Лучшая в мире повесть о первой любви

Все персонажи, события и диалоги — не более, чем плод авторского воображения и не имеют отношения к реальности. Любое сходство с реальностью является совершенно случайным.

«…А дальше — это главное — похоже на тебя в долгом пути я заплету волосы лентой,

И не способный на покой я знак подам тебе рукой,

Прощаясь с тобой, как будто с легендой.

Прольются все слова как дождь,

И там, где ты меня не ждёшь,

Ночные ветры принесут тебе прохладу.

На наших лицах без ответа лишь только отблески рассвета того, где ты меня не ждёшь».

Би-2 и Чичерина, «Мой рок-н-ролл».

1

— Может, вы всё-таки что-нибудь закажете? — официант подошёл к моему столику уже в шестой раз, раздражённо повысив тон.

— Стакан воды, если можно, — уныло отвечаю я (уныло лишь потому, что на нормальный заказ мне просто не хватает денег). На мои слова парнишка лишь недовольно фыркает. Напоследок он одаривает меня полным презрения взглядом и с невероятно важным видом уходит.

В этом кафе мне холодно до самых костей, если, конечно, не глубже — хотя я, вообще-то, зашла сюда погреться. На маленьком столике, ножки которого обклеены жвачкой всевозможных цветов, лежит мой любимый зелёный блокнот — в нём-то и должны сложиться стихи, рассказ, статья или хоть что-нибудь. Да только вот в этом кафе мне не пишется. На ум приходит незамысловатая игра слов — в кафе без кофе. Может, и правда не пишется без него?

За окном играют солнечными зайчиками зеркала, выстроившиеся в ряд вдоль дороги — их много, разных размеров и форм зеркала стоят и ждут, когда кто-нибудь заберёт их с собой. По обыкновению этого не случится — и потому вечером они все упадут, одно за другим, в попытке разбиться. Но не смогут. И утром добродушный смотритель заново расставит их небольшим лабиринтом вдоль дороги, пообещав, что всё ещё сбудется. И ни одно из них, как ни крути, не разобьётся.

Я отвлекаюсь от своих мыслей, когда входная дверь открывается, и меня окликает, перекрикивая звон колокольчика, Балерина. Я не оборачиваясь машу ей рукой, и лишь когда слышу, как дверь закрывается, смотрю в её сторону.

Балерина заходит медленно — так грациозно и так плавно, что все сидящие в кафе люди невольно обращают на неё внимание. Она словно летит — тонкая и изящная, невесомо шагает в сторону моего столика, садится напротив и смотрит на меня в упор своими бездонными голубыми глазами.

— Опять прогуливаешь, — говорит она серьёзным тоном. Я едва сдерживаюсь, чтобы не засмеяться. Отмечаю про себя, какая она красивая, и молчу — мне нечего говорить этой красоте.

Подходит официант и ставит передо мной стакан воды. Балерина уверенно говорит ему:

— Два американо, пожалуйста.

Официант удовлетворённо кивает и уходит, одарив перед этим Балерину лучезарной улыбкой. Сегодня у Балерины есть деньги, как, в прочем, и всегда. А у меня их, как обычно, не водится.

— Ты так и будешь молчать? — не выдерживает она, тяжело вздыхая и прикусывая тоненькую нижнюю губу. Воздевает бровки и улыбается сама себе — нежно, с толикой грусти. Ну и раздражения, само собой.

— А что, — выдаю, наконец, — я должна тебе говорить?

Балерина переводит взгляд на меня — я невольно глазами рыскаю по её идеальному, фарфоровому будто личику, пытаюсь найти рефлекторно хотя бы один изъян, но, как обычно, не могу.

— Дорогая моя, — говорит, качая головой, Балерина, — у тебя экзамены через два с половиной месяца. Ты школу оканчиваешь, понимаешь? Зачем тебе эти…

— Можно тебя слепить?

Балерина недоумённо смотрит на меня. Просьба звучит неожиданно, грубо, резко. Я ухмыляюсь — а разве выходило когда-нибудь у меня иначе?

Официант приносит кофе, и заодно — тарелку с шоколадным пирожным, украшенным какими-то цветочками. Тарелку он ставит рядом с Балериной.

— Комплемент для прекрасной дамы, — улыбается официант и указывает на пузатого мужчину, устроившемуся у окна. Поймав взгляд Балерины, мужчина весело улыбается и даже машет ей рукой. Балерине, в прочем, плевать.

— Будешь? — Балерина смотрит в мою сторону, я лишь отрицательно мотаю головой. Тогда она обращается к официанту, как обычно громко и чётко произнося слова:

— Уберите это убожество с глаз долой.

Официант удивлённо таращится на нас, искоса поглядывая на пузатого мужчину:

— Что мне с этим делать?

— Ну, — Балерина пожимает плечами, и взгляд её становится таким презрительным, что, я уверена, официант от зависти готов лопнуть, — оставьте в качестве подвешенного кофе, например. Мне до этого дела нет.

Официант кивает, и, краснея от недовольного взгляда мужчины за столиком у окна, уносит пирожное, которому теперь осталось лишь дождаться своего часа.

— А можешь и меня подвесить? Скажем, за шею, — пытаюсь съязвить я. Не выходит. Балерина ухмыляется с таким презрением, что я невольно вжимаюсь в стул, чувствуя себя, как мышь в лапах кота.

— Ну так что, — пытаясь перевести тему, говорю я, — можно тебя слепить?

Балерина сокрушённо качает головой, смеётся:

— Двоечница несчастная.

— Счастливая, — поправляю её я, — пошли уже отсюда. Меня тошнит от этого места.

— Теперь ясно, почему ты пишешь именно здесь.

— Да иди ты к чёрту.

— Ты вроде уже пригласила меня, нет?

Залпом Балерина осушает свою кружку, смотрит на меня в упор.

— Пей, — говорит строго.

— Не буду.

— Это не просьба.

— У меня нет денег.

— У тебя никогда их нет.

— Ты меня не купишь, — раздражаюсь.

— Я всё могу купить, — улыбается Балерина. Человек, не знающий её, сказал бы, что улыбается она по-доброму.

— Я не всё. Меня не можешь.

— Да тебя просто так отдадут.

— Я не буду пить, — твёрдо, смело. Будто не я это говорю вообще.

Балерина ухмыляется и берёт в руки предназначенную мне чашку, выливает её содержимое прямо на стол. Со стеклянной столешницы на пол стекают капли, образуют замысловатые пятна и узоры. Слышно, как начинают шептаться люди.

— Боже мой! — удивлённо вскрикивает официант.

— Лучше бы выпила, — как бы в укор говорит мне Балерина. Я мысленно посылаю её куда подальше — вслух не выходит. Слишком она красивая, когда становится строгой.

Балерина откладывает чашку в сторону. Затем она оставляет на столе несколько пятитысячных купюр, встаёт и направляется к выходу. Я почти сразу следую её примеру.

Над нашими головами звенит колокольчик.

— Есть охота, — говорит, обращаясь к нам, сидящий у входа в кафе бомж, — девочки, купите чего-нить пожевать…

Балерина разворачивается и заходит обратно в кафе. Я наблюдаю за офигевшим (иначе, честное слово, не скажешь, разве что матом) лицом бомжа, слушаю шёпот посетителей кафе, звучащий, как и любое осуждение, громче любого крика. Через минуту ровно Балерина выходит и протягивает бомжу пластиковый контейнер.

— Там пирожное, — говорит она, — шоколадное. И кусок бутерброда.

Бомж открывает контейнер и веселеет, меняется в лице. Глаза его начинают блестеть.

— Спасибо, — улыбается мужчина, вроде даже молиться начинает. Балерина уже не слышит — и как только я осознаю, что она удалилась от кафе шагов на десять, я тут же бегу за ней.

В кафе мне не пишется без кофе, определённо. Но так даже лучше.

— Неплохо тут у тебя, — не без презрения, но искренне говорит Балерина. Снимает водолазную маску, стряхивает с ног капли воды и налипшие на коленки водоросли. Оценивающе смотрит на незамысловатое убранство, снимает обувь, откладывает в сторону. Она у меня дома в первый раз — и это отчасти странно, ведь я к ней хожу с завидной частотой.

— Уютно, — не найдя, видимо, иного комплемента, заключает она. Я смотрю на Балерину и вижу, что она в этой грязной квартирке лишняя — как хрупкая китайская ваза какой-нибудь там эпохи в подземном переходе на Чорсу.

— Проходи, — говорю, стаскивая свои кеды, — на балкон. Я чай поставлю пока.

Я вешаю маски на крючок, пристроившийся над обувной полкой. Балерина без труда находит дорогу — ещё бы, заблудиться в такой маленькой квартирке сложно даже тому, кто ни разу в ней не был. Я иду на кухню, наливаю воду в чайник, ставлю на плиту. Слышу, как в ванной включается вода — Балерина моет руки, конечно. А потом слышу, как скрипит пол под её шагами, и понимаю, что она идёт в мастерскую. Проверяю, остался ли суп на вечер, и убедившись, что остался, иду наконец к Балерине.

Ей особого приглашения не нужно — она уже разобралась, что в маленькой мастерской к чему. Самодельный мольберт, два табурета, куча красок, холстов и кистей, да забитый скульптурами шкаф — и дураку несложно понять, где сидеть натурщику, а где мастеру. А Балерина, к слову, и не дура вовсе, вопреки всем стереотипам о красивых девушках, да и ко всему прочему, блондинках.

— Здесь прямо пахнет творчеством и идеями, — говорит она, и хрен поймёшь по её тону, с сарказмом или абсолютно серьёзно.

Между нами с Балериной на большой ровной доске лежат пакеты гипса и цинквейса, миска с водой, мыло, масло, пластилин, куча ножей и лопаточек, проволока для каркаса, полимерная глина, в общем, всё, что я сумела купить за последние пару месяцев.

Я натягиваю на себя старый, поношенный фартук — у нас с моей старшей сестрой один на двоих — и подхожу к Балерине.

— Можно распустить твои волосы? — и, не дожидаясь ответа, так и поступаю. Мягкими волнами спадают её волосы на тоненькие её плечи. Я трогаю шершавыми, загрубевшими пальцами её лицо — она не сопротивляется, будто привыкла уже. Я ощупываю щёки, губы, нос, закрыв глаза — и понимаю, что готова лепить её целую вечность. Но у меня на лепку не более четырёх часов — это ещё в случае, если Балерина сможет сидеть так долго. Точнее, стоять — табурет для натурщиков летит к чертям (красиво я окрестила угол комнатки, а?), и Балерина становится в позу: выпрямляется вся, как струна, задирает ногу за спиной и вытягивает руки в разные стороны.

— Это называется «арабеск», — поясняет мне она.

Я киваю, хотя и знаю, что вряд ли запомню это странное слово. Вместить вечность в четыре часа — задача вполне посильная, если ты художник. Только нужно работать быстро и не думать лишнего.

А потому я приступаю незамедлительно. Без форм, каркасов и прочего — просто сажусь за пластилин и начинаю. Задаю сероватому комку форму, освобождаю его от лишнего — постепенно, не спеша. Балерина не двигается, словно сама стала скульптурой. За окнами в листьях скачут причудливые тени, которые ближе к ночи обретут материальность — дикие существа, дикие, которых каждый видел лишь краем глаза, но всё же видел. Балерина смотрит на эти тени, а они, я уверена, смотрят на неё — ведь иначе почему они уже которую минуту прыгают по одной ветке?

Закипает чайник. Я объявляю маленький перерыв и бегу снимать его с плиты, перед этим взглянув на свою натуру. Балерине, кажется, наплевать вообще — опускает ногу, как ни в чём не бывало, усаживается на подоконник. Тени разбегаются по веткам, прячась в листве. Балерина смеётся, машет в окно рукой. Вытаскивает из кармана брюк сигареты и зажигалку, затягивается, вся расслабленная и лёгкая. Будто не устала совсем.

Я завариваю зелёный чай, возвращаюсь с чайником на балкон. Наливаю в свою чашку и чашку сестры, которые постоянно стоят тут, протягиваю одну Балерине.

— Я не буду пить, — говорит Балерина, специально делая свой голос тоньше, — меня ты не купишь.

Я смеюсь — хрипло, громко и не стесняясь.

— За тебя я и гроша не отдала бы, — хмыкаю в конце концов. И, конечно же, это не ложь — при надобности я бы Балерину просто-напросто выкрала.

У Балерины тонкий характер и такие же тонкие кости; выпирающий холмиками позвоночник наощупь остёр, как тысяча лезвий. Тонкие запястья её будто выписаны льдом, как и её тонкие ключицы, тонкая шея — Балерина вся до безумия тонкая. Лепить её — сплошное удовольствие, которое не хочется прекращать.

Получается она у меня не особо похожей — но сходства находятся. Это радует. Раньше я не могла слепить даже ровный шар, теперь осмеливаюсь лепить людей — и у меня, что самое интересное, получается. Пусть не идеально, но в этом, вроде бы, и заключается прелесть искусства?

Леплю я её до темноты, и прерываюсь лишь тогда, когда мне звонит моя сестра.

— Встреть меня пожалуйста минут через пятнадцать, я с сумками, — говорит мне она, и я отвечаю, что да, обязательно встречу.

— Закругляемся, — говорю я Балерине. И мы выходим — надеваем водолазные маски, плывём вниз по ступеням, кое-как уворачиваясь от назойливых морских звёзд. Когда мы оказываемся на улице, Балерина отдаёт мне свою маску — я вешаю маски в наш почтовый ящик, мы с минуту стоим возле двери, и, когда море на нас высыхает, идём дальше. Балерина идёт со мной, держа обеими руками пластилиновую себя (похожую-непохожую на оригинал), а я иду рядом, вдыхая полной грудью холодный воздух.

Нам навстречу идёт высокий светловолосый парень — и внезапно останавливается прямо напротив нас. Свет фонаря создаёт вокруг него какое-то невесомое, магическое свечение.

Фальшивый белый свет, просочившийся в настоящий солнечный оттенок рыжих его волос.

— Ну и ну, — протягивает он, глядя на Балерину, — какими судьбами?

— Да так, — смеётся она, — гуляю.

Голос у него — приятный и тихий, плавный, не то, что у Балерины, проглотившей фабрику микрофонов. Он, улыбаясь, переводит взгляд на меня — в темноте невозможно определить цвет его глаз, но мне почему-то кажется, что они у него особенные.

— Ах да, — будто бы случайно вспомнив обо мне, говорит Балерина, — я тут гуляю с талантливейшим скульптором нашего времени. На, полюбуйся.

И с этими словами она протягивает пареньку фигурку. Он улыбается. Что-то внутри меня будто переворачивается, стоит мне взглянуть краем глаза на эту белозубую улыбку, на это лицо, окаймлённое веснушками.

Он волшебный, этот человек. И это чувствуется сразу, как чувствуется по утрам касание лучей солнца к пальцам и щекам. Это ощущается в движении его ресниц, в его запахе, восточном запахе сандала, жареных орехов и костров. Безумно сильное волшебство.

— И вправду, талантливо.

Сказав это, он представился, мне приходится представиться тоже, и даже пожать ему руку. Голос у меня меняется от непонятно откуда взявшегося волнения, а его имя, честное слово, ему совсем не идёт. У волшебных людей должны быть волшебные имена, такие, какие не забудешь. И я нарекаю его Ангелом про себя — слишком светлыми кажутся мне чёрные омуты его глаз.

С ними я расхожусь быстро — говорить нам нечего, да и им по пути. Минут пять на остановке я жду сестру — и когда она выходит из автобуса, я сразу же понимаю, что она очень устала.

— Вот, — обняв меня, говорит сестра, и протягивает мне папку с кучей справок и бумаг. Я радуюсь — результаты обследования хорошие, даже очень.

Подняв папку высоко над головой, чтобы не намочить, я поднимаюсь в квартиру, сестра плывёт следом. Дома я разогреваю сестре последнюю порцию супа, думая про себя о том, как наверное больно стеклу, которое хочет, но не может разбиться.