Луна и Смерть

Масличная равнина

распахивает веер,

запахивает веер.

Над порослью масличной

склонилось небо низко,

и льются темным ливнем

холодные светила.

На берегу канала

дрожат тростник и сумрак,

а третий – серый ветер.

Полным-полны маслины

тоскливых птичьих криков.

О, бедных пленниц стая!

Играет тьма ночная

их длинными хвостами.

Начинается

плач гитары.

Разбивается

чаша утра.

Начинается

плач гитары.

О, не жди от нее

молчанья,

не проси у нее

молчанья!

Неустанно

гитара плачет,

как вода по каналам – плачет,

как ветра над снегами – плачет,

не моли ее о молчанье!

Так плачет закат о рассвете,

так плачет стрела без цели,

так песок раскаленный плачет

о прохладной красе камелий.

Так прощается с жизнью птица

под угрозой змеиного жала.

О, гитара,

бедная жертва

пяти проворных кинжалов!

Крик полукружьем

от склона

до склона пролег.

Черною радугой

стянут

сиреневый вечер.

Ай!

По струнам ветров

полоснул

исполинский смычок.

Ай!

(Цыгане в пещерах

затеплили свечи.)

Ай!

Слушай, сын, тишину —

эту мертвую зыбь тишины,

где идут отголоски ко дну.

Тишину,

где немеют сердца,

где не смеют

поднять лица.

Бьется о смуглые плечи

бабочек черная стая.

Белые змеи тумана

след заметают.

И небо земное

над млечной землею.

Идет она пленницей ритма,

который настичь невозможно,

с тоскою в серебряном сердце,

с кинжалом в серебряных ножнах.

Куда ты несешь, сигирийя,

агонию певчего тела?

Какой ты луне завещала

печаль олеандров и мела?

И небо земное

над млечной землею.

Дети глядят

на дальний закат.

Свечи погасли,

и слепые юницы

к луне обращают лица,

и возносятся ветром

спирали печали.

Горы глядят

на дальний закат.

Прорытые временем

лабиринты —

исчезли.

Пустыня —

осталась.

Немолчное сердце —

источник желаний —

иссякло.

Пустыня —

осталась.

Закатное марево

и поцелуи —

пропали.

Пустыня —

осталась.

Умолкло, заглохло,

остыло, иссякло,

исчезло.

Пустыня —

осталась.

Земля сухая,

земля немая

в ночи

без края.

(Ветер в садах,

ветер в горах.)

Земля —

старей

страдания

и свечей.

Земля

глубинной мглы.

Земля

безглазой смерти,

каленой стрелы.

(Ветер полей.

Дрожь тополей.)

На темени горном,

на темени голом —

часовня.

В жемчужные воды

столетние никнут

маслины.

Расходятся люди в плащах,

а на башне

вращается флюгер.

Вращается денно,

вращается нощно,

вращается вечно.

О, где-то затерянное селенье

в моей Андалузии

слезной…

Кинжал,

в жилах кровь леденя,

входит в сердце – как плуг,

взрезающий землю.

Нет.

Не вонзайте его в меня.

Нет.

Кинжал —

словно луч раскаленного дня

пламенит

глубины ущелий.

Нет

Не вонзайте его в меня.

Нет.

Вечер, фонарь,

ветра шквал,

и – в сердце

кинжал.

Улица —

как струна,

дрожит в напряженье она,

дрожит,

от жалящей боли черна.

Всюду,

что бы ни увидал,

вижу: в сердце

кинжал.

Крик расстилает по ветру

Тень кипариса.

(Один я хочу остаться

и разрыдаться.)

Все порушено в мире.

Осталось только безмолвие.

(Один я хочу остаться

и разрыдаться.)

А ночной горизонт

искусан кострами.

(Я ведь сказал: один

я хочу остаться

и разрыдаться.)

Мертвый, на улице он лежал,

с кинжалом в груди.

Никто из прохожих его не знал.

Как дрожит фонарь на ветру,

Боже!

Никак не может унять он

дрожи.

Холод рассвета скользнул по лицу.

Но никто не решился

закрыть глаза мертвецу.

Мертвый, на улице он лежал,

да, с кинжалом в груди,

нет, никто из прохожих его не знал.

Под покрывалом темным

ей кажется мир ничтожным,

а сердце – таким огромным.

Под покрывалом темным.

Ей кажется безответным

и вздох и крик, унесенный

неумолимым ветром.

Под покрывалом темным.

Балкон распахнулся в дали,

и небеса балконом

текли и в зарю впадали.

Ай айяйяй,

под покрывалом темным!

Протяжны рыдания

в гулкой пещере.

(Свинцовое

тонет в багряном.)

Цыган вспоминает

дороги кочевий.

(Зубцы крепостей

за туманом.)

А звуки и веки —

что вскрытые вены.

(Черное

тонет в багряном.)

И в золоте слёз

расплываются стены.

(И золото

тонет в багряном.)

Ни ты и ни я, право слово,

не жаждали

встретиться снова.

Ты… почему, ты знаешь сама.

Я… я страстно влюбился в другую.

Одолевай

дорогу крутую.

Остались следы от гвоздей

на ладонях моих.

Неужели же ты

не увидела их?

Никогда не смотри назад,

тревожить покой твой не стану;

лучше, как я,

святому молись Каэтану,

чтобы ни ты и ни я, право слово,

не жаждали

встретиться снова.

Звон колокольный

в рассветной прохладе, —

слышен и в Кордове он,

и в Гранаде.

Светлые слезы Андалусии, —

видят их девушки

в утренней сини.

И среди гор,

и у моря

в низине.

Юбки мелькают,

стучат каблучки,

ритм солеа́, —

улица светом

вся залита.

Звон колокольный

в рассветной прохладе, —

слышен и в Кордове он,

и в Гранаде.

Дорогами глухими

идут они в Севилью.

К тебе, Гвадалквивир.

Плащи за их плечами —

как сломанные крылья.

О, мой Гвадалквивир!

Из дальних стран печали

идут они веками.

К тебе, Гвадалквивир.

И входят в лабиринты

любви, стекла и камня.

О, мой Гвадалквивир!

Светляк и фонарик,

свеча и лампада…

Окно золотистое

в сумерках сада

колышет

крестов силуэты.

Светляк и фонарик,

свеча и лампада.

Созвездье

севильской саэты.

Севилья – башенка

в зазубренной короне.

Севилья ранит.

Ко́рдова хоронит.

Севилья ловит медленные ритмы,

и, раздробясь о каменные грани,

свиваются они, как лабиринты,

как лозы на костре.

Севилья ранит.

Ее равнина, звонкая от зноя,

как тетива натянутая, стонет

под вечно улетающей стрелою

Гвадалквивира.

Ко́рдова хоронит.