. Мир вокруг жил своей жизнью. Берега реки оставались пустынны. Одни были на танцах. Другие, воспользовавшись ночной прохладой, катались на лодках. Огонь в горах продвинулся еще дальше. Его отблески обагряли ровную поверхность воды. В деревне говорили только об этом. Река была восхитительна. Отраженный от моря свет освещал ее до далеких излучин, и все сверкало, как на диком востоке. Это было красивое место, стоившее того, чтобы провести здесь отпуск. Но лето казалось невероятно тяжким. Долина на другом берегу также была напитана ночной свежестью, простертая в бесстыдном своем плодородии. На западе ее обступала белая линия пляжа. И плотная масса кукурузных полей была уже не различима.

Жак пришел, когда паром еще не вернулся. Он не сразу ее увидел. Он устремился к пристани и смотрел на поля кукурузы у берега моря.

Она направилась обратно по берегу и подошла к нему. Он отшатнулся, словно до смерти перепуганный.

— Здравствуй.

— Здравствуй.

— Ты ждешь паром?

— Нет, не жду. Собираюсь идти домой.

Он опустился на землю. В мерцании отраженного света она заметила, что глаза у него закрыты. Отойдя на шаг, она вновь посмотрела на реку. Он встал и подошел.

— Это было не так уж и важно. Я хотела взять у тебя небольшой отпуск.

— Я знаю. Ты можешь взять этот отпуск.

Не говоря ни слова, они посмотрели на реку. Паром направлялся обратно.

— Можешь его взять.

На дороге беззвучно, как кот, появился Люди.

— Если хочешь, можем отправиться в Пестум.

— Если хочешь, — помолчав, сказал он.

К ним подошел Люди.

— Добрый вечер. Не знаю почему, мне стало очень скучно.

— Мы говорили о том, чтобы ненадолго отправиться в Пестум, — сказала Сара.

— В Пестуме очень красиво, — сказал Люди.

— Можешь поехать с нами, — предложил Жак. — Побываем в Тарквинии.

Сара едва могла узнать его голос. Жак говорил на пределе сил.

— Тарквиния — отличная мысль, — воскликнул Люди. — Увидите лошадок на этрусских могилах. Они так прекрасны, не знаю даже, с чем и сравнить.

— Ты можешь их нам показать, — сказал Жак.

Люди почесал затылок.

— Я сейчас не очень хочу путешествовать, хотя жалко, конечно. Экскурсоводы лошадок не показывают, могилы вдали от города.

— Но мы можем взять Джину, — предложил Жак, — в машине есть место.

— Она не захочет, — покачав головой, ответил Люди, — ни за что, ты просто ее не знаешь… Придумает что угодно, отыщет любой предлог, лишь бы не ехать.

— Я могу с ней поговорить.

— Нет, — воскликнул Люди. — Мне бы хотелось увидеть их вместе с ней. Но я не должен думать об этом. Нужно перестать фантазировать, что мы могли бы увидеть что-либо вместе. Следует думать только о том, что я способен увидеть один, без нее. Полагаю, однажды получится.

Паром подошел, и им уже нечего было сказать о Тарквинии. Из лодки выбрались две страшно веселые девушки.

— Еще обсудим, — сказал Жак, — вместе с Джиной.

— Если хочешь, — ответил Люди. Он обратился к Саре. — Пойдем поиграем.

— Она хочет домой, — сказал Жак.

Она немного прошла с ними до сухого платана, о котором кто-то говорил, что его сгубила отнюдь не щебенка.

— Мне пора возвращаться, — сказала она, — хватит…

Люди постоял в нерешительности, потом сказал Жаку:

— Мы немного пройдемся, а потом я присоединюсь к тебе, сыграем.

— Я тоже теперь не хочу, — сказал Жак.

— Тогда можем по стаканчику, все втроем.

— Если хочешь.

— Я не могу, — произнесла Сара. — Я хотела кое о чем попросить Люди. В кафе на другом берегу меня ждет Жан, пусть он съездит туда и скажет, что ждать не стоит.

Люди не ответил. Опустив голову, он уставился на дорогу.

— Не стоит обижать его, — произнес Жак.

Люди не отвечал и не поднимал головы.

— Ступай, — сказал Жак, — я подожду возле отеля.

— Я домой, — сказала Сара.

Жак пошел под навес возле отеля. Сара осталась с Люди.

— Ты действительно хочешь, чтобы я съездил?

— Да, обязательно.

— Я не смогу объяснить.

— Не нужно ничего объяснять, ему достаточно будет тебя увидеть, и все станет ясно.

— Ты очень хотела с ним встретиться?

— Это не так уж и важно, я даже его не знаю.

— Ну, тогда я поехал. — Он пошел по пристани, но вернулся. — В любви отпуска не бывает. Любовь проживают целиком, вместе с тоской и всем прочим, уйти в отпуск тут невозможно. — Он говорил, отведя взгляд, повернувшись к реке. — Это и есть любовь. Укрыться от нее невозможно. Как невозможно укрыться от жизни со всей ее красотой, дерьмом и печалью.

Паромщик ждал. Люди был единственным пассажиром.

— Если остановитесь в Тарквинии, — продолжил Люди, — я с вами. — Слегка наигранно, он добавил: — Экскурсоводы ведь ленятся, они не покажут лошадок. А, если вы их не увидите, не стоит и ехать.

— Может, Джина поедет с нами.

— Может. Но не надо ее принуждать.

— Да, не надо.

— Она тоже имеет право быть злой. Понимаешь?

— Я понимаю.

— Но я столько ей уже говорил об этих лошадках, может быть, она все же поедет.

— Я спрошу ее утром на пляже.

— Так будет лучше. Я к Жану… А ты… домой?

— Да, домой.

— Хорошо.

Он прыгнул в лодку. Сара постояла еще немного, смотря на Жака, пившего кампари в одиночестве под навесом отеля, и потом ушла.

Домработница лежала в кровати, но еще не спала.

— Во дела! Так я и знала!

Сара опустилась на край кровати и закурила. Домработница удивилась, но никак не прокомментировала.

— Знаете, как бывает, — ответила Сара. — Утром хочется одного, собираешься вечером танцевать, но приходит вечер и… Так бывает.

— Понимаю.

— Кстати, вы в курсе, что завтра утром они уезжают?

— Она подписала?

— Да, подписала.

— Бедняжка, — воскликнула домработница. — Как это все ужасно. Но, и правда, им лучше уехать, в конце-то концов, ведь просто невозможно дышать, это постоянно сидит в голове… даже вчера на танцах, все только об этом и думали.

Она встала и начала причесываться. Сара, сидя на краю кровати, наблюдала.

— А как он обрадуется, — сказала она, улыбаясь себе в зеркало.

Она побежала в ванную. Сара пошла проведать ребенка. Окно было закрыто. Она распахнула его. Легла у кровати на прохладный каменный пол. И принялась опять рассказывать малышу, что когда-нибудь они снова отправятся в отпуск, и там будет ветрено и по ночам свежо. Она надеялась, что скоро начнется дождь, и с этой надеждой, уже очень поздно, уснула.